Александр Николаевич Радищев и его замыслы политического переустройства России

В ойна за независимость Северной Америки 1775–1783 гг. и политикоправовое оформление федеративной Американской республики, а также начавшаяся вскоре Великая французская революция встретили живой отклик в среде русской дворянской интеллигенции. Начальник Петербургской таможни Александр Николаевич Радищев, который еще в юные годы, обучаясь в Лейпцигском университете, увлеченно штудировал труды французских просветителей, горячо приветствовал победу американской революции. Последняя вдохновила его на написание оды «Вольность» (1783) и конструирование планов перехода России к республиканскому образу правления. В оде «Вольность» Радищев предрекал свержение и казнь царя-деспота – «преступника» и «мучителя», отнявшего у народа его священные права и обреченного идти «на плаху» на глазах ликующих народов [Радищев 1978: 193-194].

Радищев похвалил «злодея» Кромвеля, который хотя и разрушил «твердь свободы», но сначала все-таки отомстил королю за порабощение народа («Карла на суде казнил»), и славил Вашингтона – «воина непоколебимого», чей «вождь – свобода» [Радищев 1978: 196, 200]. Предсказывая неизбежное падение монархии и переход к республиканскому правлению, он изображал грядущее народовластие в виде бурного «веча», которое «престол чугунный разрушает» и «законом строит твердь природы» [Радищев 1978: 196-197].

Но торжество народовластия отнюдь не предотвращало, а наоборот, влекло за собой, по мнению автора оды, последующий распад страны и сопряженные с ним бедствия. Правда, Радищев возлагал вину за будущую катастрофу на старый деспотический режим и надеялся на то, что расчленение великой державы приведет к умиротворению ее народов и установлению дружеских отношений между разными частями бывшего государства. Говоря о разрушении «союза» и крушении общего «закона», автор оды предсказывал, что «блюсти всяк будет свою часть». Эта катастрофа породит новые небольшие страны – «возникнут малые светила», которые «незыблемы свои кормила украсят дружества венцом», но одновременно истребят остатки былой деспотической государственности – «волка хищного задавят, что чтил слепец своим отцом» [Радищев 1978: 205].

Впрочем, через несколько лет в знаменитой книге «Путешествие из

Петербурга в Москву» (1790), навеянной первыми событиями Великой французской революции, Радищев отрекся от своей недавней радикальной концепции. Он отказывался от собственной свободолюбивой оды, приписав авторство «товарищу», с которым, согласно сюжету, обедал в тверском трактире [Радищев 1978: 141-144]. Свои былые пророчества о «малых светилах» автор откомментировал сухо и безучастно, охарактеризовав их как «прорицания о будущем жребии отечества, которое разделится на части, и тем скорее, чем будет пространнее. Но время еще не пришло». Радищев также отмежевался от мечтаний о развале страны, заметив, что, хотя и не успел высказать автору, все-таки имел «неприятное на стихи его возражение» [Радищев 1978: 152, 153]. Поправевший первый русский революционер искал мирные средства обретения «вольности». Он уповал на благие перемены во внутреннем устройстве в силу успехов «просвещения» и подчеркивал, что свобода и законность не уничтожают, а укрепляют государственную власть. Такую компромиссную программу, состоявшую главным образом в обеспечении свободы слова и печати, Радищев почти слово в слово заимствовал из трактата умеренного немецкого философа-просветителя И. Гердера «О влиянии правительства на науки и наук на правительство» (1780) [Herder 1982: 239-340] и вложил ее в уста еще одного персонажа, встреченного в Торжке: «Исправление может только совершиться просвещением. ‹…› Чем государство основательнее в своих правилах, чем стройнее, светлее и тверже оно само в себе, тем менее может оно позыбнуться и стрястися от дуновения каждого мнения, от каждой насмешки разъяренного писателя; тем более благоволит оно в свободе мыслей и в свободе писаний. ‹…› Правитель государства да будет беспристрастен во мнениях, дабы мог объяти мнения всех и оные в государстве своем дозволять, просвещать и наклонять к общему добру» [Радищев 1978: 118].

Начавшаяся во Франции революция вызвала у Радищева настороженную реакцию. Памятуя, какой свирепой была французская цензура «до перемены 1789 года», он заметил, что наступившая «вольность» не привела к отмене цензуры, а лишь переподчинила ее «народному собранию», которое повело себя «самодержавно, как доселе их государь», и ополчилось на неугодного «сочинителя». Таковым оказался якобинец Ж.-П. Марат – издатель газеты «Друг народа». Его книга с резкой критикой в адрес Национального собрания должна была изыматься, автору грозила тюрьма. Прежде в парижской крепости-тюрьме Бастилии томились политические заключенные – по словам Радищева, «несчастные, дерзнувшие охуждать хищность министров и их распутство». Теперь приходилось сожалеть, что Франция и после недавней «перемены» не стала свободной страной: «О Франция! ты еще хождаешь близ Бастильских пропастей» [Радищев 1978: 134-136]. Автор «Путешествия…» воочию убедился, что не только монархическая власть, но и революционная власть «народа» может ущемлять народные права. Впрочем, развязка данного сюжета останется далеко за рамками радищевского повествования.

Отвергая всякий произвол, как монархический, так и революционный, Радищев вложил в уста крестицкого дворянина слова в защиту верховенства закона и признание обязательности его исполнения, даже если это закон абсолютистской монархии: «Закон, каков ни худ, есть связь общества. И если бы сам государь велел тебе нарушить закон, не повинуйся ему. ‹…› Да уничтожит закон, яко же нарушение оного повелевает, тогда повинуйся, ибо в России государь есть источник законов» [Радищев 1978: 77].

Итак, зная пороки современного ему общественного устройства, литератор и мыслитель тем не менее призывал воздержаться от попрания старых, даже крайне несовершенных политико-правовых норм до их легальной замены новыми. Ненавидя крепостное право и гневно протестуя против дикого помещичьего произвола, Радищев все-таки шел по пути отказа от радикальных замыслов разрушения российской имперской государственности в пользу дальнейшего развития просвещения и обеспечения верховенства закона во всех сферах жизни общества. Правда, ни декларируемое в «Путешествии…» законопослушание, ни отказ от замыслов уничтожения самодержавия вкупе с созданием на месте империи целого ряда небольших новых государств не спасли Радищева от гнева Екатерины II. «Бунтовщик, хуже Пугачева», – так нарекла императрица строптивого писателя, а затем сурово покарала его за вольнодумную лирику и масонские связи. В именном указе Сенату от 4 сентября 1790 г. «О наказании коллежского советника Радищева…» говорилось, что тот «оказался в преступлении противу присяги его и должности подданного, изданием книги под названием: Путешествие из Петербурга в Москву, наполненной самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общественный, умаляющими должное ко властям уважение, стремящимися к тому, чтоб произвести в народе негодование противу начальников и начальства, и наконец оскорбительными и неистовыми изражениями противу сана и власти Царской». Смертный приговор Радищеву, вынесенный Палатой уголовных дел Санкт-Петербургской губернии, был признан заслуженным, но заменялся лишением чинов, знаков ордена Св. Владимира, дворянского титула и 10-летней ссылкой в Илимский острог1. Следует отметить, что в основу обвинений были положены прежние изречения Радищева из оды «Вольность». Ода прилагалась к тексту «Путешествия…», но автор книги решительно оспаривал свои же прежние замыслы. В итоге, Радищев стал жертвой несчастного стечения обстоятельств.

Тем временем в царской семье рос свой «бунтовщик». Старший внук императрицы великий князь Александр Павлович (будущий император Александр I) с легкой руки воспитателя швейцарца Ф. Лагарпа стал в юности убежденным республиканцем. Идеи просветителей Лагарп излагал своему питомцу в их радикально-демократическом – руссоистском – варианте. Но никакого наказания за это не последовало. Екатерина Великая верила республиканцу Лагарпу и благоволила к нему намного больше, нежели к законопослушному, но лично ей не знакомому «бунтовщику» Радищеву. Узнав от бдительных доносчиков из числа придворных о чрезмерно «либеральных» высказываниях Лагарпа и его связях с единомышленниками на родине и во Франции, она с беспримерным благодушием выказала воспитателю любимых внуков свою искреннюю личную симпатию. «Месье, – произнесла императрица, – будьте якобинцем, республиканцем, всем, кем вам заблагорассудится; я полагаю, что вы честный человек, этого мне достаточно» [Ляшенко 2014: 48-49].