Aнализ южноглобализма в бразильской внешней политике: цивилизационный автономизм при Луле и Дилме (2003–2016)

Введение . Внешняя политика Бразилии исторически стремилась утвердить свою автономию в международном порядке. На протяжении различных этапов истории страны это стремление циклически отражалось в ее внешней политике, превращая дипломатическое направление в пространство, где сталкиваются логика преемственности и необходимость переосмысления, а также борьба между зависимостью и возможностью самостоятельного развития.

Формирование бразильской идентичности происходило в условиях постоянного пересечения процессов вестернизации и стремления к собственной историко-культурной самобытности. Это противоречие напрямую отражается на стратегиях международного позиционирования страны. Исходя из такого видения, в данной работе идеи Д. Рибейро1 рассматриваются в качестве концептуальной основы для построения аналитической схемы, применимой к международным отношениям и позволяющей интерпретировать внешнюю политику Бразилии в цивилизационной перспективе.

На основе этого концептуального подхода и обзора специализированной литературы мы предлагаем использовать «цивилизационный автономизм» в качестве категории анализа, которая стремится уловить повторяющиеся ориентиры внешней интеграции, связанные с формулировкой собственных путей развития, суверенитета и международного присутствия (Fonseca, 1998; Lima, 2005; Ribeiro, 1970).

Исходя из этой концепции, предлагается продемонстрировать эффективность цивилизационной схемы Д. Рибейро как интерпретативного инструмента, способного связать цивилизационную идентичность и международную интеграцию Бразилии. Данный цивилизационный подход также обусловлен новыми тенденциями во внешней политике стран-партнеров Бразилии, таких как Китай и Россия, которая позиционирует себя как автономное цивилизационное государство в своей концепции внешней политики2.

Эти процессы также согласуются с представлением БРИКС как площадки «межцивилизационного диалога» (Васильева, 2022: 332–337), что демонстрирует ограничения основного течения теории международных отношений, в значительной степени построенного «на Западе, Западом и для Запада» (Tsygankov, 2016: 14). Среди таких ограничений – хантингтоновская идея «столкновения цивилизаций» (Huntington, 2007) и предположение о неизбежном конфликте культур, а также утверждения о превосходстве и универсализме западных моделей и ценностей, например тезис о «конце истории» Ф. Фукуямы (Fukuyama, 1992). В этом контексте предлагаемое исследование также стремится содействовать диалогу между эпистемическими сообществами Бразилии и России относительно цивилизационной проблематики в международных отношениях, исходя из локальных и незападных перспектив.

Методологически применяется качественный и историко-интерпретационный подходы, позволившие сочетать в ходе работы над исследованием изучение специализированной литературы с построением «идеальных типов» (Weber, 2004), чтобы выявить устойчивые ориентационные паттерны во внешней политике, обобщенные здесь понятием «цивилизационный автономизм». Такое сочетание позволило сопоставить предварительно разработанное концептуальное основание с эмпирическими данными о внешнеполитической практике в 2003–2016 гг.

В результате мы стремимся понять, каким образом в данный период сформировалось особое понимание международного позиционирования Бразилии в цивилизационном ключе, осуществлявшееся в русле проектов автономии.

Помимо предложения цивилизационного прочтения внешней политики, целью статьи является также включение латиноамериканской социальной мысли в современную дискуссию о государствах-цивилизациях и постзападной многополярности. Мы считаем, что национальное развитие, технологический суверенитет и дипломатическая диверсификация представляют собой взаимодополняющие выражения единого исторического процесса цивилизационного самоутверждения бразильской социокультурной формации, одним из проявлений которого выступает южноглобализм.

Международная система и цивилизационный автономизм в Бразилии. С начала 2000-х гг. диверсификация партнерских отношений и региональная интеграция стали центральными инструментами бразильской внешней политики, отражая реакцию на исчерпание неолиберальных повесток и идеологическую ориентацию на Запад, характерные для 1990-х гг. Эта тенденция обнаружила себя не только в Бразилии. В ряде незападных и восходящих держав, таких как Россия, Китай и Индия, появились концепции, связывающие понимание цивилизационного возрождения как ресурса автономии и суверенитета с критикой западного статус-кво (Fiori, 2015: 44).

Акцент на суверенитете, нормативной самодетерминации и критике асимметрий глобального управления образует общую концептуальную основу стремления к автономии в странах Латинской Америки, таких как Бразилия, а также в современных дискурсах многополярности в других регионах мира, насыщенных цивилизационной проблематикой. В таком понимании многополярность не сводится лишь к перераспределению сил, она предполагает формирование самостоятельных исторических проектов, укорененных в собственных культурных и когнитивных матрицах. Для Бразилии подобный поворот отражает преемственность исторической дилеммы между ее периферийным позиционированием в мире и постоянной необходимостью поиска собственной идентичности в условиях обновленных форм глобальной зависимости (Fiori, 2015: 220–228).

В этом контексте наследие Д. Рибейро служит интеллектуальной основой для формирования предлагаемого здесь аналитического понятия бразильский «цивилизационный автономизм». В своей «Антропологии цивилизаций»1 Д. Рибейро описывает системные трансформации человеческих обществ через действие двух взаимодополняющих сил: «эволюционного ускорения» и «исторического обновления» (Ribeiro, 1970). Первое характеризует народы, способные к внутреннему реформированию своих структур и к автономному продвижению. Второе – напротив, обозначает положение тех обществ, которые включаются в мировой порядок принудительно – в условиях зависимости и подчинения.

После определения механизмов трансформации обществ Д. Рибейро смещает доминирующую интерпретацию недоразвития и отвергает представление о том, что оно является конъюнктурным отклонением, которое можно преодолеть путем имитации западных моделей модернизации. В его понимании недоразвитие выступает структурной позицией, производимой самой мировой системой и поддерживаемой систематическим присвоением избыточных ресурсов периферии центральными державами, а не переходной стадией отсталости (Ribeiro, 1970).

Проблематизируя эту системную условленность, Д. Рибейро показывает, что зависимая модернизация углубляет неравенство и блокирует автономную способность к историческому созиданию, превращая значительную часть населения во внешний, уязвимый пролетариат. Бразилия воплощает эту напряженность в особенно наглядной форме, поскольку, согласно Д. Рибейро (Ribeiro, 1970), она является результатом насильственной «этнической трансфигурации»2, сплавившей европейские, коренные и африканские матрицы в условиях неравных властных отношений. Эта история порождает двойственность: страна одновременно воспроизводит колониальные структуры доминирования и демонстрирует устойчивые импульсы к изобретению и автономному самоутверждению. Именно в столкновении сил, поддерживающих подчиненность и одновременно нацеленных на автономию, формируется бразильский «цивилизационный автономизм», предлагаемый нами как аналитический ключ к дилеммам, связанным с ее суверенной интеграцией в мировое сообщество.

Это прочтение приводит к представлению о грядущей цивилизации, в которой Бразилия является все еще формирующимся обществом, обладающим потенциалом преобразовать историческое принуждение в творческую автономию (Ribeiro, 1970). В этом процессе Д. Рибейро различает «испорченную культуру», воспроизводящую ценности и модели центральных держав, направленные на поддержание экономической эксплуатации, и «подлинную», выражающую символическое творчество, возникшее из местного и народного опыта (Ribeiro, 1970).

С точки зрения ученого, подлинная национальная эмансипация требует преодоления тенденций рефлексивной модернизации3 – изъяна периферийного положения – и движения к собственному эволюционному ускорению, утверждая себя как историческое создание, а не цивилизационную копию. Такая концепция выходит за пределы экономики или политики и предлагает целостное понимание развития как цивилизационного процесса.

Это цивилизационное толкование соотносится с идеями других классических интерпретаторов бразильского формирования.

С.Б. де Оланда в книге «Корни Бразилии» выявил устойчивость иберийских персоналистских ценностей и гибридный характер бразильской социабильности, а также их культурные последствия (Holanda, 1995).

П.Ж. Ка́йу в работе «Формирование современной Бразилии» рассматривал колонизацию как «торговое предприятие», подчиненное внешним интересам (Caio, 1961), тогда как С. Фуртаду в «Экономическом формировании Бразилии» показал структурную преемственность этой зависимости в современном недоразвитии (Furtado, 2007).

Все исследователи сходятся в выводе о том, что периферийное положение страны обусловило национальный проект, затронувший институты, государственную политику и даже культурные выражения.

В последующие десятилетия В. Бамбирра (Bambirra, 1974) расширил эту традицию, рассматривая зависимый капитализм как историческую форму подчиненной интеграции, при которой экономическое господство сопровождается технологической и культурной субординацией.

Обращение к работам Д. Рибейро позволяет перенести проблему зависимости на цивилизационный уровень. В такой аналитической структуре стремление к автономии становится прежде всего построением собственных способностей к производству знаний, смыслов и ценностей, что также соотносится с развитием других незападных держав, например, с идеей государства-цивилизации в России.

Эти интеллектуальные матрицы образуют основу того, что в данной работе предлагается обозначить как «цивилизационный автономизм», исторически проявлявшийся как во внутренней политике, так и на внешнем направлении. «Цивилизационный автономизм» понимается нами как идеальный тип в веберовском смысле (Weber, 2004), выражающий ориентацию акторов и национальных проектов, нацеленных на формирование независимого международного позиционирования, основанного на утверждении и политическом осмыслении культурной матрицы, отличной от западной традиции. Такая ориентация связывает признание этой историко-культурной специфики с расширением государственных возможностей и стремлением к большей автономии в иерархизированной мировой системе, налагающей структурные издержки на периферию. Таким образом, речь идет об интерпретационной оптике, которая, в отличие от хантингтоновского подхода (Huntington, 2007), не постулирует существование самостоятельной цивилизации, а опирается на бразильскую социальную мысль и применяется для анализа международного позиционирования в условиях системного перехода и цивилизационного самоутверждения восходящих и незападных держав.

В настоящее время цивилизационный автономизм можно выявить в стратегиях суверенного развития и южно-южного сотрудничества, которые направлены не только на расширение пространства маневра перед лицом системного центра (расположенного в евроатлантической оси), но и на утверждение себя в качестве суверенного агента, способного участвовать в формировании собственных моделей и норм. Такая аналитическая перспектива также соотносится с литературой по внешней политике Бразилии, открывая возможности для историко-темпоральных и конъюнктурных интерпретаций позиционирования страны на различных международных форумах.

С окончания холодной войны специалисты по внешней политике Бразилии выделяют две крупные ориентации: институционалистскую, нацеленную на нормативную интеграцию и независимость через объединение (Pinheiro, Lima, 2018; Saraiva, 2010), и автономистскую, отдающую приоритет диверсификации партнерств и роли стран Глобального Юга (Amorim, 2015).

Как отмечают К. Милани и Л. Пинейру (Milani, Pinheiro, 2017), национальный интерес представляет собой оспариваемую конструкцию, формируемую фрагментированными элитами, разрывающимися между стремлением к западному признанию и импульсом к автономному самоутверждению.

Л. Окунева (Окунева, 2010) подчеркивала, что латиноамериканская реакция на неолиберализм 1990-х гг. явилась следствием необходимости восстановить социальный и политический суверенитет перед лицом исключающей глобализирующей модели (Окунева, 2010).

Таким образом, южноглобализм, сформировавшийся в периоды правления Л.И. Лулы да Силвы (2003–2010) и Дилмы Русеф (2011–2016), может быть понят как практическое выражение этого нового явления самоутверждения и как поиск подлинного и автономного пути развития. В эти годы была предпринята попытка преобразовать периферийное положение в пространство политического творчества, связывая углубление суверенитета и утверждение разнообразия с проектами региональной интеграции и международной координации с другими претендентами на роль центров силы.

«Южноглобалистская» многополярность: от Лулы (2003–2010) к Дилме (2011–2016) . С приходом к власти Л.И. Лулы да Силвы в 2003 г. во внутренней и внешней политике Бразилии происходит существенный поворот. И сама страна, и Латинская Америка в целом переживали период беспрецедентных изменений, отражавших реакцию местных обществ на неолиберальные реформы 1990-х гг., когда сокращение социальных программ вызвало широкое недовольство на фоне финансовых кризисов и отсутствия ощутимых экономических результатов. В этих условиях на внутреннем направлении правительство Лулы стремилось к более сбалансированному сочетанию рыночных механизмов и требований социальной справедливости, провозглашая возвращение государства как активного экономического агента (Окунева, 2010; Cervo, 2008).

В таком контексте, по оценке А. Серво (Cervo, 2008), закрепляется концепция «логистического государства», характеризующегося координацией усилий государства, общества и рынка вокруг национальных целей развития и помещающего экономическую и технологическую автономию в центр проекта международного позиционирования.

С точки зрения внешней политики правительство Лулы, в свою очередь, сделало выбор в пользу направления Глобального Юга, сближаясь с латиноамериканскими, африканскими и азиатскими странами. В этом контексте Бразилия операционализирует концепцию «многополярности» через стремление к признанию и равноправному участию в глобальном управлении, что выражает стратегию активной автономии, сопряженную с укреплением присутствия страны в международных институтах и многосторонних форумах. Таковы, например, требования об увеличении решающего веса Бразилии и других незападных государств в международных структурах глобального управления, таких как Всемирный банк и Мировой валютный фонд (МВФ).

В представлении Лулы Бразилия выступает естественным лидером Глобального Юга, призванным защищать интересы развивающихся стран и содействовать формированию альтернатив существующему западному порядку. Внешняя политика Бразилии начинает основываться на идее о том, что страна может действовать как связующий полюс между Западом и Глобальным Югом, продвигая более справедливое глобальное управление и плюралистическую многополярную систему. Такая перспектива на практике привела к значительному усилению региональной интеграции и приоритету южно-южного сотрудничества, «для совместного обсуждения и защиты взаимосвязанных интересов этих стран перед лицом развитых государств» (Oliveira, 2012: 263).

Таким образом, Бразилия при Луле стала действовать через новые институциональные и политические форматы, оспаривавшие отдельные аспекты либерального международного порядка, возглавляемого евроатлантическим ядром, и стремившиеся расширить собственное лидерство и автономию при представлении стран Глобального Юга. Эта концепция солидарного лидерства отражала попытку «логистического государства» проецировать на международной арене эндогенную модель модернизации, в которой внутреннее развитие и внешнее позиционирование взаимно усиливали друг друга (Cervo, 2008).

Одним из таких международных институциональных форматов стал ИБАС – группа, объединяющая Индию, Бразилию и Южную Африку, созданная в 2003 г. и представлявшая собой первую конкретную попытку постзападной, нерегиональной артикуляции во внешней политике Бразилии. Деятельность организации заявляла о необходимости увеличения доли «голосов» развивающихся экономик в структурах глобального управления, чтобы более адекватно отражать новые мировые реалии.

В 2005 г. Бразилия погасила долг перед МВФ, накопленный в 1980–1990-е гг., что расширило степень автономии страны на международной арене. На символическом уровне уплата долга МВФ означала не только акт финансового суверенитета, но и утверждение Бразилии как субъекта, способного предлагать альтернативы западной ортодоксии на основе собственной автономии.

В 2008 г. была создана организация «УНАСУР» («Союз южноамериканских наций»), включавшая на момент основания 12 государств-участников1 и ставившая целью объединение региона и продвижение культурного, экономического, социального и экологического развития субконтинента. Более того, региональная интеграция рассматривалась как «решающий шаг к укреплению многосторонности и […] достижению многополярного, сбалансированного и справедливого мира»2.

Другим важным направлением внешней политики Лулы, ориентированной на укрепление многополярного мира, стало создание в 2009 г. объединения БРИКС, в которое вошли Бразилия, Россия, Индия, Китай и Южная Африка. Вскоре после своего формирования организация превратилась в значимую политическую платформу, критикующую западную – и в конечном счете американскую – гегемонию в структурах глобального управления, размещенных в Вашингтоне. Подобно тому, как ранее ИБАС, БРИКС выступал за многополярность, основанную на участии различных центров экономического, политического и цивилизационного влияния в мировых процессах принятия решений.

Наконец, в 2010 г., в последний год пребывания Лулы на посту президента Бразилии, было создано Сообщество латиноамериканских и карибских государств (СЕЛАК), что придало региональной интеграции новый импульс. Организация ставила целью продвижение политической, экономической, социальной и культурной интеграции не только Южной Америки, но и Латинской, а также стран Карибского бассейна посредством диалога между государствами-членами и выработки общих позиций по ключевым вопросам международной повестки.

На практике объединение стремилось закрепить собственное пространство политической артикуляции без участия Соединенных Штатов и Канады, тем самым усиливая по-настоящему «автономистский» характер инициативы. В «Каракасской декларации»1, принятой в 2011 г., страны-участницы СЕЛАК, например, выступали за консолидацию более демократичного и справедливого многополярного мира, свободного от «бедствия колониализма и военной оккупации»2.

Таким образом, СЕЛАК представляет собой регионализацию цивилизационного автономистского и южно-глобалистского проекта, опирающегося на латиноамериканские принципы разделенного суверенитета.

Действительно, как СЕЛАК, так и БРИКС – инициативы, возникшие в периоды первого и второго правлений Лулы (2003–2010), – сохраняли высокую значимость для внешней политики Бразилии и в годы президентства Р. Дилмы (2011–2016). И неслучайно: именно на саммите БРИКС 2014 г. в Форталезе (Бразилия) объединение объявило о создании Нового банка развития (НБР), также известного как «банк БРИКС», предназначенного для инвестиций в устойчивую инфраструктуру стран-участниц.

Неслучайно и то, что, по мнению П.Н. Батисты-младшего – исполнительного директора от Бразилии в МВФ в 2007–2015 гг. и вице-президента НБР в 2015–2017 гг., – создание «банка БРИКС» стало симптомом незавершенного, а подчас и разочаровывающего характера усилий по реформированию международной архитектуры, предпринятых после финансового кризиса 2008 г. (Batista Jr, 2019). По словам политика, НБР вообще бы не появился, «если бы Всемирный банк и МВФ проявили большую оперативность в адаптации к XXI в. и, в особенности, в необходимости открыть больше пространства для развивающихся стран» (Batista Jr, 2019).

Несмотря на внутренние трудности и политическое истощение правительства Дилмы, период 2003–2015 гг. можно охарактеризовать как наиболее продвинутый этап утверждения Бразилии в качестве автономного полюса в международной системе, объединяющего развитие, дипломатию и национальную идентичность в единый государственный проект. Однако «с кризисом, обрушившимся […] с 2015 г., международная деятельность [Бразилии] претерпела очевидную эрозию» (Batista Jr, 2019), что в итоге привело к импичменту Дилмы в 2016 г. и приходу к власти вицепрезидента М. Темера, занимавшего пост лишь два года. Вскоре после этого победа Ж. Болсонару на президентских выборах 2018 г. ознаменовала возвращение к западной парадигме во внешней политике Бразилии.

Заключение . Анализ международной миссии Бразилии через цивилизационную оптику позволяет переосмыслить структурную дилемму, пронизывающую национальное формирование, а именно напряжение между зависимостью и созиданием. Эта дуальность, укорененная в самой исторической конституции страны, отражает рассогласование между элитой, стремящейся к признанию по параметрам евроатлантической модерности, и обществом, которое, проходя через столетия культурного смешения и структурного неравенства, создало подлинные формы социальной организации и сопротивления.

Концептуальная база Д. Рибейро дает ключ к пониманию этой противоречивости, поскольку он утверждает, что Бразилия представляет собой цивилизацию в стадии становления, возникшую в результате незавершенной этнокультурной трансфигурации, чья аутентичность может проявиться лишь по мере освобождения от периферийного и зависимого положения, характерного для глобального капитализма.

С такой точки зрения многополярность предстает не просто как перераспределение иерархий силы, но и как процесс цивилизационной реорганизации, переопределяющий возможности автономии в международной системе. Бразилия, находящаяся на стыке Запада и Глобального Юга, оказывается перед выбором: либо воспроизводить логики доминирующей модерности, либо утвердиться как собственный цивилизационный полюс, способный сочетать суверенитет, разнообразие и развитие на новых исторических основаниях. Таким образом, автономия перестает быть исключительно дипломатическим принципом и превращается в цивилизационный проект, включающий создание собственных смыслов модерности и способность учреждать нормы, ценности и практики, исходящие из периферийного опыта.

Следовательно, именно Бразилии предстоит решить, останется ли она функциональной периферией западной модерности или же полностью примет свое призвание новой цивилизации, преобразовав историческую зависимость в уникальный источник вклада в формирование более справедливого многополярного мира.