Дальневосточный епископат и крах российской монархии

* Photos are taken from open sources.

Известие о стремительном падении монархии 3 марта 1917 г. российские иерархи встретили неоднозначно, и до появления руководящих инструкций Св. Синода должны были самостоятельно разъяснять пастве смысл происходящих в стране событий. Только 6 марта Св. Синод принял определение «Об обнародовании в православных храмах актов 2 и 3 марта 1917 года» и направил в епархии телеграммы с предписанием возносить моления за «Богохранимую Державу Российскую и Благоверное Временное правительство ея». Определением Синода от 7–8 марта эта форма моления вносилась во все богослужебные чины вместо поминовения царствовавшего дома. Наконец, 9 марта появилось синодское послание «К верным чадам Православной Российской Церкви». Назвав революцию «свершившейся волей Божией», Св. Синод призывал всех россиян довериться Временному правительству, «трудами и подвигами, молитвою и повиновением облегчить ему дело водворения новых начал государственной жизни». Тогда же для исполнения по духовному ведомству была объявлена новая форма присяги — «на верность службы Российскому Государству»1.

После издания означенных актов духовенство начало активнее высказываться по текущему моменту. В течение первой половины марта 1917 г. почти все епархиальные архиереи выпустили послания к своей пастве или выступили с проповедями, в которых старались разъяснить смысл происходящих событий. Большинство таких воззваний было опубликовано в местной епархиальной прессе, часть вышла в виде отдельных листовок. Условно эти архипастырские обращения можно разделить на две группы. В первой сурово обличался старый строй и восторженно приветствовался новый, для второй группы была характерна простая констатация произошедших событий и призыв подчиниться новой власти. Так или иначе все епархиальные архиереи признали Временное правительство и принесли ему присягу. Те из архиереев, которые в условиях неопределенности первых мартовских дней выступали с монархическими воззваниями, быстро отмежевались от своей «ошибочной» позиции2. По подсчетам М. А. Бабкина, открыто контрреволюционные взгляды выражали не более чем 5–7% российского епископата. При этом удалось выяснить политическую позицию 115 архиереев (около 70% штатного епископата), из которых 62 являлись правящими архиереями3.

Всего же накануне революции высшая иерархия Православной Российской Церкви насчитывала 178 человек. В штате находилось 69 правящих и 89 викарных архиереев, еще 20 иерархов пребывали на покое4. На Дальнем Востоке в это время архипастырское служение несли 2 правящих архиерея, 2 викарных епископа и 2 преосвященных начальника заграничных духовных миссий.

Российский Дальний Восток находился в канонической юрисдикции двух самостоятельных епархий. В пределы Благовещенской и Приамурской епархии входила вся Амурская область, а также северная часть Приморской области — приходы, расположенные по обоим берегам Амура. С 1914 г. Благовещенскую кафедру занимал епископ Евгений (Зернов), опытный церковный организатор и талантливый проповедник5. Владивостокская и Приморская епархия охватывала южные районы Приморской области, Камчатскую и Сахалинскую области. Под окормлением Владивостокского архиерея также находились маньчжурские церкви по линии КВЖД и Духовная миссия в Корее. С 1899 г., то есть, с момента образования епархии, ее возглавлял архиепископ

(до 1906 г. епископ) Евсевий (Никольский). Своими многолетними трудами по церковному устройству и просвещению дальневосточной окраины он заслужил большое уважение как среди местного населения, так и в высших кругах церковного управления6.

С учетом сложной административно- территориальной структуры и полиэтнического состава Владивостокской епархии, в ней было образовано два викариатства — Никольск- Уссурийское (1912 г.) и Камчатское (1916 г.). Первый викарный епископ Павел (Ивановский) оказывал помощь архиепископу Евсевию по управлению епархией и занимался окормлением корейского населения Приморской области. В его ведении также оставалась Сеульская духовная миссия, начальником которой он был с 1904 г.7 Вторым викарным епископом был поставлен другой энергичный миссионер Нестор (Анисимов), которого еще до архиерейской хиротонии в общественно- церковных кругах именовали «апостолом Камчатки»8.

На Дальнем Востоке Российская империя граничила с Китаем и Японией, где действовали православные миссии. Пекинс кую духовную миссию с 1896 г. возглавлял Иннокентий (Фигуровский),

Архиепископ Евсевий (Никольский)

в 1902 г. возведенный в сан епископа Переславского (номинально — викария Владимирской епархии). В его обязанности входило просвещение и окормление православных жителей Китая, Монголии и Тибета9. Японскую духовную миссию с 1912 г. возглавлял епископ Токийский и Японский Сергий (Тихомиров), верный сподвижник и преемник основателя миссии свт. Николая (Касаткина)10.

Несмотря на территориальную отдаленность от эпицентра российской революции, дальневосточные архиереи не могли от нее отстраниться. Первые телеграммы о крушении монархии поступили на Дальний Восток уже 3 марта 1917 г. Это известие мгновенно распространилось по всему региону. Повсеместно стали проходить стихийные митинги, демонстрации, собрания в поддержку новой власти11. Надо полагать, что уже на предстоящих субботних и воскресных богослужениях (4–5 марта) епархиальным архиереям приходилось каким-то образом формулировать свое понимание произошедшего переворота и призывать паству к сохранению спокойствия. В более выгодных условиях находились начальники заграничных миссий, паству которых преимущественно составляли крещенные и японцы и китайцы. Им не нужно было выстраивать отношения с новыми революционными властями на местах.

Начальник Японской духовной миссии епископ Сергий (Тихомиров) предпочел воспользоваться этим положением и сохранял молчание. Зато его пекинский коллега развернул активную публицистическую деятельность. В марте 1917 г. епископ

Епископ Иннокентий (Фигуровский)

Иннокентий (Фигуровский) писал в своем послании: «Церковь Христова в свободной Державе Российской ныне освободилась от векового рабства и для нее занялась заря апостольской жизни в свободной стране. С свержением монархии Церковь избавилась от позора, от участия в навязанном ей грехе цезарепапизма»12. Подобным образом владыка будет высказываться и впредь, настойчиво подчеркивая мистический характер крушения монархии: «эта беззаконная власть Самим Богом, а вовсе не народом низвергнута»13.

При этом епископа Иннокентия нельзя отнести к числу церковных либералов, каковых он обличал с еще большим жаром: «им нравится идолопоклонствовать и хотелось бы вместо поверженного кумира-царя поставить многоголовое чудовище — народ»14. В мае 1917 г., вспоминая события двухмесячной давности, пекинский архипастырь писал: «Как мы все радовались и торжествовали, когда низвергнут был Богом с престола безвольный, подпавший под власть хлыстов, император, и волею Божией, а не волею народа, как ложно утверждают неверующие люди, во главе нашего Отечества поставлены были лучшие люди, известные всему миру своей неподкупной честностью и благородством. Казалось, кончилось мракобесие и господство темных сил и над Россией занялась заря лучшей свободной жизни». Однако тут же он признает, что эта радость была преждевременной — лучшие люди оказались в зависимости у враждебных Богу пролетариев и «вместо зари свободы и братской любви повсюду загорелось зарево пожаров и братской взаимной вражды»15.

В отличие от большинства иерархов, выражавших поддержку новой власти, начальник Пекинской миссии открыто упрекал Временное правительство за то, что оно, «подражая сверженным автократам, продолжает угнетать церковь, чрез своего прокурора распоряжается в церкви деспотически», а притом само находится «под полной опекой партии социалистов»16. Публичная риторика епископа Иннокентия представляет собой совершенно исключительное явление. При этом важно отметить, что все эти заявления, опубликованные в «Китайском благовестнике», начальник Пекинской духовной миссии адресовал не собственной пастве, а всему российскому епископату. Уже в своем мартовском обращении он объявил Синод неправомочным и призывал всех иерархов незамедлительно собраться для избрания Патриарха и решения других насущных вопросов17.

Тем временем правящие архиереи и викарные епископы весной 1917 г. были заняты сохранением канонического строя в своих епархиях. Вторя посланию Св. Синода, в большинстве своем они объясняли падение монархии Божественным промыслом, выражали поддержку Временному правительству, призывали паству хранить братский мир и гражданское спокойствие. В архиерейских проповедях часто звучали слова о том, что Церковь не связана неразрывно с определенной формой государственного правления, поскольку «нет власти не от Бога». В большинстве своем российские архипастыри демонстрировали аполитичность, не желая связывать себя ни с какими партиями, и стараясь тем самым не обострять отношения ни с одной из социальных групп. Зато едва ли не во всех архиерейских воззваниях говорилось о необходимости мобилизации всех граждан страны для победы над внешним врагом — Германией18.

Именно в таком ключе было составлено «Архипастырское послание к камчатской пастве» епископа Нестора (Анисимова), датируемое 11 марта 1917 г. В нем он возложил ответственность за революцию на царское правительство, которое составляли «глухие и слепые в своей совести к нуждам и всем жизненным запросам многомиллионного русского народа». Именно по их вине «царь не мог знать всей правды и нужды народной». Осознав же несостоятельность своего

правительства, Николай II «великодушно,              Епископ Нестор смиренно сложил с Себя Царскую Корону               (Анисимов)

и Сам же просит весь русский народ еди нодушно без раздоров и волнений вывести Россию из угрожающей ей погибели на путь победы, благоденствия и славы». Отсюда выводился тезис о необходимости слушать голос Государственной Думы и исполнять все повеления Временного правительства. Владыка также отметил, что при помощи изменников немцы пытались устроить в России братоубийственную смуту. «Но Бог не попустил этой беды… Обновление России произошло сознательно и спокойно». Тем же курсом следовало двигаться и дальше19.

Как видно из представленного отрывка, в отличие от ряда российских иерархов, открыто обличавших бывшего императора, епископ Нестор отзывался о нем вполне комплиментарно, выставляя его жертвой безответственного правительства. Надо полагать, сдержанная позиция владыки в отношении императорской фамилии определялась не столько его монархическими убеждениями, сколько этическими мотивами. В 1910 г. только благодаря личной аудиенции у Николая II энергичный миссионер добился учреждения Камчатского православного братства — всероссийской общественной организации, занимавшейся сбором средств для Камчатской миссии. Высочайшим покровителем братства был наречен цесаревич Алексей Николаевич, а вдовствующая императрица Мария Федоровна от имени царствующего дома сделала крупное пожертвование на религиозно- просветительские нужды Камчатки20.

Другие дальневосточные архиереи, судя по всему, воздержались от публичных выступлений в прессе, организовав разъяснительную работу с клириками и паствой на местах. Так, преосвященный Евгений (Зернов), едва получив определение Синода от 6 марта, распорядился немедленно отпечатать акты 2 и 3 марта и разослать их по всем приходам Благовещенской епархии (напрямую, минуя благочиния). При- ходскому духовенству следовало прочесть означенные акты с церковного амвона

Епископ Евгений (Зёрнов)

и «всемерно, путем церковных поучений и внебогослужебных бесед и назиданий, выяснять народу необходимость сохранить в переживаемый великий исторический момент мир и спокойствие и тем способствовать скорейшему водворению порядка во внутренней государственной жизни»21.

Не ограничиваясь возношением молебствий о новых властях, духовенство спешило выразить им поддержку посредством телеграфа. Адресатами посланий как правило избирались председатель Государственной думы М. В. Родзянко, председатель Временного правительства Г. Е. Львов и обер-прокурор Св. Синода В. Н. Львов. Приветственные телеграммы лично послали по меньшей мере 20 архипастырей. Нередко архиереи подписывали телеграммы от имени духовенства своих епархий. Кроме того, более двух с половиной десятков телеграфных посланий подписали иерархи — участники различных собраний епархиального и городского духовенства. Во всех телеграммах выражалось доверие новой власти и высказывалась готовность всемерно помогать ей в установлении в России спокойствия и по-

рядка, звучали пожелания скорейшей победы над Германией и благодарности правительству за декларирование церковной «свободы»22.

Приветствия подобного содержания прибывали в Петроград и с Дальнего Востока, но лишь два из них исходили непосредственно от архиерея — высокопреосвященного Евсевия (Никольского). 10 и 11 марта он направил В. Н. Львову и М. В. Родзянко телеграммы, в которых от имени епархиального, городского и военного духовенства приветствовал новое правительство и обновление государственного строя23. Владивостокскому архипастырю, вероятно, не оставалось ничего иного как поддержать решения собраний городского и военного духовенства (7 марта) и служащих духовной консистории (9 марта), уже направивших свои приветствия новым властям24.

Еще одной формой церковной легитимации нового порядка стало участие православного духовенства в так называемых «праздниках революции» или «днях свободы». В марте 1917 г. эти народные торжества проходили по всей стране. Они включали в себя массовые манифестации с красными знаменами под музыку оркестров и пением революционных песен. Во многих городах также состоялись парады вой ск. Зачастую в программу праздничных мероприятий включалось принесение гражданами новой присяги. Как и в прежние времена, лиц православного исповедания приводили к присяге священнослужители, подававшие для целования крест и Евангелие25.

В ряде городов участниками торжественных мероприятий становились местные архиереи. Именно по такому сценарию 12 марта состоялся праздник революции во Владивостоке. Отслужив божественную литургию, архиепископ Евсевий и епископ Павел вышли на площадь перед кафедральным собором, где совершили торжественный молебен в честь обновления государственного строя. Были провозглашены многолетия богохранимой державе Российской, благоверному Временному правительству и христолюбивому победоносному воинству, а также возглашена вечная память борцам за свободу26. Двумя днями раньше праздничная манифестация состоялась в Благовещенске, но, судя по всему, преосвященный Евгений в ней участия не при-нимал27. Зато точно известно, что 18 марта на соборной площади он лично приводил к новой присяге офицеров и солдат Благовещенского гарнизона28.

Свое подлинное отношение к революции епископ Приамурский высказал в частном письме, адресованном архиепископу Новгородскому Арсению (Стадницкому)29. Письмо датируется 27 марта. В это время революционная эйфория в стране только набирала обороты, но благовещенскому архиерею она не свой ственна: «Что будет дальше с Россией — вот вопрос, который неотступно волнует душу. Хочется верить, что Господь смилуется над ее страданиями и выведет ее на путь истинного блага и счастья». О по

Епископ Павел (Ивановский)

ложении дел в своей епархии владыка Евгений сообщает следующее: «У нас в Благовещенске “революция” прошла довольно мирно. Власть в свои руки забрали солдаты и рабочие, и диктуют теперь свою самодержавную народную». Приамурский архиерей также пишет, что благодаря газетам осведомлен о конфликте нового обер-прокурора с Синодом. На этот счет у владыки есть простое заключение: «видимо все [обер-] прокуроры одним миром мазаны». Итак, то, что в официальном церковном дискурсе представлялось благостной перспективой «новой жизни», в душе преосвященного Евгения вызывало опасение и тревогу. Уже тогда, в марте 1917 г. он предвидел, что для Церкви и Родины наступила «тяжелая година злострадания»30.

Схожие настроения одолевали и преосвященного Павла (Ивановского), о чем красноречиво свидетельствует его «Слово, произнесенное на богослужении в Великий пяток» (31 марта). Говоря о распятии Христа и о смятении Его учеников, преосвященный проповедник явно проецирует евангельский сюжет на современное состояние Церкви: «Она подобна кораблю среди ужасной бури. Бездна, готовая поглотить, разверзается. Страшные волны вздымаются и покрывают собой корабль. Неистовая буря рвет и мечет, и колеблет основания церковные. Кругом тьма, нет просвета впереди. Сердце наше сжимается тоской, мы трепещем и в страхе, как некогда апостолы во время бури, вопием: “Господи! Спаси нас: погибаем” (Мф 8:25)». Далее следует еще одна выразительная аллегория, в которой ясно читается отношение епископа к революционным деятелям: «Ныне исполняется, Господи, предреченное апостолом Твоим: “пусть истины находятся в поношении… — явились беззаконники, которые “презирают начальства, дерзки, своевольны и не страшатся злословить высших…

Они прельщают неутвержденные души… Это безводные источники… Они произносят надутое пустословие… Обещают свободу, будучи сами рабы тления” (2 Пет 2). Они издеваются над Твоими служителями, глумятся над Св. Тайнами, в которых наше спасение. Хотят жить по воле сердец своих и насмешливо вопрошают нас: “где Бог ваш?”… “Никто не даст нам избавления: ни Бог, ни царь и не герой”31… Закон и справедливости попраны, а беззаконие торжествует. <…> О, какое тяжелое беспросветное для церкви время!»32

Примечательно, что «Слово» епископа Павла было опубликовано не только в епархиальных ведомостях, но и в апрельском выпуске «Китайского благовестни-ка»33, что может свидетельствовать о солидарности начальника Пекинской духовной миссии со взглядами Никольск- Усурийского епископа.

Вскоре у преосвященного Павла появились личные мотивы для пессимистических настроений. В мае 1917 в г. Никольск- Уссурийске состоялся съезд корейских общественных деятелей, который выразил «строгое порицание начальнику корейской миссии, епископу Павлу за его русификаторскую деятельность» и постановил «просить кого следует о немедленном удалении его из миссии». В защиту епископа выступили многие священники, в том числе и корейцы. Начальник миссии также не мог молчать, так как считал, что резолюция съезда, будучи крайне несправедливой, извратила принципы, которым он следовал все годы пребывания на этом посту34.

Меж тем архиепископ Евсевий, хотя и не дал хода требованиям корейского съезда, но и публично вступаться за своего викария не стал. По свидетельству архимандрита Феодосия (Перевалова)35, высокопреосвященный владыка так объяснял свое молчание: «Посудите сами, перед кем я должен выступить и защитить его? Перед волками и защитить от волков. Вы не знаете, насколько мы теперь безоружны, беззащитны… Мы совершенно потеряли под собой почву… Теперь каждый, кому не лень, может нас “лягнуть”, если не сказать более. Лично я разве гарантирован от грубых выходок этой толпы? На меня также, как и на преосвященного викария сыплются обвинения. Вот изволите видеть, как меня аттестуют мои же ставленники». В качестве примера архиепископ зачитал несколько грубых выражений из письма какого-то провинциального священника36.

Вместе с тем владыка Евсевий получал письма и другого содержания, в которых священники жаловались ему на революционную истерию прихожан и произвол новых властей, а знакомые епископы делись своими тревогами о будущем страны и Церкви³⁷. Так, в июне 1917 г. начальник Японской духовной миссии епископ Сергий (Тихомиров) с горечью писал владивостокскому архипастырю: «Да, тяжелое время переживает Россия. Тяжелыми родами рождается молодое дитя свобода. И родится ли оно благополучно? И не пострадает ли тяжко роженица-мать?»³⁸ В это время в Японии на лечении находился епископ Павел, который вероятно поведал токийскому иерарху о происходящих в России нестроениях и, в частности, о своем конфликте с корейским с ъездом.

По поводу череды увольнений, постигших российский епископат владыка Сергий пишет: «Уже 20, кажется, на покой ушли, или уйдут. И 21-й не я ли буду, каждый из архиереев, кроме Уфим.39, вероятно, дума-ет»40. По подсчетам П. Г. Рогозного, с марта по октябрь 1917 г. всего было уволено 15 епархиальных архиереев. Несколько из них лишились своих кафедр по причине аморального поведения, в основном же основаниями для отправления епископов за штат становились обвинения в связях с «темными силами», «монархизме», «контрреволюции»41.

Несмотря на все сложности, дальневосточным архиереям удалось сохранить не только свои кафедры, но и общий контроль над клиром и паствой. Под непосредственным руководством архиепископа Евсевия (Никольского), епископов Евгения (Зернова) и Нестора (Анисимова) в мае-июле были организованы чрезвычайные епархиальные съезды духовенства и мирян во Владивостоке, Благовещенске и Петропавловске. Сдержанные высказывания дальневосточных иерархов по случаю крушения

Епископ Сергий (Тихомиров)

царизма и единичные эпизоды их участия в общественно- политических мероприятиях, организованных новой властью, конеч-

но, нельзя расценивать как проявления их революционного энтузиазма. А источники личного происхождения и вовсе свидетельствуют об обратном. Но если «контрреволюционные» мысли весной 1917 г. можно было высказывать только в частной переписке и в формате завуалированных проповедей, то в публичном дискурсе нужно было демонстрировать согласие с ходом революции. Единственным исключением представляется вызывающее поведение епископа Иннокентия (Фигуровского). Впрочем, находясь все это время в Пекине, он мог себе позволить откровенные высказывания.