Андреевский интертекст в рассказе В. Брюсова "Сестры"

В русской литературе рубежа ХIХ–ХХ вв. Л. Андреев заявил о себе как о талантливом и самобытном писателе, однако литературной элитой это было принято неоднозначно. Брюсов – корифей русской литературы и один из основоположников русского символизма – относился к Андрееву критически, что проявлялось в его противоречивых высказываниях в адрес оппонента.

Так, в статье «Русская литература за 1901 год» Брюсов называет рассказы Л. Андреева «ценным приобретением» литературы [1, с. 209]. Вместе с тем в дневниках за 1901 год демонстрирует свое пренебрежение к творчеству начинающего писателя: «Встретил на улице Чулкова, очень хвалил рассказ Л. Андреева “Стена”, но я в Андреева не верю и читать его не стану» [2, с. 105].

В сентябре 1902 года Брюсов вновь упоминает Андреева в своих дневниках, подчеркивая свое нежелание завязывать личное знакомство с начинающим писателем: «Присутствовал на одном заседании Худож. кружка. … Говорились глупости. Я молчал. Еще упорнее молчал Леонид Андреев … У него лицо газетного мастерового и длинные волосы – провинциализм. Мы не познакомились» [2, с. 124].

В обзорной статье за 1902 год Брюсов отмечает успех первого сборника Андреева, в котором особенно выделяет рассказ «Бездна». В последующих отзывах на произведения Андреева русский символист указывает на достоинства повести «Жизнь Василия Фивейского» и рассказа «Красный смех». В 1906 году в рецензии к сборнику товарищества «Знание» Брюсов дает отрицательный отклик на драму Л. Андреева «К звездам» (1905, № 5 и 1906, № 6). В письме к Г. Чулкову от 19 июня 1906 г. он называет пьесу неудавшейся, плохой вещью, сцены в которой «…мертворож-денные, ходульные, шаблонные, доказывающие, … что Андрееву не следует браться за писание драм, как и стихов» [3].

В 1908 году в статье «“Жизнь человека” в Художественном театре» Брюсов дает противоречивую характеристику Андрееву. С одной стороны, называет его талантом: «Все новые произведения Л. Андреева возбуждают внимание критики и общества. ... Надо признать, что это вполне заслуженно: Л. Андреев – талант истинный, выдающийся» [4, с. 113]. Символист хвалит молодого писателя в первую очередь за удачные рассказы, которые, по его мнению, могут «…составить богатство русской литературы» и «…имеют право если не на так называемое “бессмертие”, то на жизнь не менее долгую, чем рассказы И. Тургенева или Гюи де Мопассана» [4, с. 113]. С другой стороны, Брюсов называет

Л. Андреева человеком неумным и необразованным [4, с. 113].

О пьесе «Жизнь человека» Брюсов и вовсе отзывается отрицательно. С этого момента конфликт между писателями обостряется и сопровождается нападками друг на друга. В ответ на критические замечания Брюсова Андреев отказывается публиковать символиста в альманахе «Знание». В этот же период в письме М. Горькому от 21–22 марта 1908 г. Андреев довольно резко отзывается о своем оппоненте: «Брюсов холоден, как рассудительный покойник на двадцатиградусном морозе» [5, с. 112]. Андреев подчеркивает позерство и наигранность в поведении Брюсова, а также шаблонность в поэзии: «Он очень талантлив, но лишь там, где он аппарат для писания стихов, искусный механизм. … Там же, где он должен быть человеком, он просто скотина» [5, с. 112].

Таким образом, Брюсов признает талант Андреева, но не ставит его на один уровень с собой и другими символистами. Тем не менее, популярность Андреева, которая к 1905 году набирает силу, активная полемика вокруг его произведений, а также необычный стиль молодого писателя накладывают отпечаток и на творчество Брюсова, что особенно ярко проявляется в цикле «Земная ось» (1907) [6], в частности, в рассказе «Сестры» (1906).

Важно отметить, что Брюсов не скрывает заимствований, сделанных им во входящих в книгу произведениях, о чем пишет в предисловии к «Земной оси»: «Я сознаю, что в таких рассказах, как “Республика Южного Креста” или “Теперь, когда я проснулся…”, слишком сильно сказывается влияние Эдгара По, … что в “Сестрах” явно повторена манера Ст. Пшибышевского и т. д.» [7, c. 4]. Однако А. Блок в своей рецензии на «Земную ось» Брюсова ставит под сомнение слова автора о повторении в рассказе «Сестры» манеры Ст. Пшибышев-ского: «У Пшибышевского нет такой холодной и пристальной способности к анализу, которой обладает Брюсов» [8, с. 640]. По мнению Блока, отличительной особенностью стиля Брюсова является глубокий анализ душевных переживаний персонажей.

Этот детализированный психологизм, пугающая атмосфера полубезумия в рассказе символиста напоминает манеру Андреева, которую отмечал сам Брюсов: «У Л. Андреева есть свой стиль. Его узнаешь с первых строк без подписи. … У Л. Андреева есть умение изображать, рисовать четко, выпукло и ярко» [4, c. 113–114].

Обзор литературы

Архитектоника рассказа В. Брюсова «Сестры» отличается, по мнению ряда исследователей (Л. А. Дубинина [9], С. П. Ильев [10], С. А. Гул-лакян [11], Н. Я. Абрамович [12], В. В. Королева [13] и др.), соединением автоинтертекстуальных и «чужих» мотивов – А. П. Чехова, А. С. Пушкина,

Ф. И. Тютчева, Л. Н. Толстого, А. А. Блока, М. Метерлинка, А. Франца, С. Пшибышевского, Э. Т. А. Гофмана, Э. По и др.

На наш взгляд, важным пластом «чужого» текста в «Сестрах» В. Брюсова является андреевский текст, который восходит к таким рассказам Л. Андреева, как «Ложь» (1901), «Молчание» (1900), «Мысль» (1902), «Смех» (1901) и др. Следует отметить, что пласт андреевского интертекста завуалирован Брюсовым другими «чужими» текстами, что связано с непростыми отношениями между писателями.

Методы исследования

В статье интертекст Л. Андреева в рассказе В. Брюсова «Сестры» исследуется с помощью сравнительно-сопоставительного, интертекстуального и биографического методов анализа художественных произведений.

Результаты и дискуссия

Андреевский интертекст в рассказе Брюсова «Сестры» проявляется в сходной проблематике, которая воплощается в мотивах запретной любви и возмездии за нее («Мысль», «Бездна»), в проблеме одиночества, реализуемой в мотивах душевного опустошения и раскола личности (мотив безумия («Мысль»)), в архитектонике рассказа, который выстраивается на основе оппозиций, которые создают резкий контраст, усиливая его трагическое звучание: молчание – звуки («Молчание»), реальность – галлюцинации («Мысль»), жизнь – смерть («Ложь», «Молчание», «Мысль»), любовь – ненависть («Ложь», «Мысль»), правда – ложь («Ложь»), в использовании цветовой символики белый – красный для создания атмосферы трагедии и смерти (у Андреева белый – черный («Ложь»)), в стилистических приемах (парцелляция, градация, повторы и др.), многократное повторение которых нагнетает атмосферу трагедии, а также в приеме одушевления абстрактного понятия – молчания (оно оживает, начинает говорить, в то время как слова, которые герои произносят, утрачивают коммуникативную функцию, превращаясь в ничего не значащие звуки («Молчание», «Ложь»)).

Главным мотивом в рассказе Брюсова «Сестры» становится мотив наказания за предательство в любви. В центре повествования – история любви трех сестер к одному молодому человеку. Эта любовь разрушительная, связанная с мотивом запретной любви, а также с возмездием за нее. Брюсов демонстрирует, как любовь может опустошить душу человека. Сестры любят Николая по-разному. Любовь Лидии – покорная, нежная, любовь – жертва, страдание. Любовь Кэт – невинная, всеобъемлющая: «Я хотела любви беспредельной, безграничной» [7, c. 89]. Любовь Мары – любовь-страсть: «наша любовь была влечением тел, ... стихийной тайной» [7, c. 96]. Брюсов демонстрирует, как каждый тип любви переходит от обожания к ненависти.

Оппозиция любовь – ненависть является одной из ключевых у Андреева. Он детально анализирует аномалии человеческих отношений, грань, когда человеческое в душе стирается и побеждает темное и звериное. Например, в рассказе «Бездна» Андреев показывает, как нежное чистое чувство Немовецкого трансформируется в дикое и порочное, а в рассказе «Ложь» страсть и ревность к героине превращают главного героя в убийцу.

В рассказе Брюсова «Сестры» центральное место занимает оппозиция правда – ложь . Героини ревнуют Николая друг к другу, поэтому лгут: «…все это ложь. Он знал, он чувствовал, что она говорит неправду» [7, c. 94]. Отношения между героями, построенные на лжи и ревности, приводят к духовному омертвению. Лидия: « И я, покоряясь, стала как автомат. … Все, что было во мне моего, личного, ты вырвал. Ты опустошил мою душу» [7, c. 93]. Николай, окруженный страстью и ревностью сестер, запутывается сам. Чувствуя, как его личность расщепляется, он пытается бежать от этих порочных связей.

Оппозиция правда – ложь неоднократно возникает и в произведениях Андреева [14]. Например, в рассказе «Ложь» главный герой хочет отомстить героине за ее предательство. Архитектоника рассказа Андреева сконцентрирована на обыгрывании понятий ложь и правда . Главный герой ищет правды, которая для него ассоциируется с добротой и любовью: «Сжимая ее руки, плача, я молил ее о жалости – и о правде» [15, с. 273]. Ложь же для него становится символом одиночества и предательства. Именно нехватка любви и равнодушие окружающих превращают героя в зверя.

Концепт ложь у Брюсова и у Андреева образует сходную лексико-семантическую группу, которая включает в себя следующие элементы: ложь, обман, измена. Недопонимание между героями приводит к конфликту, назревающему годами. Брюсов создает это противостояние, как и Андреев (рассказы «Ложь», «Молчание»), с помощью оппозиции слово – тишина. У Брюсова выстраивается антиномия: слово человека – это ложь, слова говорят, чтобы скрыть правду, молчание – это правда, но оно демонстрирует конфликт между героями и накаляет атмосферу. Сестры находятся в оппозиции друг к другу. Они практически не разговаривают, так как между ними серьезный конфликт: «Сестры медленно и молча вернулись в залу. … Не знали, как заговорить» [7, с. 83], это порождает отчуждение, душевную пустоту. Молчание становится красноречивее слов, оно выражает ненависть, отражает конфликт («Сестры молчали, но им казалось, что они обмениваются незначащими словами» [7, с. 83–84]), подавляет и, пронесенное сквозь призму времени, усиливает противостояние, поэтому любое слово может стать роковым: «И было довольно одной капли, … одного слова, … чтобы эти три женщины вскочили с криком ужаса, упали бы без чувств или бросились друг на друга» [7, с. 84].

Молчание Николая символизирует пропасть и непонимание между героями («Николай все еще не мог произнести ни слова» [7, с. 84]. Молчание опустошает человека, порождает чувство одиночества, сводит его с ума. Например, Лидия чувствует себя «...женщиной, обезумевшей в несказанном для нее» [7, с. 86]. Она мечтает уйти из этой комнаты «…к свету, к голосу, к людям!» [7, с. 92]. Для нее поместье и дом ассоциируются с тюрьмой, с местом заточения души.

Важно отметить, что герои не молчат совсем. Они говорят, но эти слова являются продуманными, формальными, как у Николая («Он спешит проговорить приготовленный, заученный ответ» [7, c. 84]). Такая речь усиливает напряженную атмосферу, демонстрирует невысказанность чувств и страданий, приводит к усилению конфликта, который должен прорваться либо в слове, либо в действии.

На фоне общего молчания предметы неживого мира начинают «говорить» (тишина «звенит»). Внешние звуки не только звучат, но и оживают («Ветер вскрикивал» [7, c. 85], «Вьюга стонала» [7, c. 85]), получают материальное воплощение («Звон колокольчиков обретает свое тело» [7, c. 84]). Говорят и мертвые тела, мимикой выражая то, что не сказали словами: «Лицо Лидии было кротко, и … губы спрашивали: уже? – но … лицо Кэт отвечало убийству: пусть!» [7, c. 95]. Семантика слова в рассказе то сужается, то расширяется, как пространство («…за каждым сказанным словом угадывали всю бесконечность его значения» [7, c. 97]).

Оппозиция молчание – звуки , проявляющаяся в смещении коммуникативного значения со слов на неживые предметы и звуки, – прием, который в разных вариантах разрабатывал Л. Андреев. Например, молчание в одноименном рассказе выполняет двойную функцию. С одной стороны, символизирует отсутствие жизни: отец Игнатий «…садился в кресло, закрывал глаза и слушал, как молчит дом» [15, с. 200]). С другой стороны, молчание по контрасту с мертвым окружающим миром одушевляется, оно звучит, душит героя, преследует его и т. д.: «Оно поднимается от зеленых могил; … тонкими, удушающими струями оно выходит из всех пор земли, насыщенной трупами» [15, с. 205]).

У Андреева так же, как у Брюсова, на фоне молчания героев коммуникативную функцию начинают выполнять предметы, которые выражают эмоции, говорят то, что люди не могут выразить словами, демонстрируют отчаяние, тоску («всхлипнув, лестница гнулась и стонала» [15, с. 196]). Предметы одушевляются (молчащая клетка), они хранят память о живых (ноты Веры).

Такой же прием использует Андреев и в рассказе «Ложь», где мир предстает лишенным зву- ков. Мертвая тишина пытается заглушить последние звуки, которые еще звучат в комнате, – это звук часов, который «…дрожал и плакал» [15, с. 272]. Вместо людей мир вещей начинает разговаривать: «…они [окна] тихо говорили мне своим синим и красным языком» [15, с. 273].

У Брюсова вслед за Андреевым тишина получает семантику смерти, что усиливается описанием комнат (кабинет и гостиная), дома и поместья, которые представляют собой пространство (локус), где время остановилось и царит атмосфера смерти. Не случайно неоднократно подчеркивается удушливая атмосфера внутри дома, сводящая с ума, наполненная мертвой тишиной. Герои пытаются вырваться из этого пространства, но не могут: «…выбегала [Лидия] раздетая на снежный двор и бросалась ничком на крыльцо, наземь» [7, с. 86]. Или: «Маре было душно. Она … вышла на крыльцо» [7, c. 85]. Николай пытается уехать, но возвращается.

Описание зимней природы ассоциируется со смертью, тоской и безнадежностью, ее звучание сравнивается с «чудовищным вальсом». Николай чувствует разрушительную, сводящую его с ума атмосферу комнаты, проникнутую ненавистью, страданиями и смертью: «Страшно … когда они [мысли] приобретают вдруг независимую жизнь, нападают беспощадно» [7, с. 92].

Подобный прием использует Андреев в рассказе «Молчание». Интерьер дома отца Игнатия отражает отчуждение, непонимание в отношениях героев. Например, комната Веры имеет семантику смерти: «Все предметы … издавали непрерывный запах тления» [15, с. 202]). Так же пусто и страшно выглядит гостиная: «…кресла стояли точно мертвецы в саванах» [15, с. 198].

Важное символическое значение для создания атмосферы трагедии и смерти у Брюсова имеют цвета, которые в рассказе выстраиваются на контрасте красное – белое. Красный – символ страсти, любви, белый – символ отчуждения, холода, смерти. Однако в комплексе эти цвета усиливают семантику смерти (красный на белом фоне ассоциируется с кровью на снегу из разбитой головы Лидии).

Цветовые прилагательные – важный символический прием у Андреева. Например, оппозиция черное (темное) – белое в рассказе Андреева «Ложь» создает атмосферу смерти. Мрачное, темное, черное – основной фон произведения. Однако и белый, который присутствует в описании героини (белая шея, белый профиль) и окружающего пространства («белело мертвое поле» [15, с. 272]), имеет семантику смерти.

Как у Андреева герой рассказа «Ложь» от ревности сходит с ума, так и у Брюсова описывается разрушительное воздействие на персонажей чувства ревности, которое переходит в безумие и заканчивается убийством. Вся атмосфера трагической ночи наполнена иллюзорностью, действия происходят на гране галлюцинаций и реальности: «Он шел за ней по темным комнатам, как лунатик, и думал о том, как бред изменяет вид всех предметов» [7, c. 95].

В рассказе «Сестры» проявлением состояния помешательства становится истерический смех: «Она [Лидия] тоже хохотала в страшном ликовании истерического смеха» [7, с. 94]. Этот прием ярко представлен у Андреева, в произведениях которого беспричинный смех, хохот часто демонстрируют безумие (рассказ «Мысль»): «…я уселся тут же на полу и хохотал, хохотал, хохотал» [15, с. 587]. Смех главного героя рассказа Андреева «Мысль» пугает его, вводит в состояние ужаса, приводит к осознанию потери контроля над собой и заканчивается настоящим безумием. У Андреева смех становится символом духовной смерти и пустоты, поэтому главный герой рассказа «Ложь», совершив убийство, смеется.

Признаком омертвения души в «Сестрах» Брюсова являются глаза, которые отражают духовную смерть: глаза Мары в начале рассказа выглядят как мертвые («…неподвижные глаза Мары» [7, c. 85]). Подобный прием находим у Андреева в рассказе «Мысль», где глаза отражают духовное падение протагониста. В начале повествования глаза Керженцева («красивые, прямые, – и им верили» [15, с. 576]), в финале – «тусклые, незрячие» и отражают духовную смерть героя: «…он взглянул на публику … из пустых орбит черепа на них взглянула самая равнодушная и немая смерть» [15, с. 626].

Образ мертвых глаз, которые символизируют духовную пустоту, появляется у Андреева и в рассказе «Ложь»: «…в окна молча глядело что-то большое, мертвенно-белое» [15, с. 274]. Главная героиня имеет красивые, но неживые глаза с темным непроницаемым зрачком.

Выводы

Несмотря на непростые отношения между Л. Андреевым и В. Брюсовым андреевский интертекст находит отражение в рассказе «Сестры» русского символиста и проявляется в сходной проблематике: любовь и смерть (мотив запретной любви между Николаем и сестрами и возмездие за нее), проблема одиночества (мотив душевного опустошения), раздвоение, раскол личности (мотив безумия). Рассказ Брюсова имеет характерный для Андреева принцип построения, основанный на оппозициях (молчание – звуки, реальность – галлюцинации, жизнь – смерть, любовь – ненависть, правда – ложь, красный – белый) и концентрации стилистических приемов (одушевление абстрактного понятия, цветовая символика, парцелляция, прием градации, повторы и др.), которые создают атмосферу полубезумия и смерти. Выделение андреевского интертекста в рассказе Брюсова является важным аспектом для понимания истоков и специфики формирования брюсовского прозаического стиля, который характеризуется сочетанием элементов мистического реализ- ма, символизма и готики и найдет яркое воплощение в романе «Огненный ангел» (1907).