Анализ феномена «гибридной войны» в аспектах западной парадигмы обеспечения безопасности государств

Наиболее активно феномен «гибридные войны» стал обсуждаться с началом украинского кризиса 2013‒2014 гг., а после 2022 г. технологии «гибридной войны» вошли во все наставления и стратегические планы западных государств. «Гибридная война» стала не только самостоятельной проблемой военной безопасности России, но и составной частью широкого комплекса всех стран Запада в аспекте враждебного внешнего воздействия против Российской Федерации.

Цель исследования ‒ выявление технологий «гибридной войны».

Задачи исследования:

• •    проведение анализа по зарождению данного феномена в мировой политике;

• •    исследование различных форм проявления войны в современных условиях.

Новизной исследования является то, что на основе выявленных фактов сделан вывод: «гибридная война» является целенаправленной, спланированной политикой западных государств против России.

Теоретическую и методологическую базу исследования составляют материалы зарубежных и отечественных ученых, применение системного подхода и политического контент-анализа.

Еще в 2013 г., в самом начале украинского кризиса, стороны – Россия и Запад – столкнулись с существенными различиями в подходах к его возникновению и в трактовках происходящих событий. Каждая из сторон обвиняла другую, что в итоге привело к существенным препятствиям, в том числе к отсутствию итогов саммита Россия ‒ ЕС 28 января 2014 г. Чем дальше развивался кризис, тем существеннее становились расхождения в позициях России и стран Запада: они проявлялись не только в пропагандистском ключе, но и в политико-правовом, поскольку стороны по-разному оценивали законность вооруженного переворота в Киеве 22 февраля 2014 г. и легитимность пришедших к власти политических сил. Воссоединение Крыма с Россией и последующее «русское восстание» на Донбассе усугубили конфликт между РФ и Западом: США и европейские страны расценили это как деструктивные действия России и приняли решение «наказать» ее за предполагаемое нарушение международных норм. Тем временем новое руководство Украины, пришедшее к власти при помощи стран Запада, выбрало исключительно антироссийский и антирусский путь развития. Одним из ключевых его инструментов стало формирование в глобальном информационном поле нарратива о том, что агрессором является Россия, а жертвой ее действий – Украина. Это было сделано одновременно как при поддержке стран Запада, так и для того, чтобы как можно сильнее развести их и Россию «по разные стороны баррикад», предотвратив любую возможность выработки компромисса. В этих целях мнимая угроза России была гипертрофирована и расширена не только на территорию Украины, но и на соседние страны НАТО (Булавина, Новосельский, 2023).

Поддерживаемые европейскими (и особенно восточноевропейскими) странами новые украинские власти в качестве основного внешнеполитического тезиса выбрали утверждение о якобы серьезной угрозе странам НАТО со стороны России, единственным препятствием в реализации которой является Украина. Соответственно, по такой логике, чтобы защититься от России, государствам альянса необходимо оказывать всестороннюю поддержку Киеву. Для этого, в контексте анти-российской политики, с весны 2014 г. активно начал «вбрасываться» нарратив о проводимой Россией «гибридной войне» против всех стран Запада. С одной стороны, это становилось своего рода теоретическим обоснованием необходимости «скоординированного» ответа России, а с другой ‒ обосновывало последующие действия новых украинских властей, которые тем самым старались оправдать агрессивную политику после вооруженного переворота.

Понятие «гибридная война» уходит корнями в военные и политические круги США, которые начали активно применять технологии «гибридной войны» в начале 2000-х гг. Это стало следствием использования новых асимметричных действий противника, которые не предусматривали применение военной силы (Белозеров, Соловьев, 2015; Булавина, Новосельский, 2025; Цыганков, 2015). «Гибридный» характер такой войны был обусловлен одновременным воздействием страны-агрессора сразу на несколько областей жизнедеятельности государства: политическую, экономическую, информационную, энергетическую, социально-психологическую и киберпространство при использовании комбинированных военных и гражданских ресурсов.

Изначально концепт «гибридной войны» понимался как сочетание боевых действий и информационного противостояния, которое было не самостоятельной, а вспомогательной функцией (Fridman, 2018). Также исследователи полагали, что «гибридные войны» могут быть инструментом в рамках политической конкуренции между государствами, особенно в современный период перехода к новому мировому порядку1.

Что касается подхода США непосредственно к России, то изначально в рамках «гибридной войны» наша страна рассматривалась как объект (страна-жертва) применения, например, спецслужбы Запада на Северном Кавказе вели антироссийскую деятельность, в ходе которой противник и курирующие его иностранные государства применяли ряд «гибридных» методов. Однако позже, с началом украинского конфликта и присоединения Крыма к России весной 2014 г., на нашу страну на Западе взглянули по-другому. Россию в контексте украинского конфликта рассмотрел аналитик Я. Берзиньш из Латвии в одной из своих работ 2014 г. (Bērziņš, 2014). По его мнению, которое было основано на выступлении начальника генерального штаба РФ В. Герасимова в феврале 2013 г.2, Россия в своей военной стратегии большое внимание уделяет информационно-психологической составляющей, которая должна воздействовать как на вооруженные силы противника, так и на его гражданское население. При подобном подходе возможно минимизировать последствия столкновения с противником и способствовать государственному перевороту не военными методами, а посредством задействования гражданского общества. Согласно Берзиньшу, подобная война, не имеющая четкого начала и завершения, планируется Россией против стран Запада для подрыва их традиционных ценностей, культуры и политической системы. Особенно латышский автор опасался за реализацию подобного подхода России в отношении Латвии: там, по его мнению, Россия могла применить не только сугубо информационно-психологическое воздействие, но и последующие широкомасштабные подрывные мероприятия в различных сферах, установление бесполетной зоны, десантные операции и в конце концов полный захват территории страны.

Практически одновременно тезис о возможной реализации Россией технологий «гибридной войны» озвучил в 2014 г. отставной генерал и член парламента Нидерландов Франк ван Каппен3. По его мнению, Россия использовала возможности «гибридной войны» против Украины вместо открытого применения вооруженных сил, а значит, может применить аналогичные методы и в отношении стран НАТО. Россия, по сути, была обвинена в том, что является хорошим учеником. Указанные заявления стали своего рода «спусковым крючком» для целого ряда публикаций западных авторов, которые прямо обвиняли Россию в применении методики и технологий «гибридной войны» на Украине, в рамках которой там якобы действовали «прокси-силы», не связанные с армией и спецслужбами России, а также в активной культурно-идеологической программе, которую Россия будто бы вела против Украины в ходе крымской операции.

Практически в это же время указанные нарративы были подхвачены официальными лицами и политическими деятелями на Украине. Так, 20 мая 2014 г. и. о. секретаря СНБО Украины А. Парубий заявил, что Россия ведет против Украины «гибридную войну»4. Немногим позже этот тезис озвучил и глава СБУ В. Наливайченко, добавив, что «против Украины используется православие»5.

Следует также отметить и еще один отличительный фактор таких политических взглядов со стороны западной элиты: с учетом того, что «гибридная война» фактически становилась синонимичной российской внешней политике, она приобрела негативную трактовку в интерпретации представителей Запада, поскольку ее рассматривали исключительно как политику противоправную и деструктивную, оказывающую негативное влияние практически на все области общественной и государственной жизни с одной единственной целью – разрушить основные институты и системы страны-мишени. При этом справедливым будет указать, что в рамках применения термина «гибридная война» страны Запада проявляли двойные стандарты, транслируя тезис о том, что раз такой тип войны проводит Россия, то он априори является недемократическим и направленным на борьбу с демократиями. Такой подход, безусловно, был выбран целенаправленно, поскольку, во-первых, формировал в обществе соответствующее психологическое неприятие к стране, которая способна на ее проведение, а во-вторых, позволял в качестве ответных мер применять крайне широкий спектр инструментов, не опасаясь порицания со стороны своего общества и мирового сообщества.

В 2014 г. с приходом к власти П.А. Порошенко Украина фактически провозгласила антирос-сийскую политическую линию официальной. Она также вынесла вопрос о «российской агрессии» на повестку международных институтов, в том числе НАТО. Под «агрессией» подразумевалась агрессия «гибридная».

В этот же период в странах НАТО все чаще признают, что в рамках построения системы безопасности необходимо учитывать «гибридные» методы войны. Такая активная риторика имела целью внушение населению европейских стран страха перед агрессией, а то и прямым вторжением со стороны России, равно как и оправдание финансовой и военной помощи, которая широким потоком хлынула на Украину.

Демонизация России в западном политико-информационном пространстве, с которой наша страна сталкивается наиболее активно последние несколько лет, началась в 2014 г. Своего рода информационная накачка со стороны высокопоставленных чиновников НАТО способствовала тому, что тема «гибридных» угроз стала для Североатлантического альянса одним из предметов внимательного изучения. Так, в п. 13 декларации саммита НАТО от 2014 г. отмечалось: «Мы сделаем так, чтобы НАТО была способна эффективно преодолевать конкретные вызовы, возникающие в связи с угрозами гибридной войны, при ведении которой применяется широкий ряд тесно взаимосвязанных открытых и скрытных военных, военизированных и гражданских мер. Принципиально важно, чтобы у Североатлантического союза были инструменты и процедуры, необходимые для эффективного сдерживания угроз гибридной войны и реагирования на них, а также потенциалы для усиления войск (сил) государств. Сюда также входит усиление стратегических коммуникаций, разработка сценариев учений в свете гибридных угроз и укрепление координации между НАТО и другими организациями в соответствии с принятыми решениями с тем, чтобы улучшить обмен информацией, политические консультации и координацию на уровне секретариатов (штабов). Мы приветствуем создание в Латвии аккредитованного НАТО Центра передового опыта по стратегическим коммуникациям, который является значительным вкладом в усилия НАТО в данной области. Мы поручили вести обзор работы по гибридной войне наряду с осуществлением Плана действий по обеспечению готовности»1.

Таким образом, документ НАТО прямо признавал не только факт ведения «гибридных» угроз, но и необходимость противостоять им, причем военными методами2. Тем самым, как можно констатировать, произошло официальное введение рассматриваемого термина в международно-политический оборот, а также началось активное научно-аналитическое исследование по теме введения «гибридных» методов борьбы и противостояния им. При этом понятие «гибридная война» стало не только трактоваться как элемент «объективной политической реальности», но и как постоянная характеристика отношений Запада и России, подобно тому, как в XX в. характеризовалось понятие «холодная война».

Маховик поиска «фактов» реализации Россией методов «гибридной войны» отразился на масштабных научно-аналитических изысканиях по этой теме. С 2014 г. количество изданных публикаций по «гибридной войне» исчисляется сотнями. Множество аналитических публикаций и постоянная политическая риторика фактически не оставляли западным обывателям возможности для критического мышления: в общественном мнении целенаправленно формировался образ «России-агрессора», угрожающего не только Украине, но и всему Западу. В западном экспертном дискурсе логичные и разумные точки зрения также существуют, но их количество не влияет на общую оценку якобы исходящей от России угрозы, которая была активно сформирована. Попытка ряда западных авторов донести посыл о том, что Россия не является агрессором, а страны НАТО, особенно Прибалтика, не станут жертвами атаки, фактически не стала успешной на фоне активно предлагаемых инициатив по борьбе с российской «гибридной угрозой» военными и невоенными методами наряду с попытками НАТО запугать Россию жесткой ответной реакцией (A Civil-Military Response to Hybrid Threats…, 2018; Takacs, 2017).

Внешняя политика России не носила ревизионистского характера, направленного на изменение баланса сил в пользу РФ, и не руководствуется задачей подрыва западного политического сообщества. В стратегическом мышлении политического руководства России традиционно фиксировалась тенденция к сохранению статус-кво (Истомин, 2020). Вплоть до последних лет Россия на официальном уровне неоднократно предлагала Западу формирование справедливого военно-политического сосуществования, при котором должны учитываться интересы всех сторон и не допускаться дисбаланс в военной сфере. Однако, как мы знаем, Запад во главе с США такой подход не устраивал.

С учетом регулярно звучащих со стороны стран Запада обвинений России в якобы ведении «гибридной войны», это понятие стало актуальным и для политико-военных кругов нашей страны, причем под ним понимается и нынешнее состояние отношений России и Запада1, и подходы в военной сфере2.

Согласно подходу начальника Генштаба Вооруженных Сил РФ генерала армии В. Гераси-мова3 (2016), под «гибридной войной» следует понимать форму противостояний между странами, хотя автор и отмечал, что использование этого понятия как устоявшегося пока преждевременно.

Как представляется, страны Запада достаточно внимательно следили за тем, как и кто в российской военно-политической сфере использует понятие «гибридная война», и наблюдаются ли со стороны России попытки дистанцироваться от своей в нее вовлеченности, в чем ее обвинял Запад. Учитывая то, что в российской академической среде такие обвинения были восприняты несерьезно, а научно-аналитические материалы на данную тему были некритичными, многие представители военно-политических кругов западных стран лишь усилили соответствующую риторику в адрес России.

Таким образом, на формирование нарратива о якобы применяемых Россией «гибридных» методах влияли именно авторы Запада, а соответствующий информационный контент начал активно формироваться с весны 2014 г. Он подкреплял тезисы о «российской агрессии на Украине», способствовал консолидации западного общества по двум ключевым направлениям: наращивание финансовой и военной помощи Украине для «отражения агрессии», а также усиление финансирования западного военно-промышленного комплекса в целях подготовки к отражению потенциальной угрозы со стороны России. Основными странами, с самого начала активно работающими над «разгоном» соответствующей антироссийской информационной волны, стали страны Балтии, Польша, Великобритания и Украина. Формируемый ими контент во многом основывался на вымышленных или измененных тезисах о внешней политике России, однако складывалась ситуация, при которой количество фактически определяло качество. То есть в условиях огромного массива информации, транслирующей одинаковый смысловой посыл, рядовые граждане стран Европы воспринимали получаемые данные как объективные и правильные, вероятно, руководствуясь лишь одним вопросом: «Не могут же обманывать сразу все источники?».

Соответственно, применение тезиса о российской «гибридной войне» придало западным пропагандистским нарративам дополнительный вес. Он явился своего рода фундаментом новых отношений России и стран Запада, в которых РФ представлялась последними в качестве однозначной угрозы и объекта для военного и иного противостояния. Обширность концепта «гибридной войны» позволяла западным лидерам свободно обвинять Россию, прикрываясь лишь таинственной и зачастую непонятной «гибридной» угрозой, не приводя при этом конкретных доказательств внешнего деструктивного воздействия, которое можно было увязать с Россией или российским обществом. Фактически такой угрозой объявлялись законные и вполне конструктивные «мягкосиловые» действия России, аналогичные тем, которые применяют, например, США. И в ответ на такие действия посредством разжигания в обществе паники относительно мнимой российской «гибридной» угрозы страны Запада давали себе карт-бланш в применении любых мер противодействия.

Особенностью в подходе Запада стало объединение под общим названием «российская информационная угроза» трех разнородных явлений:

• ‒    кибератак, осуществляемых исключительно в технической сфере и направленных на подрыв работы соответствующей инфраструктуры;

• ‒    дезинформации, представляющей собой целенаправленное искажение данных в целях принятия противником неверных политических решений;

• ‒    пропаганды, оказывающей информационно-психологическое воздействие на население страны-мишени.

Такая широкая трактовка методов информационного противоборства, соединенных в конструкт «гибридной войны», позволяла называть фактически любое действие России в рамках проводимой ею политики «мягкой силы» агрессией.

По мнению множества западных авторов, ключевым инструментом в тотальной информационной войне России выступают ее СМИ, тесно сотрудничающие с государственными структурами России. В частности, функционирующий в Восточной Европе «Спутник» обвинялся в «систематическом непропорциональном освещении» информации.

Таким образом, методы информационной манипуляции, которые традиционно были присущи политике стран Запада, судя по активной антироссийской риторике, были отнесены к информационной войне и пропаганде, которой необходимо противодействовать всеми доступными способами (Paul, Matthews, 2016). Некоторые публикации западных авторов достигали такой степени абсурда, что сопоставляли действия России с действиями запрещенного в РФ террористического «Исламского государства» (ИГИЛ1), аргументируя это тем, что обе стороны якобы проводили информационные операции (Wither, 2016). В погоне за публикацией наиболее дерзкого и агрессивного материала некоторые авторы совершенно отрывались от реальности и благоразумности, стараясь представить Россию как угрозу невероятных масштабов. В частности, тезис о вмешательстве России в выборы президента США начал рассматриваться ими с точки зрения уязвимости западных демократий перед деструктивным внешним воздействием со стороны России. Европейские исследования почти одновременно с американскими также начали активно публиковать материалы о попытках вмешательства Москвы во внутренние дела стран Европы, о поддержке ею оппозиционных официальным властям европейских политических сил, о том, что она ведет масштабную пропаганду на территории Европы благодаря подконтрольным ей СМИ в целях изменить политический курс европейских стран и повлиять на их внутриполитические процессы (в Голландии, Франции, Великобритании, Германии ‒ в 2017 г. и в Швеции ‒ в 2018 г.)2 (Brattberg, Maurer, 2018).

Общий нарратив европейских публикаций на тему «информационных атак» России можно свести к тезису о том, что Москва превратила киберпространство в поле противостояния с Западом, причем проявила себя в этой сфере крайне эффективно, совершив с 2007 по 2017 г. не менее 32 кибератак (Limonier, Audinet, 2017; Limonier, Gerard, 2017; Nocetti, 2018).

Ряд работ был посвящен вопросу «информационного сопротивления» на примере Украины3 (Pasitselska, 2017). Общий смысл озвученных в них предложений сводился к необходимости использования всех методов борьбы: от прямых репрессий и запретов на «неправильные» СМИ и альтернативную точку зрения до рекомендаций по фактическому навязыванию собственных нарративов через различные медиаресурсы и соцсети. В этом контексте можно отметить выпущенный корпорацией RAND «методический сборник» по противодействию российской пропаганде в соцсе-тях4. Аналогичный документ от Атлантического совета, изданный в 2018 г., в свою очередь, настоятельно советовал основать «Коалицию по борьбе с дезинформацией», которая будет включать представителей правительства и неправительственных сил, начнет заниматься формированием современных эффективных методов защиты от «информационных атак», в том числе в сети Интернет, и подготовкой рекомендаций по противодействию будущим «гибридным» угрозам странам Запада со стороны недемократических государств 5.

В этот период, после 2016 г., тезис о «российской информационной и гибридной угрозе» стал абсолютным мейнстримом в западных СМИ и научно-аналитических публикациях, а попытки представить иную точку зрения становились все более редкими и практически сразу клеймились как «пророссийская пропаганда». Материалы, которые все же выходили в это время, пытались проанализировать эффективность «информационных» атак на ситуацию «на земле» и, как правило, приходили к выводу, что истерия, раздуваемая на Западе по поводу российской угрозы, искусственно создана и не соответствует действительности, поскольку кибератаки вряд ли могут привести к значимым геополитическим результатам.

Среди основных методов противодействия «информационной угрозе» России Западом предлагались: активное противодействие «русской пропаганде» в соцсетях, в том числе посредством финансирования «независимых журналистов» и различных неправительственных структур, связанных с американскими спецслужбами и военным ведомством. Подобные связи определяли направленность медийной работы таких структур: тиражирование проамериканской и, соответственно, ан-тироссийской точки зрения. Кроме того, предлагалось ограничить или даже запретить работу российских СМИ, которые, по мнению стран Запада, являлись инструментами «пропаганды Москвы» (например, Russia Today или «Спутник»), а вместо них активнее продвигать работу таких «правдивых» русскоязычных СМИ, как «Медуза». К борьбе с «российской пропагандой» активно привлекали и элементы искусственного интеллекта в информационных поисковых системах. Например, Google программировался так, чтобы различать «правдоподобный» и «неправдоподобный» контент, при этом удаляя из первых строк результатов поиска материалы от указанных российских СМИ. Такие материалы априори считались неверными и пропагандистскими. При этом на Западе по-прежнему считали, что одной из основ общества является свобода слова и плюрализм мнений.

В результате в западной медиасфере взяли однозначный курс на обвинение целой страны в ведении «гибридной войны». Четких аргументов и доказательств, как правило, не приводилось. Тезис о «российской угрозе» строился на конструировании не всегда взаимосвязанных элементов. Например, «факты», по сути, притягивались к какому-либо событию, в котором обвиняли Россию; безобидные действия однозначно осуждались, как и те, кто пытался оппонировать, обращаясь к логике и здравому смыслу; использовался подход «аналогии», при котором отсутствие мотивов и фактов при описании одной ситуации как бы компенсировался аналогией с другой. Логика при этом была примерно такая: если Россия была виновата в событии в стране Х, то она виновата и в похожем событии в стране Y, и не важно, что нет доказательств.

Таким образом, все вышеуказанное использовалось, в первую очередь, в целях делегитимации государственной политики России по противодействию угрозам «гибридной войны» и ее стремления защищать свои национальные интересы. Рассматриваемый период с этой точки зрения был воспринят Западом как вызов, поскольку необходимо признать, что на протяжении довольно длительного времени РФ проявляла недостаточную ответную реакцию на распространение и укрепление влияния стран Запада в близких ей регионах, включая СНГ. Поэтому демонстрация Россией готовности действовать более решительно была воспринята Западом как попытка нарушения сложившегося статус-кво: он привык к формату проведения Россией политики образца 1990-х гг. и полагал, что она и дальше должна сохраняться такой. Поэтому более жесткая политика официальной Москвы вызвала во многом асимметричную реакцию в западных столицах и была названа «агрессией» и «угрозой». При этом с объективной точки зрения угрозой такой курс для стран Запада не был, поскольку даже несмотря на определенное укрепление своих позиций, Россия все же не имела настолько мощной «мягкой политики» и соответствующего широкого инструментария ее проведения, чтобы создавать реальную угрозу политическому строю стран Запада.