Доклад О. Ф. Вальдгауера «археологические музеи в России» (1917 г.). Публикация и комментарий
Журнал: Краткие сообщения Института археологии @ksia-iaran
Рубрика: История науки
Статья в выпуске: 284, 2026 года.
Бесплатный доступ
Ниже представлена первая полная, комментированная публикация доклада крупного отечественного специалиста по античному искусству Оскара Фердинандовича Вальдгауера (1883–1935) «Археологические музеи в России». Доклад был сделан на одном из заседаний подкомиссии по музейному делу и охране памятников комиссии по вопросу о создании в России Министерства искусств, действовавшей весной – летом 1917 г. на базе Института истории искусств в Петрограде. Многолетний сотрудник Эрмитажа, О. Ф. Вальдгауер внес существенный вклад как в дело академической разработки его античных материалов, так и в дело их музейной презентации и популяризации. В докладе в общем контексте и в связи с развитием археологического знания в начале ХХ в. он предлагает схему музейного строительства в масштабах всей страны. Отмечая важность документирования раскопок, О. Ф. Вальдгауер аргументирует типологическое деление всех археологических материалов на две группы: найденные вне пределов России и найденные в границах страны. Причем для отнесения ко второй категории принципиально важным оказывается наличие подтверждающей документации. В этой связи он планировал и два типа археологических музеев: зарубежных и российских археологических находок. Под последними в докладе понимаются практически исключительно так называемые «южнорусские древности», связанные с культурными процессами Северного Причерноморья. Публикуемый доклад представляет собой первый для О. Ф. Вальдгауера продуманный подступ к проекту, который будет иметь развитие в первой половине 1920-х гг., – систематической разработке «эллино-скифского» материала как академическими, так и музейными средствами.
Короткий адрес: https://sciup.org/143186473
IDS: 143186473 | DOI: 10.25681/IARAS.0130-2620.284.443-457
Report by O. F. Waldhauer «Archaeological Museums in Russia» (1917). Publication and Commentary
The first full and commented publication of the report of a major Russian specialist in ancient art Oscar Ferdinandovich Waldhauer (1883‒1935) «Archaeological Museums in Russia» is presented in the article. The report was made at one of the sessions of the subcommittee on museum affairs and the protection of monuments of the Commission on the creation of the Ministry of Arts in Russia, which operated in the spring ‒ summer of 1917 on the basis of the Institute of Arts’ History in Petrograd. A long-term employee of the Hermitage, O. F. Waldhauer made a significant contribution both to the academic investigation of his Classical monuments and to their museum presentation and popularization. In the report, in the general context and in connection with the development of archaeological knowledge at the beginning of the twentieth century he proposes a scheme of museums’ development throughout the country. Noting the importance of documenting excavations, O. F. Waldhauer proposes a typological division of all archaeological materials into two groups: those found outside Russia and those found within the country’s borders. Moreover, for attribution to the second category, it is fundamentally important to have supporting documentation. In this regard, he planned two types of archaeological museums: those with foreign and those with Russian archaeological finds. The latter in the report are understood almost exclusively as the so-called “South Russian antiquities” connected with the cultural processes of the Northern Black Sea region. The report is the first thoughtful approach to the project, which will be developed in the first half of the 1920s. ‒ the systematic exploration of «Hellenic-Scythian» monuments by both academic and museums’ means.
Текст научной статьи Доклад О. Ф. Вальдгауера «археологические музеи в России» (1917 г.). Публикация и комментарий
В одной из наших предыдущих публикаций в «Кратких сообщениях Института археологии» нам уже приходилось писать о той роли, которую в развитии археологического музееведения в России начала ХХ в. сыграла подкомиссия
по музейному делу и охране памятников комиссии по вопросу о создании в России Министерства искусств, действовавшая весной – летом 1917 г. на базе Института истории искусств в Петрограде ( Ананьев, Бухарин , 2024б. С. 489‒499). Тогда нами был опубликован доклад возглавлявшего эту комиссию М. И. Ростовцева, посвященный проблеме организации в стране центрального археологического музея. Этот доклад был отнюдь не единственным, в котором обсуждались проблемы, связанные с музеефикацией археологического наследия. Специальный доклад о принципах системного развития археологических музеев в России сделал на заседании подкомиссии крупнейший отечественный специалист по античной скульптуре Оскар Фердинандович Вальдгауер (1883–1935). И если для М. И. Ростовцева тема музейного дела была определенно периферийной, хотя и сопряженной с основной областью его научных интересов, то для многолетнего сотрудника Эрмитажа О. Ф. Вальдгауера, особенно в рассматриваемый период рубежа 1910–1920-х гг., она была одной из важнейших.
Этот его доклад – «Археологические музеи в России» – изредка упоминался в историографии ( Цыркина , 1987. С. 7; Мавлеев , 2005. С. 108), кратко анализировался нами в более широком контексте ( Ананьев , 2017. С. 172‒177), но полностью в научный оборот введен не был. Данная публикация призвана восполнить этот пробел. Это представляется тем более важным, что публикуемый ниже доклад может считаться первой «декларацией о намерениях», связанной с важной для О. Ф. Вальдгауера идеей создания особого археологического музея так называемых «южнорусских древностей», т. е. результатов археологических раскопок, проводившихся в Северном Причерноморье.
В настоящее время ранний период развития этой идеи в научной биографии О. Ф. Вальдгауера (о ней см.: Мавлеев, 1987. С. 35‒58) представлен достаточно туманно, преимущественно с опорой на его собственные воспоминания или в трактовке его младших коллег. Так, например, Е. В. Мавлеев цитирует следующее описание, данное впоследствии самим О. Ф. Вальдгауером: «2 марта 1917 года <…> было созвано в Институте истории искусств [графа Зубова] Совещание, или, вернее говоря, первое из серии совещаний, посвященных переустройству Эрмитажа; на данном заседании я докладывал об организации Отделения древностей <…> Мое первое положение состояло в следующем: древности северно-русского Причерноморья, поскольку они засвидетельствованы как находки именно этой области, должны быть выделены в особую секцию как наиболее документально освещенный материал; кроме того тесная связь этой колониальной культуры с ее “Hinterland’ом’’ Скифией должна быть соблюдена. Так что также Скифия входит в круг родоначальников этой культурной области…» (Мавлеев, 2005. С. 21). Д. Ю. Гук и М. В. Мандрик приводят слова А. П. Манцевич, работавшей под началом О. Ф. Вальдгауера в Государственном Эрмитаже с 1924 г.: «Уже в марте 1917 г. было предложено образовать особый Археологический музей (Летопись), который бы экспонировал все памятники материальной культуры, найденные на территории нашей страны. В частности, как писал несколько позже О. Ф. Вальдгауэр, “древности северного побережья Черного моря являются продуктом особой культуры… В музейном строительстве это особое явление должно найти отражение, так как эта область специально относится к задачам русской науки, этот материал должен быть выделен и особенно тщательно обработан уже не с точки зрения общей истории античного мира, но с точки зрения истории местности”» (Гук, Мандрик, 2023. С. 237‒238). Под «Летописью», как следует из соответствующего примечания, понимается составленная Е. В. Мавлеевым «Летопись жизни и деятельности О. Ф. Вальдгауера», на момент написания текста А. П. Манцевич еще не опубликованная и хранившаяся в архиве Государственного Эрмитажа.
Публикуемый ниже текст доклада позволяет уточнить первые контуры будущего проекта Музея южнорусских древностей, реализовавшегося в итоге – mutatis mutandis – в формате эллино-скифского отделения Отдела древностей Эрмитажа (о нем см.: Алексеев , 1987. С. 59‒66; Гук, Мандрик , 2023. С. 235‒239), а также контекст, в котором этот проект впервые был озвучен.
Виталий Геннадьевич, тут как-то смысл теряется. Может быть, мы это предложение удалим? И слово «контекст» повторяется слишком часто. Заседания подкомиссии были посвящены не реформе одного лишь крупнейшего музея страны, но целостному рассмотрению проблем музейного дела и охраны памятников как единой системы и в масштабах всей России, хотя и со свойственной для данного этапа в развитии музеологической мысли ориентацией на сюжеты и проблемы возникающие ad hoc . Таким образом, речь шла не о реформировании одного лишь отдела древностей, но о проблеме археологических музеев как таковых.
Весь археологический материал, хранящийся в музеях России, О. Ф. Валь-дгауер предлагает рассматривать как распадающийся на две большие группы: найденный вне пределов Российской империи и найденный на ее территории. Причем базовым критерием отнесения к той или иной категории является наличие документации, точно подтверждающей локализацию находки. Для конца 1910-х гг., когда четкие методические принципы документирования археологических раскопок еще не сложились, это положение было, конечно, хоть и не пионерским, но при условии его системной реализации чрезвычайно важным. При этом следует отметить, что под древним искусством, как следует из текста доклада, его автор понимал преимущественно произведения античного искусства. Скифский компонент, упомянутый все в той же приведенной выше цитате, в докладе еще не звучал. Вероятно, он действительно приобрел для О. Ф. Вальдгауера особое значение к середине 1920-х гг., как и отмечал Е. В. Мавлеев ( Мавлеев , 1987. С. 49).
Уже в докладе звучат мысли о необходимости концентрации именно в Эрмитаже древностей из собраний «непрофильных» для них музеев, будь то Павловск, или Музей Академии художеств. Эти мысли начнут реализовываться в первые же послереволюционные годы, когда и из того, и из другого музеев в Эрмитаж будет передан ряд произведений античного искусства. При этом О. Ф. Вальдгауер говорит и об опасностях излишней централизации, отмечая важность развития местных археологических музеев и предлагая критерии для определения предметов в тот или иной тип музеев. Тем самым, наряду с про-филизацией музейных собраний, в проблемное поле вводится и вопрос о типологии музея, базирующейся на масштабе проблемного охвата представленного в нем материала, что активно обсуждалось на рубеже XIX–XX вв. как в отечественной, так и в зарубежной музеологии.
Наконец, затрагивается в докладе и вопрос о той роли, которую археологические коллекции могут играть в учебном процессе. Ученик А. Фуртвенглера, активно применявшего приемы реконструкции античных памятников, О. Ф. Вальдгауер говорит здесь и о роли подлинных предметов, и о роли слепков в подготовке будущих искусствоведов-антиковедов.
Доклад публикуется по автографу О. Ф. Вальдгауера, отложившемуся среди других материалов подкомиссии в фонде Института истории искусств в Центральном государственном архиве литературы и искусства Санкт-Петербурга. Орфография и пунктуация приведены в соответствие с современными нормами. Курсивом выделено подчеркивание в тексте. В угловых скобках – вставки издателей. В квадратных скобках с отточием – слова, оставшиеся непрочитанными.
О. Вальдгауер
Археологические музеи в России
По характеру материала и особенностям возбуждаемого ими научного и художественного интереса произведения древнего искусства, хранящиеся в русских музеях, распадаются на две главные группы: 1) предметы, купленные у торговцев древностями и найденные вне пределов России; 2) предметы, найденные в самой России. Коренную с музейной точки зрения разницу между этими двумя группами надо иметь в виду при обсуждении вопроса о русских археологических музеях. Вопросы о второй группе памятников, т. е. найденных в России, стоят в ближайшей связи с вопросом о раскопках, который был уже освещен М. И. Ростовцевым1, поэтому в его изложении указано уже на многие пункты, касающиеся музеев, и мы можем отчасти сослаться на его положения, к которым мы всецело присоединяемся. Объединение этих предметов в особую группу обусловливается тем, что они, наряду с чисто художественным интересом, имеют еще и историческую важность в связи с историческим развитием данной области вообще. В этой двоякой ценности найденных в России произведений античного искусства кроются и главнейшие затруднения для решения музейного вопроса. Первая же группа памятников может быть рассматриваема и оценена только с художественной и общеархеологической точек зрения и поэтому в музейном отношении особых трудностей не представляет. К этой первой группе, на мой взгляд, следовало бы отнести предметы, купленные в Южной России и якобы найденные там же; необходимо сделать это потому, что в очень многих случаях показания торговцев древностями оказывались неверными. Доходили до нас такие известия, что, например, некоторые торговцы разъезжали по Малой Азии, чтобы достать южнорусские древности! Из своей эрмитажной практики я могу сообщить, что в нашем собрании ваз «южнорусского происхождения» находится немало античных сосудов луканской, кампанской, апулийской и этрусской работы, которые, судя по данным раскопок, не могли быть найдены в России. Такой опыт обязывает дирекции музеев оберегать […] от заключений, которые могли бы быть выведены из показаний торговцев, и единственным средством является, на наш взгляд, отнесение этих купленных у торговцев предметов к первой из наших групп.
При распределении по музеям и тех, и других памятников наблюдается у нас такая бессистемность, что придется, вероятно, приступить к коренным реформам в существующем ныне порядке вещей и к исправлению, насколько это возможно, тех ошибок, которые были сделаны в прошлом.
Центральным музеем для первой группы памятников является Эрмитаж. После основания Нового Эрмитажа сюда были перевезены произведения античной скульптуры, хранившиеся в Царскосельском и Таврическом дворцах, и таким образом небольшое до тех пор собрание мраморов получило облик музея древней скульптуры, обнимавшего все то, что было собрано до тех пор российскими государями. Передача впоследствии в Эрмитаж коллекций Академий наук и художеств доказывает, что предполагалось идти по тому же пути и в будущем2. Но уже в этих случаях мы наталкиваемся на непоследовательность: в Академии художеств остался ряд античных мраморных скульптур и был включен в собрание слепков, в котором они, конечно, пропадают. К чему ведет такое дробление коллекций показывает пример прекрасной статуи Гигиеи типа IV в. до Р. X., которая известна в археологической литературе, но в нынешнее время считается «пропавшей без вести». Это странное явление объясняется тем, что Clarac3 в своем «Musée de sculpture» 1826/1827 года издал рисунок с нее с обозначением «Musée Imperial St. Petersburg»4. Solomon Reinach5 же в своем новом издании этого труда под названием «Répertoire de la statuaire» отождествил ее с одной из статуй Эрмитажа6; Рейнак был введен в заблуждение неправильной ссылкой в каталоге эрмитажного музея 1896 г.7 Интересовавшийся этим типом Гигиеи ученый Thraemer8 искал изданную Клараком статую не только в музее Эрмитажа, но и в кладовых его и, разумеется, не нашел и следа. Об этом отрицательном результате своих поисков Тремер сообщил в своей статье в «Roscher’s Lexikon für Mythologie»9, и с этих пор статуя Академии и фигурирует в литературе как пропавшая без вести. Конечно, никому не приходило в голову, что оригиналы греческой или римской скульптуры могли храниться в музее слепков, тем более что было известно о передаче античных скульптур из Академии в Эрмитаж. Наши ходатайства о передаче оставшихся в Академии мраморов до сих пор не имели успеха10.
В загородных дворцах также осталось немало скульптур, которые в свое время должны были быть переданы в Эрмитаж; слепки с некоторых из них имеются в академическом музее. Так, например, были обнаружены античные рельефы и бюсты в Гатчинском дворце, где они служат декоративным целям. Одна из наиболее интересных коллекций в России, даже, так сказать, органически связана с эрмитажным собранием, и мы должны выказать надежду, что она когда-нибудь воссоединится с ним; это собрание в Павловском дворце. Дело обстоит следующим образом. См. изложение Стефани11 в своем описании Павловского собрания12: Dallaway13 в своих «Anecdotes of the Arts in England», изданных в Лондоне в 1800 г., рассказывает по поводу собрания кав. Lyde Browne’a в Wimbledon’e: «Mr. Lyde Browne, whose marbles were very frequently changed by sale and purchase, about the year 1787, disposed of the whole to the agent of the empress of Russia, for 23 000 l. There is a singularly fine bust of Lucius Verus»14. Важен в этом сообщении тот факт, что Екатерина II купила в 1787 г. собрание кав. Lyde Browne’a, которое было, по всей вероятности, тотчас же перевезено в Петербург. Это явствует из того, что впоследствии вышли недоразумения по поводу уплаты этой суммы, которые были разрешены, если верить Dalaway, очень простым путем: «This sum was to be remitted by the empress of Russia to her agent, who failed, when Mr. Browne had received only the first instalment. The magnificent Catherine resisted every solicitation to indemnify him and availed herself of the possession of the marbles»15. Как бы там ни было, мраморы во всяком случае тогда уже находились в Петербурге16. К сожалению, не дошло до нас списка купленных тогда мраморов, но благодаря стараниям первого директора Эрмитажа Гедеонова17 было найдено два каталога этого собрания, один на английском языке 1768 г., другой на итальянском – 1779 г.18
На основании этих каталогов удалось определить, что статуи, оказавшиеся в Царскосельском и Таврическом дворцах и переданные в 1850 г. в Эрмитаж, принадлежали именно к коллекции Lyde Browne. Часть их, однако, еще до этого императором Павлом I была передана из Царскосельского в Павловский дворец, где мраморы были распределены по разным частям дворца и парка19. Лишь в конце шестидесятых или в начале семидесятых годов они были собраны в «музей» Стефани по поручению великого князя Константина Николаевича20. Скульптуры Павловского дворца составляли, следовательно, первоначально одно собрание с эрмитажными скульптурами21. Эти факты с достаточной ясностью показывают, как поступали с произведениями античной скульптуры в былые времена. Такое отношение к ним объясняется тем, что вообще смотрели на эти предметы как на вещи лишь декоративного значения.
На наших глазах, однако, произошел случай, который с музейной точки зрения является весьма странным. Когда В. С. Голенищев22 решился продать свое первоклассное собрание египетских древностей, следовало бы ожидать, что оно поступит в Эрмитаж; но т. к. не оказалось возможности получить нужные средства из Кабинета, то дело было рассмотрено в Государственной думе и собрание было куплено на казенные средства. Получилось вследствие этого странное положение: голенищевская коллекция оказалась государственной собственностью, как таковая она не могла поступить в Эрмитаж; с другой стороны, подходящего помещения для такой коллекции не оказалось. Благодаря такому стечению обстоятельств голенищевское собрание было передано в Музей Александра Третьего в Москве23, задуманный как грандиозный
музей слепков
. Как известно, Музей Александра Третьего в Москве как музей слепков занимает неоспоримо первое место в России, но, к сожалению, появилась мысль пополнить собрание другими вещами и, как ни это странно
Таково положение дел в вопросе о первой нашей группе памятников, т. е. найденных вне пределов России. Решение его подсказывается уже самим изложением; мы вернемся к нему в конце нашего доклада. Гораздо сложнее вторая задача, вопрос о памятниках античной культуры, найденных в России, т. к. в этом случае сталкиваются художественные с чисто историческими интересами. Центром хранения и этих памятников считается Эрмитаж; наряду с ним имеют значение Исторический музей в Москве, Музей общества истории и древностей в Одессе, музеи в Херсонесе, Херсоне, Керчи и проч.
Возникает вопрос, насколько существующий порядок вещей соответствует интересам науки и художественным интересам страны, и, думается, ответ должен быть отрицательным. Главным образом, Эрмитаж не удовлетворяет даже минимальным требованиям как с научной, так и с музейной точки зрения. В данном случае мы должны выдвинуть на первый план вопрос о предметах, имеющих чисто местный интерес, т. е. таких, у которых преобладает чисто историческое значение в связи с историческим развитием определенной местности. К этой рубрике принадлежат: надписи, остатки храмов или других построек, надгробия явно местного происхождения и т. д. Нам кажется, что все подобные памятники непременно должны храниться на местах. К сожалению же, этот принцип совершенно не соблюдался.
Стремление к централизации привело к тому, что в Петербург привозили надписи, касающиеся местных керченских религиозных общин, обломки херсо-несских храмов, т. е. колонны, капители, карнизы и т. д., керченские, сделанные из местного известняка, надгробия, наверно<е>, местного производства и исключительно местного интереса и т. д. Эта система проводилась до самого последнего времени, и залы и кладовые Эрмитажа заполнялись такими предметами, не имеющими художественного значения. Получился довольно печальный результат: Керченский зал Эрмитажа распадается на две половины: на светлую и темную24. В первой половине выставлено золото, серебро, бронза, по большей части мелкие вещи, во второй – предметы из камня. Разместить эти последние вещи, по-видимому, оказалось трудной задачей, решенной в Эрмитаже, можно сказать, самым первобытным образом: они свалены почти в кучу, причем мелкие обломки залиты гипсом, образуя что-то вроде больших печей. Так, например, перед одним пилястром возведена такая постройка, состоящая из обломка стола, обломка карниза, надгробной плиты и 9 различных плит с надписями. Вследствие этого вся вторая половина зала получила вид плохо устроенной кладовой; причем в массе камней совершенно пропадают шедевры греческой скульптуры, которые среди них имеются. Образуя с эстетической точки зрения бесформенную массу, эти камни почти недоступны и для специалиста-археолога.
Само собою разумеется, что все эти архитектурные обломки, надгробия местной работы, надписи имеют большой интерес в историческом отношении. Они близко связаны с теми развалинами, из которых они происходят, и в связи с ними могли бы дать прекрасную картину развития различных центров античной культуры в Южной России. Являясь лишним балластом для музея типа Эрмитажа, они были бы ценными материалами в местных музеях. Страны Западной Европы давно уже отказались от той лишней, чрезмерной централизации, которая наблюдалась до последнего времени у нас. Британский музей не стал бы собирать памятники провинциального римского искусства, Лувр не обогащался за счет местных провансальских музеев, при-рейнские музеи специально заняты собиранием и исследованием местных находок, не находясь под угрозой расхищения со стороны Берлинского музея. Из сказанного вытекает, что для правильной постановки археологического исследования Южной России необходимо развитие местных музеев, в которых должны быть собираемы все предметы, имеющие значение для исторического развития данной области.
С другой стороны, мы не должны заходить слишком далеко в музейной децентрализации. Из южнорусских находок выделяется ряд кладов, имеющих не местное, а мировое значение. Как везде и на Западе, такие шедевры античного искусства должны были бы, как и раньше, храниться в центральных мировых музеях.
Из сказанного вытекает ряд положений, которые мы должны, как наше личное мнение, выставить, чтобы обеспечить правильное развитие археологических музеев России.
Для произведений античного искусства, найденных вне пределов России, центральным музеем является Эрмитаж. Эти вещи должны быть объединены в особое отделение, причем принципом распределения предметов должен быть художественно-исторический. Обязанностью этого отделения является собирание разбросанных памятников, поскольку это возможно, не затрагивая интересов маленьких собраний и местной инициативы в провинции.
Южнорусские находки должны быть объединены в отдельный музей историко-археологического характера, причем все находки местного значения остаются на местах. Необходимо для правильной с научной точки зрения разработки этого материала развитие существующих областных музеев и основание, если окажется нужным, новых, в связи с чем центральные музеи, а главным образом Эрмитаж, передают в областные все предметы местного исторического значения. Наиболее важные с археологической и художественной точек зрения находки передаются в центральные музеи, причем они стекаются в особые археологические отделения, в которых принципом расположения является историко-археологический. Что касается специально Эрмитажа, то необходимо слияние той части так называемого Средневекового отделения, которая вмещает в себя южнорусские находки, с археологической частью Отделения древностей. Согласно принципу, как раз выставляемому М. И. Ростовцевым, находки могут быть передаваемы полностью, и, размещенные ныне по разным музеям предметы, принадлежащие к одной находке, собираемы вместе.
Практически я счел бы наиболее целесообразным сосредоточение главного руководства раскопками и областными музеями в одних руках, т. к. задачи в целом их совпадают; археологический институт, который, на наш взгляд, необходимо основать в Одессе для исследования нашего классического Юга, явился бы естественным центром всех подобных начинаний.
В заключение считаю своим долгом обратить внимание на два типа таких памятников древнего искусства, которые не входят прямо в рамки моего доклада. Египетский отдел Эрмитажа находится, так сказать, в загоне. Помещенный в одном из самых темных зал<ов> Эрмитажа, он перегружен до последней сте-пени25. С другой стороны, в нем имеется немало весьма ценных образцов египетского искусства, и при этом эрмитажная библиотека обладает прекрасным египтологическим и ассириологическим отделом. Ввиду все возрастающего интереса к истории и археологии Востока, который наблюдается в России, дальнейшее самостоятельное развитие этого отдела является крайней необходимостью. Несмотря на это, отдел древневосточных древностей даже не имеет штатного хранителя26. Наконец, мы должны указать на большой недостаток в учебно- археологических музеях. Основание музея слепков в Музее Александра Третьего в Москве должно было бы служить примером, достойным подражания. Необходимо, чтобы каждое ученое учреждение имело бы свой хотя и небольшой археологический музей, состоящий из музея слепков и образцов античного изящного искусства. При содействии Археологической комиссии27 и музеев учреждение и пополнение таких музеев не представляло бы больших трудностей. Ясно само по себе, что правильно поставленного археологического обучения не может быть без изучения на оригиналах греческого и римского прикладного искусства, в особенности керамики. Музеи слепков же необходимы не только для передачи пластического впечатления фигуры; они особенно ценны для производства необходимых в нашей науке сравнений и опытов. Как известно, большая часть памятников античных скульптур дошла до нас в более или менее жалком виде, причем реставраторы часто совершенно изменяли попавшие в их руки обломки. Для восстановления их в своем первоначальном виде необходимо иметь в своем распоряжении гипсовые слепки. Приведем как пример известную статую дискобола Мирона. Только одно из античных воспроизведений его сохранилось с подлинной головой, этот единственный экземпляр недоступен для ученых28, в нашем распоряжении лишь старый слепок с головы его, открытый в Париже29. В Мюнхенском музее слепков30 соединили слепок с этой головы со слепком другого, доступного […] торса в Ватикане и получили таким образом полный экземпляр. Так как далее известно, что оригинал был из бронзы и не нуждался в опоре, приставленной римскими копиистами к мраморным воспроизведениям и портящей ныне общее впечатление фигуры, то сняли эту опору на гипсовом слепке, затем окрасили слепок в бронзовый цвет и таким образом, конечно, до известной степени, получили впечатление об оригинале31. Такие опыты производились и в других музеях Западной Европы и дали хорошие результаты, причем особое внимание заслуживают воспроизведения в бронзе.
Наука развивается быстро, мы ожидаем развития археологии и в России, поэтому необходимо создать и почву, на которой интерес к ней мог бы найти себе подходящую пищу.
О. Вальдгауер
Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга. Ф. 82. Оп. 1. Д. 9. Л. 2‒10.
Автограф, черные чернила, вставки фиолетовым карандашом.