Белгород как центр приема "нововыезжих" черкас в первой половине XVII века

DOI:

Цитирование. Брезгунова В. М. Белгород как центр приема «нововыезжих» черкас в первой половине XVII века // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4, История. Регионоведение. Международные отношения. – 2024. – Т. 29, № 5. – С. 28–37. – DOI:

Введение. Построенный в конце XVI в. Белгород на протяжении всего последующего столетия занимал особое место среди городов Юга России. Пограничное положение определило специфику административного управления и состава населения. В середине XVII в. была построена Белгородская черта – это укрепленная линия на юго-западной границе Российского государства на пути вторжения крымских и ногайских татар [20, с. 3]. Особенно значение города возросло с 1658 г., когда возникло новое географическое понятие «города Белгородского полка» и соответственно сформировалась новая административно-территориальная единица – Белгородский разряд, частично соответствовавший территории современных областей Центрального Черноземья России и частично северовосточных областей Украины [9, с. 80–81]. Воевода Белгородского полка, подчиненный Разрядному приказу, постепенно сосредоточивал в своих руках военное и судебно-административное управление на подведомственной территории [10, с. 175].

Существует довольно много современных актуальных работ, посвященных истории Белгорода в XVII веке. Большой вклад в изучение внесло проведение ежегодных научнопрактических конференций «Белгородская черта» на базе Белгородского государственного национального исследовательского университета [2, с. 77]. Исследователями достаточно подробно освещены такие аспекты, как строительство и управление городов Белгородской черты [19; 24], Белгородского пол- ка [18], функции возглавлявших его воевод [15; 16]. Отдельно отметим большую разноплановую проработку темы истории порубежья России и украинских земель Речи Посполитой в конце XVI – первой половине XVII в., которая была проведена А.И. Папковым [28]. Его работы наиболее близки к теме данного исследования. В то же время несмотря на такое большое количество раскрывающих разные аспекты истории Белгорода в XVII в. статей и монографий, можно отметить недостаточное изучение особенностей административного управления Белгорода как миграционного центра на границе, а также места временного размещения и постоянного проживания переселенцев.

Методы и материалы. Исследование посвящено изучению Белгорода как стратегического пограничного пункта, куда из Речи Посполитой приезжали черкасы, размещавшиеся российской администрацией как в самом Белгороде, так и в других населенных пунктах. Методологической основой исследования выбраны фундаментальные принципы исторического познания – объективность и историзм. При этом использованы сравнительно-исторический и просопографический методы. Особое внимание будет уделено половозрастному составу переселенцев, а также географическому расположению тех мест, откуда они приезжали в Россию. Отдельно необходимо отметить, что черкасами в русских документах XVI–XVII вв. называли выходцев с Днепровского Левобережья, а к середине XVII в. – уже всех жителей украинских земель Речи По- сполитой [1, с. 47]. Источниковая база исследования охватывает архивные и опубликованные материалы, наибольшую значимость из которых представляют тома документов и материалов о воссоединении Украины с Россией, изданные под редакцией П.П. Гудзенко. Также были использованы материалы Российского государственного архива древних актов – столбцы Белгородского и Приказного столов.

Анализ. Сведения о служивших и размещенных в Белгороде в первой половине XVII в. черкасах, как и многие источники об отдельных группах населения в этот период, отличаются своей фрагментарностью. Первое упоминание о служивших в Белгороде черкасах, как установил А.И. Папков по более поздней челобитной и свидетельским показаниям, относится к 1600 г. [28, с. 94]. На данный момент это самое раннее конкретное упоминание о состоявших на царской службе черкасах в городах Юга России. В документе фигурирует станичник-черкашенин Яков Филиппов [12, л. 213–217], имя которого в более поздних источниках, к сожалению, не встречается. Поэтому не совсем понятно, остался ли Филиппов на службе в Белгороде после событий Смутного времени, которые значительно изменили и политическую, и социальную карту Российского государства, привели к большим перемещениям населения.

Далее наблюдается продолжительный перерыв, и следующее упоминание о проживавших в Белгороде черкасах относится к 1636 году. Такая дата носит далеко не случайный характер, так как переселенческое движение черкас в Россию после Смоленской войны 1632–1634 гг. стало носить особенно массовый характер. Основной причиной такого широкого миграционного потока стала политическая, экономическая и социальная нестабильность в Речи Посполитой в этот период [4, с. 37]. Наиболее ярким проявлением противоречий внутренней обстановки в этом государстве стали казацкие восстания. В начале 1636 г. «нововы-езжий» черкас Григорий Шахворостов оказался вовлечен в конфликт и жаловался на притеснения со стороны воеводы Афанасия Тургенева, который отобрал часть его имущества и обвинял в пьянстве, воровстве и игре в кости [11, л. 519]. В источнике снова упоминается имя только одного черкаса, поэтому сложно выдвинуть предположение об общем возможном количестве проживавших в Белгороде черкас, но все же наиболее вероятным и целесообразным с точки зрения правительства представляется размещение в этом городе не одного человека, а хотя бы небольшой группы «нововыезжих» черкас.

Эту гипотезу можно косвенно подтвердить упоминаемым исследователями фактом измены «нововыезжих» черкас летом 1636 года [28, с. 211]. 25 июля 1636 г. из Белгорода сбежали со своими семьями четыре черкаса, в том числе Павел Писаренко и Юрий Змиюсский, за которыми в погоню по собственной воле, а не по приказу администраторов, отправились шесть черкас Якова Гаврилова. Они смогли вернуть в Белгород Змиюсского, и можно было бы считать, что эти действия – это проявление ответственности и сознательности черкас Гаврилова, если бы они не сопровождались фактом присвоения ими имущества беглецов. Белгородский воевода требовал его возврата, но черкасы с этим не соглашались [11, л. 395–397, 415]. Таким образом, на основе этого источника можно определить, что к лету 1636 г. в Белгороде точно проживали со своими семьями 10 черкас, количество которых уменьшилось до шести. В то же время наиболее вероятно проживание в Белгороде более крупной группы черкас, в данном случае имеющаяся в источнике информация явно не носит исчерпывающий характер. Отметим, что упоминаемый ранее Григорий Шахфорос-тов мог входить в число как беглецов, так и оставшихся в Белгороде черкас.

В том же 1636 г. летом белгородские черкасы снова оказались вовлечены в разбирательства с участием воеводы. Афанасий Тургенев получил жалобы от урядников Полтавы, Лубен и Лютени, которые в этот период входили в состав Речи Посполитой, о том, что «нововыезжие» черкасы украли там лошадей. Преступниками оказались два русских жителя Белгорода и четыре черкашенина [11, л. 379–382]. Двое из них – Андрей Семенов и Ефрем Яковлев, опасаясь действий царских администраторов, сбежали из страны, что, безусловно, свидетельствует о серьезности выдвигаемых обвинений и их возможных последствий для преступников.

Важно отметить, что в документах раз за разом черкасы упоминаются как «нововы-езжие», совсем нет совпадений по именам, видимо, выходцы из Речи Посполитой в Белгороде могли проживать какое-то время, а потом переезжали жить в другие места. Белгород находился очень близко к границе, и проживание в нем большой группы черкас могло становиться причиной постоянных конфликтов с польскими администраторами, к тому же упоминаемые ранее примеры бегства черкас из города демонстрируют их мобильность и стремление к свободе выбора или смене места жительства. К тому же в регулировании численности черкасского контингента непосредственно участвовала царская администрация. Например, в феврале 1636 г. воевода Тургенев получил грамоту об ограничении максимального количества пересе-ленцев-черкас в Белгороде шестью десятками человек [11, л. 116–120]. Исследователи упоминают, что к осени 1636 г. на службе в Белгороде всего числилось 37 черкас [28, с. 225]. Поэтому тем более противоречиво выглядят сведения Разрядной книги 1637– 1638 гг., в которых приводятся данные о 102 проживающих в Белгороде «переезжих» черкасах [31, с. 95–111]. Такое резкое увеличение численности черкас и сама формулировка более всего похожи на упоминание либо недавно приехавших в город черкас, либо тех, для кого Белгород станет первым пунктом на пути дальнейшего перехода на новое место размещения. В свете последующих данных вторая версия представляется наиболее вероятной. В росписи 1638 г. жалования станичникам в Белгороде его получают 60 черкас [14, л. 320–324]. Видимо, именно таким было количество постоянно проживавшего в городе на тот момент контингента, вполне соответствующим предписаниям центральной администрации.

Одним из самых известных и исследованных историками приходов переселявшихся в Россию черкас в Белгород является появление 12 июня 1638 г. у стен города большого отряда Якова Острянина [27, с. 100–101]. В октябре был составлен список переселенцев, в котором значилось 672 человека. Несмотря на действия полка Острянина против России во время Смоленской войны, пришед- шие в Белгород черкасы принесли присягу и были приняты на службу. Часть из них изъявила желание поселиться в Короче, и, видимо, их просьба была удовлетворена, к февралю 1641 г. число черкас в Короче достигло 500 человек [5, с. 17]. Более того, российская администрация прислушалась к просьбам стремившихся поселиться всем вместе черкас и предложила им еще два места на выбор. Это были Чугуевское городище на Северском Донце и Карпове сторожевье недалеко от Белгорода. В итоге черкасы выбрали первый вариант, отстроили там крепость Чу-гуев, но прожили на новом месте совсем недолго – всего до 1641 г., когда решили бежать в Польшу. Этот интересный сюжет достаточно подробно изучен историками [26], и в данном случае его затрагивать нецелесообразно. Гораздо важнее то, что большая группа черкас Якова Острянина, пришедшая в Россию через Белгород, была принята там воеводой, который участвовал в решении всех возникавших вопросов с приемом и размещением черкас на новом месте.

Положение о том, что количество черкас в Белгороде могло увеличиваться именно из-за тех переселенцев, которые далее направлялись в другие города, присутствует в работах А.И. Папкова. Он упоминает, что в 1639 г. в Белгороде получили жалование 247 черкас, и в это число входили переселенцы и члены их семей, прибывавшие в этот город, а затем рассылавшиеся в другие населенные пункты [28, с. 226]. В этом же году в Белгороде было размещено 57 черкас, которым было выдано жалование атаманам и есаулам по 7 рублей, а рядовым по 5 рублей [25, с. 75], что соответствовало той материальной помощи, которую выделяло правительство выходцам из Речи Посполитой при переселении [3, с. 86]. Таким образом, общий состав контингента (60 упоминаемых ранее [14, л. 320–324] и 57 новых) в этот период в Белгороде должен был достигать примерно 120 человек. Все же более вероятным представляется, учитывая упоминаемые ранее распоряжения для белгородского воеводы об ограничении количества черкас в Белгороде [11, л. 116–120], что контингент был достаточно динамичным, потому что черкасы могли приезжать, жить какое-то время в Белгороде, а потом уезжать, и цифра постоянно проживавших в городе черкас составляла примерно 60 человек.

В 1640 г. атаманом белгородских черкас был Матвей Хандогой, который известил воеводу Замятню Леонтьева о бегстве из Белгорода с семьей «переезжего» черкашенина Матвея Борисова [13, л. 171–173]. И особое внимание в контексте нашего исследования здесь стоит обратить на имя атамана Хандо-гоя. В первом томе документов и материалов о воссоединении Украины с Россией приведен текст челобитной от 21 марта 1645 года. В ней обращались к государю «белогородц-кие черкасишка отоманишко черкаской Матюшка Михайлов сын Хандогой с товарыщи 68 человек» [6, № 238, с. 400]. Их прошение имело довольно типичное для этого периода содержание – черкасы описывали все свои «беспрестанные» служебные обязанности, во время исполнения которых они ходили в походы и сражались «с крымскими и с нагайски-ми людьми», попадали в плен и несли постоянные убытки. В связи с этим, так как черкасы «вконец погибли и стали безлошадны и безоружны», они просят выдачи государева жалованья, которое получили белгородские станичники, как и «иноземцы»-черкасы из других городов. Видимо, их прошение было удовлетворено, и государь велел выдать свое денежное жалование. Таким образом, по источникам отслеживается, что как минимум с 1640 до 1645 г. в Белгороде проживала одна группа состоявших на царской службе черкас атамана Хандогоя, вопрос времени их прихода в Россию источник не уточняет, но он вполне мог быть ранее 1640 года. Более того, атаман Хандогой жил в Белгороде и позднее, так как упоминается в источниках как атаман белгородских черкас в 1655 г. [32, л. 7], с ним же в документе перечисляются и имена 60 черкас под его началом.

Прослеживается интересная цепочка, так как в апреле 1645 г. царю били челом уже белгородские дети боярские. Они были возмущены полученным 68 черкасами в Белгороде жалованием, в то время как черкасы только ходят в походы, а дети боярские, кроме этого, участвуют в строительстве крепостей, стоят на заставах, ездят в сторожи [33, л. 194]. Вопрос материального обеспечения и организации быта служилого населения Юга

России разных чинов в последние годы привлекает все большее внимание исследователей [17; 21; 23; 30], и подобные челобитные, позволяющие сопоставить материальные возможности различных служилых групп, вызывают определенный интерес. Есть объяснение тому, почему черкасы не участвовали в сторожевой службе – им просто ее не доверяли, сторожи находились слишком близко от границы с Речью Посполитой, и, учитывая периодические бегства черкас «в Литву», правительство считало это опасным. Отметим, что исследователи приводят цифры в 66 черкас в Белгороде в 1645 г. и в 64 в 1647 году [28, с. 228]. В том же 1645 г. есть упоминание в источниках, что в Белгороде было 50 черкас [33, л. 195–196], сопоставляя совпадающие сведения нескольких предыдущих источников, такое количество представляется заниженным.

В марте 1647 г. государю подали челобитную «белогородцкие черкасы иноземцы 62 человека», которые жаловались на насильственный захват их сенных покосов по реке Северский Донец белгородскими детьми боярскими Юрием Бесединым и Ильей Суворовым [6, № 274, с. 463–464]. В этом документе нет имен черкас, но вполне возможно, что и в документах 1645 и 1647 гг. упоминается одна и та же группа размещенных в Белгороде черкас. Также косвенно на это указывает и источник 1653 г. – роспись жалованья украинцам, несшим военную службу в городах Русского государства [8, № 223, с. 512–513]. Среди «польских же и в украинных городех ино-земцов и черкаских начальных людей и черкас» упоминаются служившие в Белгороде 62 черкаса, в числе которых были 1 атаман, 1 есаул и 60 рядовых. Они получили жалование по 7, 6 и 5 рублей соответственно. Исследователь Е.В. Шварев в своей работе о служилых людях на Белгородской черте в 1651 г. отмечает, что в Белгороде в этот период состоял на службе 61 черкас [34, с. 155], а источник 1655 г. поименно перечисляет 60 белгородских черкас атамана Хандогоя [32, л. 7– 9]. Как мы видим, снова наблюдается практически точное совпадение количества черкас в хронологически близких источниках.

В мае 1646 г. воевода Федор Хилков написал в Москву о приходе 22 апреля в Белгород

Степана Емельянова «из литовские стороны из городка Бобрика» и Клима Прокопова «из городка Гадеча», с которыми в Россию из разных мест пришли 68 человек [6, № 253, с. 421–422]. Они просили государя и белгородского воеводу, выдав им денежное жалование, отпустить их на судах на Дон или «на Воро-нож» к Ждану Кондыреву. Хилков, написав о приходе черкас в Москву, в ожидании царского указа разместил черкас под Белгородом, выдал из государевых житниц корм – ржаную муку «по полу осмине человеку» и овсяных круп «7 четвериков на десяток по четверику», что было своевременно оказанной материальной помощью переселенцам. Также Емельянов и Прокопов рассказали воеводе, что «в литовской стороне» собралось из разных мест и «стоят в собранье» пять тысяч черкас, желающих перейти в Россию на государеву службу. Эти сведения представляли наибольший интерес для центральной администрации, поэтому Хилков в своей отписке обращает внимание на этот факт отдельно. Можно предположить, что эта группа черкас в итоге была отправлена, как они и желали, на Дон, как и последующая пришедшая в мае группа черкас. Кроме того, нужно отметить, что среди воронежских черкас этого периода Емельянов и Прокопов не упоминаются.

10 мая 1646 г. в Белгород пришла еще одна группа черкас – «из литовские стороны из городка Олешни» 50 черкас во главе с Тимофеем Пушкарем [6, № 256, с. 424–425]. Воевода Хилков получил из Москвы распоряжение отпустить их на Дон и выдать им из белгородских доходов жалование по 2 рубля человеку. В том случае, если в белгородской казне денег нет, воеводе государем предписывалось: «...ты б им дал свои деньги или, где заняв, да им дал, а те деньги тебе, или у ково займешь, отдадут на Москве». В таком случае воевода должен был сделать все возможное и выполнить указ государя в отношении выдачи жалования черкасам, пусть оно и было сравнительно небольшим. Было бы интересно проследить дальнейший путь этой группы черкас «на Дон» к месту постоянного размещения, что представляется весьма сложной исследовательской задачей.

Черкасы приходили в Россию не только через пограничные города организованными группами, которые фиксировались царской администрацией, но и самостоятельно, участвуя таким образом в заселении и освоении Юга России. Эти земли назывались «Полем» и представляли собой обширную и слабозаселенную полосу лесостепи и степи, уже с конца XVI в. началась колонизация «Поля». Вначале она носила стихийный народный характер, но позднее этот процесс был взят под контроль правительства [22, с. 114]. Приход людей из Речи Посполитой для хозяйственных промыслов на территории, которые уже осваивались российскими подданными, становился причиной локальных столкновений в конце XVI – начале XVII века [29, с. 50]. Происходили такие случаи и позднее. В 1650 г. белгородские воеводы писали государю о выполнении распоряжения, касающегося такой группы черкас [7, № 186, с. 453–454], самовольно поселившейся в Воль-новском и Ольшанском уездах. В источнике указано, что, не спрашивая и не получая разрешения, эти черкасы на государевой земле «буды и пасеки и дехтярни завели». Воеводами были отправлены служилые люди для того, чтобы описать имущество черкас и их оттуда «сослать добровольно без зодору».

Результаты. Подводя итоги, отметим, что в стратегически важном пограничном Белгороде, в отличие от Севска, например, черкасы не только принимались, но и размещались на проживание. К сожалению, в источниках, за редким исключением, практически не упоминаются места, откуда именно черкасы приходили в Белгород. При этом необходимо отметить, что группа постоянно проживавших в Белгороде в 1630–1640-е гг. черкас была небольшой – всего около 60 человек, что было совсем малой величиной по сравнению с тем количеством людей, которые прошли через этот город во время своего переселения в Россию. Такое сдерживание расширения черкасского контингента в Белгороде происходило по решению царской администрации в силу следующих причин: близости границы с Речью Посполитой, стремлением избежать возможного обострения дипломатических отношений, а также периодически встречающимися в источниках случаями бегства больших и малых групп черкас из России, что после принесения ими присяги на русскую службу уже считалось государственной изменой.