Благотворительность в России как социальный институт: историко-культурный комментарий

Благотворительность как разветвленный социальный институт имеет давнюю историю развития и кардинально зависит от общественно-политического и культурного контекста. Изучение истории благотворительности в России в аспекте выявления ключевых тенденций эволюции необходимо для анализа условий, способствующих развитию эффективных методов и технологий культуры взаимопомощи, для научного понимания сложной системной взаимосвязи этических норм и социальной ответственности. Анализ исторического опыта важен для построения успешных коммуникаций между обществом, различными его институциями и государством, а в конечном счете – для реализации социальных, культурных и образовательно-просветительских миссий благотворительности. Различным аспектам благотворительности, в том числе истории этого института, посвящено огромное количество научных работ. Социальная деятельность в имперской России стала предметом интереса ученых уже в XIX в. [Афанасьев, Соколов, 1998; Сулакшин и др., 2013]. Советский период прервал развитие и самого института, и соответственно его научного освещения. Развитие благотворительных фондов в постсоветской реальности вновь вызвало всплеск научного интереса. С конца XX – начала XXI в. начинается активное изучение благотворительности историками, социологами и философами. Исследование этого социального института стало целью программы «Благотворительность в России как социальный институт: история и развитие», которую осуществлял Фонд имени Д. С. Лихачева совместно с петербургским Центром развития некоммерческих организаций. В рамках программы с 2001 по 2007 г. было издано пять научных сборников «Благотворительность в России: исторические и социально-экономические исследования» 1, включивших десятки статей, в которых разносторонне изучался опыт социальной деятельности в России. Исследование этого феномена не прекратилось и в последующие годы. Цель настоящей статьи – выявить смысловое наполнение и лексические формы концепта благотворительности на разных этапах развития феномена. Привлечение историко-культурного контекста потребовало обращения к историко-литературному, культурно-типологическому методу, а также к дискурсивному анализу. Использование лингвистического метода, обращение к словарям, литературным источникам позволило выявить прагматику явления, определить лексическое оформление явления общественного служения на разных этапах его эволюции.

Возникновение феномена благотворительности на Руси было обусловлено принятием христианства. Именно христианская аксиология утверждает такие ценности, как милосердие, сострадание, любовь к ближнему. Термин «пожертвование» как одно из ключевых слов дискурса благотворительности генетически связан с символом жертвы, под которым понималось прежде всего бескорыстное служение людям по образу Иисуса Христа. Согласно Евангелию от Матфея, Господь «не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих» (Мф. 20: 28). Тема благотворения, милостыни представлена в патристике: в Словах Григория Нисского, Григория Великого (Двоеслова), святителя Афанасия и др. Переводная религиозная литература служила образцом для определенных моделей поведения, представленных в русской агиографии, в этикетных описаниях поведения русских князей, в знаменитом Поучении Владимира Мономаха: «милостыню подавайте нескудную, это ведь начало всякого добра» [Библиотека литературы Древней Руси, 1997, с. 457]; «всего же более убогих не забывайте, но, насколько можете, по силам кормите и подавайте сироте и вдовицу оправдывайте сами, а не давайте сильным губить человека» [Там же, с. 463]. «Нищелюбие», почитавшееся одной из главных добродетелей христианина, считалось залогом спасения души [Сукина, 2004]. Л. Б. Сукина проследила практики милосердия в Средневековой Руси, единственное, с чем нельзя согласиться с автором, – это утверждение об употреблении слова «благотворительность» уже с XI в.

В словаре И. И. Срезневского отмечено слово «благотворение», его значение – благодеяние. В цитате «маслом благотворения украсити свещу», которая приведена в словарной статье, метафора «масло благотворения» означает добрые дела [Срезневский, 1893, с. 107]. Это же расширительное значение имеют и производные: «Благотворити. Благотворьство. Благотворьць». А восходит это слово к цитате из Евангелия: «любите врагов ваших, благотворите ненавидящих вас» (Лк. 6: 27–36). В Словаре древнерусского языка слово «благотво-рити» также означает «делать добро», но приведено и одно из частных значений слова «благотворение»: «добрые дела, милостыня, к нищим милосердие» [СДРЯ, 1988, с. 208–209]. Происхождение формы этого слова с суффиксом «ость» относится к более позднему времени.

Важный этап переосмысления понятия приходится на вторую половину XVIII в. Религиозный аспект благотворительности не исчезает на протяжении всей истории данного феномена [Надеева, 2014], но в эпоху Просвещения на почве развития идеи «общего блага» и формирования этики общественного поведения появляется секуляризованная трактовка понятия. Перелом в отношении к милосердию и состраданию связан с деятельностью русских сентименталистов, являвшейся логическим следствием развития просветительской программы. В центр внимания в философии и этике сентиментализма ставится личность, при этом утверждалась идея внесословной ценности человека. Речь шла о новой шкале ценностей, противостоявшей привычной сословной иерархии. Нравственный кодекс русского дворянина конца XVIII – начала XIX в. включил в себя понятие «чувствительности», и среди качеств, необходимых истинно благородному человеку, особое значение стали придавать его способности к состраданию [Кочеткова, 1994, с. 61].

Первостепенная роль в этом повороте принадлежала кружку выдающегося писателя, журналиста и просветителя Н. И. Новикова. Учение о добродетели Новиков превратил в непосредственное руководство для практической деятельности. Деятельная помощь голодающим во время неурожайного года, организация училищ, аптек и больниц для неимущих, – все это должно было служить примером, способствовавшим нравственному воспитанию интеллигенции [Там же, с. 124]. Активные призывы делать добро содержались в журналах, издаваемых Н. И. Новиковым, прежде всего в «Утреннем свете». Важно, что помимо деклараций издатель журнала призывал и к конкретным практическим действиям, формируя нормы поведения, которые достойны настоящего гражданина. На средства, полученные от подписчиков журналов, были организованы училища, куда принимались дети бедных родителей разных сословий – от обедневших дворян до крестьян. В журнале сообщались имена «особ», плативших за журнал больше назначенной цены, а также упоминалось о пожертвованиях тех, кто пожелал остаться неизвестным. Таким образом формировалось общественное мнение, способствовавшее воспитанию самих благотворителей.

В журнале Новикова «Утренние часы» содержался постоянный раздел «Черты великодушия и добродетели», в нем публиковались статьи, сообщавшие о благородных поступках, проявлениях бескорыстия, отзывчивости, разного рода благодеяниях. Журнал, таким образом, превращался в своеобразный учебник «добронравия» и милосердия [Там же, с. 62]. Тема «благодеяние и благодарность» становилась одной из важнейших и в литературе сентиментализма [Там же, с. 63–64].

В Словаре русского языка XVIII века мы встречаем словарные статьи «благотворити», «благотворение», «благотворитель» («тот, кто делает добро») [СРЯз, 1985, с. 52–53]. А в статье «благотворительный» приводится пояснение: «учреждение общественного призрения (воспитательный, инвалидный дома и др.)». Более того, указаны цитаты из романа М. М. Хераскова «Кадм и Гармония» (1787), где используется уже словоформа «благотворительность» [Там же, с. 53]. М. М. Херасков, поэт, писатель и драматург эпохи Просвещения, в годы написания романа являлся видным участником масонского движения, центральным вектором которого в России было стремление к самосовершенствованию и нравственной проповеди [СРП, 2010, с. 344–361]. Одним из главных лидеров русского масонства был Н. И. Новиков, не избежал его влияния и Н. И. Карамзин, сблизившийся с его кружком в юности.

Н. И. Карамзину мы обязаны и закреплением в русском языке самого слова «благотворительность». Как известно, выдающийся реформатор русского языка обогатил его значительным количеством новой лексики, в том числе словами, которые обозначают качества, действия, состояния, относящиеся к внутреннему миру человека. Преобладающими здесь были существительные с суффиксом «ость», образованные от качественных прилагательных: «задумчивость», «недоверчивость», «рассудительность» и т. д. Е. Иоакеимиди, исследуя лексику «Писем русского путешественника» Н. М. Карамзина, не приводит в качестве примера интересующее нас слово [Иоакеимиди, 2015], однако в тексте этого сочинения мы встречаем слово «благотворитель» применительно к Вольтеру и его «благодеяниям» [Карамзин, 1980, с. 231]. Первые главы «Писем русского путешественника» Н. М. Карамзин публиковал в 1891–1892 гг. в издаваемом им «Московском журнале», несколько отрывков – в его же альманахе «Аглая», а полное издание впервые вышло в 1801 г. Отметим, что слово «благотворительность» встречается в статье писателя 1803 г. из «Вестника Европы» в связи с темой значения для России подготовки педагогических кадров: «Пусть богатый человек достойно славится тем, что его благотворительность воспитывает десять или двадцать молодых людей при университете: другой не менее его может радоваться мыслью, что, уделяя нечто от плодов своего трудолюбия, даст хотя одному сыну бедного мещанина средство учиться и быть полезным гражданином» [Карамзин, 1803, с. 325]. Только в одной этой статье слово «благотворитель» употребляется дважды. Следует признать, что своим авторитетом Н. М. Карамзин закрепил слово «благотворительность» в лексиконе русского литературного языка, само же понятие обретает статус особой добродетели именно в парадигме просветительской идеологии, в литературно-публицистическом дискурсе писателей эпохи сентиментализма.

В XIX столетии в России формируется институционализация социальной политики, общественной и частной благотворительности. Принятие законов и формирование неформальных норм способствовали систематизации этих сфер и стимулировали их прогресс. В середине XIX в. произошла смена парадигмы в сфере благотворительности: государственная и личная деятельность императриц (а этим славилась в особенности Мария Федоровна) постепенно уступала место частным лицам (меценатам) и общественным организациям. В 1892 г. была образована комиссия, наделенная полномочиями по контролю за законодательным, финансовым и сословным регулированием благотворительной деятельности. Работа комиссии способствовала обеспечению прозрачности и открытости информации в сфере благотворительности на территории Российской империи [Пешкова, 2014, с. 114]. В итоге с конца XIX в. в стране устанавливался общественный контроль над благотворительностью, результатом чего стал рост доверия в обществе к деятельности благотворителей и новый небывалый рост числа жертвователей [Там же]. Этот период также считается началом добровольческой (волонтерской) деятельности в России. Земская реформа стимулировала гражданскую активность различных слоев населения, включая молодежь, и способствовала становлению гражданского общества. Подъем частной благотворительности проявлялся в разных формах: от личных пожертвований купцов, фабрикантов и предпринимателей до создания специализированных общественных организаций и фондов. Статья об истории благотворительности вошла и в Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона [ЭС, 1891, с. 55–58]. В ней с просветительских позиций оценивается деятельность церкви в сфере милосердия, которая, как считают авторы, способствовала распространению нищенства. Как новый позитивный опыт оценивается государственная благотворительная деятельность в России второй половины XIX в., переданная в ведомство Министерства внутренних дел. Отдельная статья в Словаре Брокгауза и Эфрона посвящена «призрению» бедных («призрению общественному» как «культурной форме благотворительности») [ЭС, 1898, с. 165– 177].

Октябрьская революция 1917 г. положила конец существовавшей в России традиции благотворительности, так или иначе связанной с христианскими ценностями. Все благотворительные организации, как общественные, так и частные, были ликвидированы, а их активы конфискованы и переданы государству. В энциклопедических словарях, издававшихся в СССР, слово «благотворительность» если не исчезало, то получало оригинальную трактовку: «в условиях буржуазного общества: оказание частными лицами материальной помощи бедным из милости, унизительной для человеческого достоинства. Частная благотворительность – одно из средств маскировки эксплуататорской природы буржуазии» [Высотских, 2014, с. 137]. Благотворительность «приобретает классовый характер, так как с идеологической точки зрения можно и нужно было помогать исключительно представителям трудящихся масс – пролетариата и советского крестьянства» [Там же, с. 138].

Этот факт отражен и в советском издании словаря С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой, где слово «благотворительность» трактуется следующим образом: «в буржуазном обществе: оказание частными лицами материальной помощи бедным из милости» [Ожегов, Шведова, 1983, с. 48]. Подобной семантической дискредитации подверглось и слово «милосердие» в Атеистическом словаре: «выведенное религией как одна из дарованных свыше добродетелей; практически проповедь милосердия сводилась к требованию от неимущих терпеливого ожидания подачек (милостыни) от имущих и довольства этими подачками, а также к пожеланию имущим не скупиться на милостыню, чтобы ею удержать неимущих от радикальных действий» [Скорев, 2021, с. 55–72].

Однако трансформация понятия не означала отсутствия самого феномена благотворительности в советское время. Практики взаимопомощи существовали и отражали идею коллективизма. Самопожертвование, сборы средств во время Великой Отечественной войны считались проявлением советской, коммунистической морали. Участие в общественно полезных мероприятиях на волонтерских началах, таких как субботники, сбор макулатуры и металлолома, тимуровское движение, поощрялось и даже ожидалось от граждан. В СССР планировалось вернуться и к практике добровольной благотворительности: взносы в Красный Крест, Фонд Мира. Но вместо этого фактически была создана система, имитирующая добровольность, в действительности же представлявшая собой обязательные отчисления. Судьба пожертвованных средств оставалась непрозрачной для тех, кто их вносил. Отдельные виды социальной заботы брало на себя государство, не решая всех острых проблем. Так, например, на периферии общественного внимания оказалась категория людей с ограниченными возможностями.

Во время политического, экономического и социального кризиса 1990-х, когда государство было не способно решить обострившиеся социальные проблемы, а здравоохранение, образование и культура существовали в условиях критического недостатка финансирования, стало необходимо искать новые формы поддержки социальной сферы. Выполнение части государственных функций принимало на себя формирующееся гражданское общество. Возникновение и развитие благотворительных организаций в тот период связано с тем, что именно они порой становились единственным источником денежных и иных средств для реализации социальных проектов и программ, адресной социальной помощи и иных форм социальной защиты населения.

В начале 1990-х гг. благотворительность окончательно оформилась как значимый социально-культурный феномен, получив официальное признание на высшем законодательном уровне. В Конституции РФ 1993 г. прямо постулировалось поощрение государством различных форм филантропии. Ключевой вехой в развитии правового поля стал Федеральный закон «О благотворительной деятельности и добровольчестве (волонтерстве)» 2, принятый Государственной Думой РФ 7 июля 1995 г. Фактически он открыл новый этап в развитии благотворительности в России. Именно он установил правовые рамки для благотворительной деятельности, определил порядок создания и работы благотворительных организаций, а также закрепил полномочия органов государственной власти в части поддержки благотворительных инициатив, создав условия для их масштабной популяризации.

Изменившаяся ситуация в социуме отразилась в словаре. В новом издании словаря С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой прилагательное «благотворительный» трактуется следующим образом: «1. О действиях, поступках: безвозмездный и направленный на общественную пользу. Благотворительный концерт. Благотворительная деятельность. 2. Направленный на оказание материальной помощи неимущим. Благотворительное учреждение» [Ожегов, Шведова, 2003, с. 132].

В середине 1990-х гг. в России возникло уже множество отечественных благотворительных фондов, каждый из которых специализировался на определенной сфере: от финансирования научных исследований и образовательных проектов до помощи детским домам, больницам и оплаты дорогостоящего лечения. При формировании российской модели благотворительности наибольшее влияние, как считают исследователи, оказала европейская модель. В отличие от американской, где благотворительная организация регистрируется как таковая лишь после прохождения нескольких процедур, включающих систему проверок и разрешения от государства, европейская модель более либеральна. Статус благотворительной организации присваивается в Европе уже изначально, при определении ее целей. По мнению Н. Н. Пешковой, европейская и российская благотворительность имеют общие исторические корни: «в России, как и в европейских странах, она обезличена и руководствуется религиозными мотивами, что и повлияло на выбор европейского подхода в осуществлении благотворительности на территории страны» [Пешкова, 2014, с. 114].

На первых этапах реформ ведущую роль в сфере благотворительности играли иностранные организации и фонды, предоставлявшие гранты и поддержку. Это было связано с тем, что развитие российских благотворительных инициатив сдерживалось несовершенством новой законодательной базы. Иностранные фонды оказывали помощь в реализации социальных, культурных и научных проектов, поддерживая российских ученых, деятелей искусства и культуры. Впоследствии многие из этих фондов открыли свои представительства в России, расширяя масштабы своей деятельности [Фирсов, 1999; Мельников, Холостова, 2002; Хо-лостова, 2011].

В условиях правового вакуума и отсутствия устоявшихся внутренних моделей некоммерческого сектора отечественная филантропия развивалась в тесном взаимодействии с западными гуманитарными институтами. Этот процесс неизбежно сопровождался экспансией англоязычной лексики, которая заполнила лакуны в понятийном аппарате российских благотворительных организаций и медиа. А журналистские тексты того времени стали основной площадкой для легитимизации новых социальных практик. Так, издательский дом «Коммерсантъ» одним из первых в 1996 г. запустил программу, направленную на оказание адресной помощи людям, оказавшимся в трудной жизненной ситуации. «Поначалу это был чисто журналистский ход: публикуем письма людей, попавших в отчаянное положение, и предлагаем читателям откликнуться. <…> Небольшая спонсорская помощь ИД “Коммерсантъ”, согласие редакций журнала “Домовой” и газеты “Коммерсантъ” публиковать под- борки писем Фонда – и дело пошло» 3. В 2000 г. фонд был зарегистрирован в Минюсте РФ, в настоящее время Русфонд является одним из крупнейших благотворительных фандрайзинговых фондов страны. В середине 2000-х возникает огромное количество некоммерческих организаций, которые годы спустя станут фондами, известными всей стране.

Процесс профессионализации сектора НКО (некоммерческих организаций) потребовал описания новых явлений, а также четкой дифференциации понятий, что привело к массовому использованию прямых лексических заимствований и калек. В российском дискурсе благотворительности подавляющее большинство заимствований – это англицизмы (или латинизмы через английский язык), которые пришли в 1990-е и 2000-е гг. вместе с западными технологиями управления НКО. Их можно разделить на несколько тематических групп.

Первая группа – финансовые и операционные термины, описывающие то, как организация получает ресурсы. Центральное место в этом ряду занял термин «фандрайзинг» ⁴ (от англ. fundraising ) – процесс сбора ресурсов, который в российском дискурсе приобрел статус профессиональной компетенции, в отличие от традиционного, эмоционально окрашенного «сбор милостыни» или «сбор пожертвований». В русском языке точного эквивалента этому понятию нет, так как фандрайзинг включает в себя и работу с грантами, и поиск партнеров, и выстраивание стратегии. Словарная фиксация этого слова есть пока лишь в Русском орфографическом словаре [РОС, 2005, с. 847].

Параллельно с ним в медиасреду интегрировалось понятие «донор» ⁵ (от англ. donor или от франц. donneur ). Согласно Большому толковому словарю русского языка донор – это «человек, дающий свою кровь или какой-либо орган для переливания, пересадки другому человеку» [Кузнецов, 2003, с. 275]. Но в контексте филантропии слово претерпело семантический сдвиг: если в советский период оно использовалось преимущественно в медицинском значении, то в 1990–2000-е гг. стало обозначать организацию или частное лицо, выделяющее средства на социальный проект, программу, сбор.

К первой группе можно отнести и слово «эндаумент» ⁶ (от англ. endowment ), или «целевой капитал» [Там же, с. 1459], под которым понимаются полученные НКО средства, которые не тратятся, а инвестируются, чтобы организация существовала на полученные проценты.

В Словаре трудностей русского языка [Штудинер, 2016, с. 180] зафиксировано слово «краудфандинг» ⁷ (от англ. сrowdfunding ) – финансирование, собранное через интернет-плат-формы, при котором большое количество людей добровольно вкладывает небольшие суммы для поддержки проектов, творческих идей или бизнеса.

«Матчинг» или «мэтчинг» ⁸ (от англ. matching ) – это технология «удвоения» или мультиплицирования пожертвований, когда корпоративный донор добавляет свои средства к каждому рублю, собранному частным лицом или фондом. Нормативными словарями не зафиксировано.

Е. Д. Бондаренко провела лингвистический анализ неформальной номинации лексем «донат» / «донейшн», входящих в «тезаурус благотворительности» устного молодежного общения. Согласно ее выводам, в семантике этих лексем значимой является «идея пожертвования как благодарности за чью-либо деятельность и участия в этой деятельности» [Бондаренко,

2020, с. 211]. А «коннотативный фон слов с основой “донат” содержит идею “бонуса” для благотворителя, иногда материального, но чаще морального удовлетворения от помощи» [Там же].

Вторая группа терминов связана с человеческими ресурсами и формами участия.

Особый интерес представляет лексема «волонтер» ⁹ (от франц. volunteer ). Хотя слово существовало в русском языке и раньше, имея эквивалент «доброволец» [Кузнецов, 2003, с. 146], именно заимствованная форма стала доминирующей в профессиональном лексиконе журналистов, освещавших деятельность в сфере благотворительности, в значении «человек, выполняющий добровольную неоплачиваемую работу в социальных целях», вытесняя советское «доброволец» или «общественник». Это подчеркивает системный характер деятельности и дистанцирует ее от стихийного альтруизма.

«Про боно» ¹⁰ (от лат. pro bono publico – ради общественного блага) – бесплатная юридическая или маркетинговая помощь профессионалов. Чаще всего используется в контексте «интеллектуального волонтерства».

«Амбассадор» ¹¹ (от англ. аmbassador – посол) – публичное лицо, лицо, представляющее некую компанию, бренд, марку или фонд и на добровольных началах продвигающее его идеи. Включено в базу нормативного словаря лишь в 2024 г. ¹²

Третью группу составили стратегические и концептуальные понятия, отражающие переход от «разовой помощи» к «системной благотворительности».

«Адвокация» ¹³ (от англ. аdvocacy ) – деятельность по защите прав определенных групп (например, пациентов или инвалидов) и лоббированию изменений в законах. В русском языке термин прижился именно в среде НКО.

«Стейкхолдеры» ¹⁴ (от англ. stakeholders ) – заинтересованные стороны, в сфере благотворительности это доноры, подопечные, государство, СМИ. Термин пришел из бизнес-ме-неджмента.

«Аутрич» ¹⁵ (от англ. оutreach ) – социальная работа «в поле», «снаружи», выход к труднодоступным группам людей, например, помощь бездомным на улицах.

«Транспарентность» ¹⁶ (от англ. transparency ) [РОС, 2005, с. 814] или «прозрачность» – обязательный стандарт для современных благотворительных фондов, под этим понимается публикация отчетов, аудит. Слово является семантической калькой, поскольку его значение как «открытость финансовых потоков и подотчетность» – прямое заимствование английского transparency.

Существуют аббревиатуры для обозначения корпоративного сектора.

КСО ¹⁷ (англ. Corporate Social Responsibility ) – корпоративная социальная ответственность. Понятие, описывающее вклад бизнеса в развитие общества.

ESG ¹⁸ (англ. Environmental, Social, and Corporate Governance ) – концепция устойчивого развития бизнеса, включающая экологическую ответственность (E), социальную вовлеченность (S) и прозрачное корпоративное управление (G). Это современный стандарт, по которому оценивают устойчивость и «этичность» компаний. ESG используется для оценки приверженности компании принципам защиты природы, поддержки людей и этичного руководства, снижая риски и привлекая инвестиции.

Трансформация понятийного аппарата благотворительного сектора, стремительная в 1990–2000-х, менее динамичная сегодня, продолжается. Традиционная академическая лексикография не всегда отражает изменения, имеющие место в языковой практике. Официальные толковые словари в силу методологической консервативности и длительности редакционных циклов не всегда успевают верифицировать и включать в свой состав новейшие заимствования и профессионализмы. В этой ситуации инициативу перехватывают альтернативные источники – специализированные интернет-ресурсы, отраслевые порталы (например, «Филантроп», «Агентство социальной информации»), а также прикладные научно-популярные издания. Именно в рамках таких платформ формируются оперативные глоссарии и справочники [Плотникова и др., 2022] 19, которые не только фиксируют неологизмы (такие как «фандрайзинг», «адвокация», «EGS»), но и предлагают их экспертное толкование, адаптированное к российским правовым и социальным реалиям. Таким образом, первичная кодификация языка благотворительности сегодня перемещается из академической среды в пространство профессиональной коммуникации и цифровых медиа, что позволяет оперативно синхронизировать смысловое поле внутри профессионального сообщества.

Стоит отметить, что новые понятия, номинации, лексические заимствования, кальки не просто расширили словарный запас русского языка, но сформировали новый тип коммуникативного взаимодействия. Западная терминологическая база позволила российским СМИ и самим НКО перевести тему благотворительности из плоскости «морального долга» в плоскость «технологичного сектора экономики», заложив фундамент современного медиадискурса о гражданских инициативах.