Феномен «сложной гибридности» в современных режимных исследованиях (на примере Украины 2005‒2024 годов)

,

,

Ситуация усугублялась двумя моментами. Во-первых, фактором невидимости в политической системе: борьба за власть, ее удержание и политическое выживание требуют приватности и дезинформации даже внутри системы. Исследователи, изолированные от внутренних процессов, в доступе к информации находятся в том же положении, что и рядовые граждане. Во-вторых, в сравнительных исследованиях из-за проблемы «мало случаев, много переменных» возникает соблазн сосредоточиться на нескольких легко измеримых индикаторах.

Следующая метаморфоза произошла в конце XX в. Крах тоталитаризма, размытие авторитаризма и появление концепций гибридных режимов привели к утрате практической потребности в объективном режимном анализе. Идеологические установки холодной войны наложились на интересы заказчиков в условиях глобализации. Режимную транзитологию 90-х гг. (Przeworski, 1991: 95‒134) волновал вопрос обеспечения транзита к демократии, но даже А. Пшеворский не избежал влияния фактора заказчика. Академический интерес к природе тоталитарных и авторитарных режимов угас, а транзит рассматривался сквозь призму моновекторности демократического перехода (O’Donnell, Schmitter, 1986).

В начале XXI в. ситуация «зацементировалась». Ослабление акторности государств из-за ТНК и МНК, активность надгосударственных структур и интеграционные процессы усложнили политическое пространство западных стран. Качественный режимный анализ стал затруднителен, а исследования по внешней симптоматике упирались в целевые индикаторы, удобные для исследователей и политиков, на которые влияли экономические элиты (как заказчики или лоббисты), ведь сохранение демократии унифицировало лоббистские условия.

В результате произошли обособление и капсуляция режимной тематики в западной науке. Углубление теории режимов делает несостоятельным отработанный инструментарий, а усложнение пространства мешает синтезу. При бурном развитии темы социального нетворкинга во властных отношениях нет предпосылок для соединения этих теорий с режимным макроуровнем. С похожей проблемой сталкивается и китайская политическая наука: имея развитую школу исследований «гуаньси» (Chen, Ren, 2023; Li, 2018), она не выходит на макроуровень из-за сложности и непрозрачности китайской системы, хотя исследователи (García, 2014) отмечают схожесть практик.

Следствием указанных трендов стало то, что развитие режимных теорий и транзитологии замедлилось. Ключевая причина ‒ феномен «сложной гибридности». В случае КНР мы видим комплекс из региональных клановых отношений, практик вассалитета («гуаньси»), партноменклатуры, ведомственно-административной системы и государственно-корпоративных связей. Эти уровни тесно переплетены, но на каждом существует свой политический ландшафт с доминирующими группировками и своей режимной тенденцией, то есть каждый уровень обладает своим политическим режимом. Определение же режима по внешней симптоматике даст смазанную картину. Похожая ситуация ‒ на Западе из-за международных структур и проблемы Гэлтона (Detlef, 2006; Ross, Homer, 1976).

Таким образом, рассматривать концепцию политического режима без учета фактора «глубины» можно только для простых систем, не интегрированных жестко во внешние контуры. Даже в таких случаях возможен гибридный режим не как результат транзита, а как следствие многоуров-невости, позволяющей сосуществовать нескольким режимам в рамках одной системы на разных уровнях.

Географическая локализация . Рассмотрение режимных комплексов КНР или Запада требует больших ресурсов и выходит за рамки статьи, поэтому акцент сделан на структурно более простом кейсе ‒ политической системе Украины. Выбор обусловлен двумя факторами: бурными политическими трансформациями и, в силу географии и международной обстановки, близостью и изученностью для российского научного сообщества. Временные рамки ‒ 2005–2024 гг.

Цель исследования ‒ оценка влияния фактора «сложной гибридности» на адекватность режимных оценок, полученных через симптоматические индикаторы, на примере политической системы Украины в 2005–2024 гг. Для этого планируется сравнить результаты качественного и количественного симптоматического анализа политического режима Украины.

Методология. Freedom House регулярно публикует отчеты «Nations in Transit»1. Непосредственно сам набор данных взят из базы данных Всемирного банка2 и, в соответствии с методологией Freedom House3, включает 7 базовых индикаторов (оценки основаны на шкале от 1 до 7, где 1 представляет самый низкий, а 7 ‒ самый высокий уровень): коррупция (оценивается восприятие коррупции в обществе, эффективность антикоррупционных законов и прозрачность активов чиновников), национальное демократическое управление (оценивается демократический характер системы, независимость и подотчетность исполнительной и законодательной ветвей власти), местное демократическое управление (оценивается уровень децентрализации власти и автономия местных органов управления), независимые СМИ (оценивается уровень свободы прессы, безопасность журналистов и независимость редакционной политики), судебная система и ее независимость (оценивается защита прав человека, равенство перед законом и независимость судей от политического влияния), электоральные процессы (оценивается проведение выборов, многопартийность и участие граждан) и гражданское общество (оценивается независимость и устойчивость некоммерческих организаций, профсоюзов и отсутствие давления на них властей). На основании этих индикаторов выводятся сводные показатели общей демократической оценки. Усредненные оценки формируют показатель демократии, для сравнения используется шкала от 0 до 100 процентов демократии.

Применительно к методологии качественного анализа обратимся к нашим предыдущим работам как к основе (Семенов, 2023; Семенов, 2025). Разрабатывая методику режимного БДК-ана-лиза, мы сформулировали концепцию «режимной тенденции». Если исходить из того, что основным свойством политического режима является осуществление политической власти (в том числе и в форме влияния на порядок получения и удержания этой власти), то ключевым режимным актором выступает властная группа, способная принимать и продвигать политические решения. То есть общий политический режим является результирующей деятельности таких властных групп, каждая из которых может обладать своим организационным дизайном, стратегическими приоритетами и политическим инструментарием. При этом каждая такая властная группа, существуя в определенном политическом ландшафте, вынуждена реагировать на различные вызовы и ситуации. Отсюда и вытекает проблема фрагментации политического ландшафта. Мы можем выделить четыре фактора фрагментации пространства, в котором существуют влияющие на политику акторы.

Фрагментация может носить локальный географический характер. Уникальные политические свойства могут быть присущи конкретной местности и ее населению, а также обуславливаться факторами административно-территориального деления.

Она может быть связана с вопросом ресурсного обеспечения властных групп. С одной стороны, власть или влияние на нее должны на чем-то основываться и/или чем-то обеспечиваться. С другой стороны, политическая власть сама по себе, напрямую, в современных политических системах ресурсы обычно не приносит, но может быть использована для создания условий их получения (через механизмы лоббизма, коррупции, госзаказов и т. п.).

Фрагментация может определяться институциональным дизайном политической системы (например, отдельное пространство партноменклатуры партии-монополиста в тоталитарных и посттоталитарных режимах).

Наконец, фрагментация может быть вызвана подключением внешних (международных) контуров.

Методология Freedom House нацелена на выявление соответствия страны «симптомам» демократического режима. Профиль режимной тенденции при разработке методики БДК-анализа (Семенов, 2025: 94‒98) был определен так: в основе лежал принцип формирования лояльности вертикалей внутри властной группы за счет фактора внешнего контроля, прежде всего – экономического (лоббизм, инвестиции-в-политику). Инвесторы заинтересованы в сохранении своих вложений, что является одним из определяющих факторов в формировании «игры-по-правилам». Нахождение же волевого центра в экономическом пространстве у экономических акторов в силу профессиональной деформации вынуждает рассматривать политическую власть не как первоочередную ценность, а как важный, но все же вспомогательный инструмент, который может не оправдывать рисков агрессивной борьбы за власть. Это позволяет обеспечить основу системы сдержек и противовесов на уровне инвесторов-в-политику (их должно быть достаточное количество для экономического обеспечения политического плюрализма и конкуренции). То есть властная группа в рамках демократической тенденции чаще всего строится по дизайну «железного треугольника» «лоббист ‒ политик ‒ чиновник». Поэтому система сдержек и противовесов носит двойственный характер. С одной стороны, инвесторы опасаются угрозы выхода из-под контроля политиков и чиновников, поэтому власть должна быть разделена, а ключевые акторы взаимно уравновешены. С другой стороны, другие инвесторы не должны нарушать консенсус относительно правил игры, что вынуждает встраивать в общую архитектуру политической системы различные стоп-краны. Следовательно, демократический режим формируется как несколькими властными группами с демократической тенденцией, так и соответствующим образом преобразованным политическим ландшафтом, включающим систему сдержек и противовесов.

Результаты . Исследования Freedom House рисуют картину, представленную в таблице 1. Окно колебаний суммарного показателя оценки демократичности Украины за 20 лет составило от 3,07 (35 %) до 3,79 (46 %), то есть в пределах 0,72 балла или 11 %. Среднее арифметическое ‒ примерно 3,4 балла (округленно порядка 40 %), что позволяет классифицировать Украину как гибридный полудемократический режим.

Таблица 1 . Показатели Украины в исследованиях Freedom House «Nations in Transit» за 2005‒2024 гг.¹

Table 1 . Ukraine’s Indicators in Freedom House’s “Nations in Transit” Reports for 2005–2024

СЕ О |_	S О м ±	ф о fi «8 § 5 Зга О. °	lh О о ГО Ё |£ 0	того го ю м     ' ф X	® 5? «о ф ч ® h Ч ё га	ф ф 1 -£ “ £ £ « 5 ©его 2 о	ф О ф щ z т с го > X	£ 2 i ± Z Ч га £ 5 о ф d	Ф _ л у н S S S ® J ? о ч
2005	2,25	5,00	4,50	3,25	3,75	2,75	3,00	3,50	42
2006	2,25	5,25	4,75	4,25	3,75	2,75	3,50	3,79	46
2007	2,25	5,25	5,00	4,25	3,50	2,75	3,25	3,75	46
2008	2,25	5,25	5,00	4,50	3,25	2,75	3,25	3,75	46
2009	2,25	5,25	4,50	4,50	3,00	2,75	3,00	3,61	43
2010	2,25	5,25	4,50	4,50	3,00	2,75	3,00	3,61	43
2011	2,25	5,25	4,50	4,25	2,50	2,50	2,50	3,39	40
2012	2,00	5,25	4,25	4,00	2,00	2,50	2,25	3,18	36
2013	2,00	5,25	4,00	4,00	2,00	2,50	2,25	3,14	36
2014	1,75	5,50	4,00	3,75	2,00	2,50	2,00	3,07	35
2015	2,00	5,75	4,50	4,00	2,00	2,50	2,00	3,25	38
2016	2,00	5,75	4,50	4,00	2,00	2,75	2,25	3,32	39
2017	2,25	5,50	4,50	4,00	2,25	3,00	2,25	3,39	40
2018	2,25	5,25	4,50	3,75	2,25	3,25	2,25	3,36	39
2019	2,25	5,00	4,50	3,75	2,50	3,25	2,25	3,36	39
2020	2,25	5,00	4,50	3,75	2,50	3,25	2,50	3,39	40
2021	2,25	5,00	4,50	3,75	2,25	3,25	2,50	3,36	39
2022	2,25	5,00	4,50	3,50	2,25	3,50	2,50	3,36	39
2023	2,25	5,25	4,50	3,25	2,25	3,50	2,50	3,36	39
2024	2,50	5,25	4,50	3,25	2,50	3,50	2,50	3,43	40

Этот период включает каденции четырех президентов, антиконституционный переворот и гражданскую войну, переросшую в международный военный конфликт. Наиболее низкой точкой является 2014 г., однако глубина падения показателей является незначительной. По первому индикатору, связанному с антикоррупционными механизмами и восприятием коррупции, максимальное падение показателя наблюдается в 2014 г. (1,75 балла), а в период специальной военной операции (СВО) оно не только не снизилось, но даже в 2024 г. увеличилось. Показатель гражданского общества на протяжении всего периода не опускался ниже 5 баллов, а свой пик демонстрирует в период 2014‒2017 гг. Начало СВО привело к умеренному росту и то не сразу. Индикатор электоральных процессов демонстрирует пик в 2007‒2008 гг. и падение в 2013‒2014 гг. Все остальное время он держался на отметке 4,5. Индикатор независимых СМИ иллюстрирует пик в 2008‒2010 гг. и падение в 2023‒2024 гг., которое сравнялось с показателями 2005 г. Судебная система испытала падение в период 2012‒2016 гг. и практически никак не отреагировала на начало СВО. Местное демократическое самоуправление начало укрепляться с 2015 г. и с началом СВО достигло рекордных значений. В вопросе индикатора национального демократического управления в каденцию Зеленского они уступают показателям каденции Ющенко, но превосходят каденции Януковича и Порошенко.

Рассмотрим политический режим Украины в качественном ключе. Первым шагом является построение структуры политического ландшафта Украины.

С позиции географического фактора Украина и украинское общество традиционно расколоты на три сегмента: Восток, Запад и диаспору (последний сегмент сложнее локализовать исключительно на базе географического критерия). Различия носят экономический, социокультурный и политический характер, каждое пространство формирует свой специфический ландшафт.

Восток Украины по своим социокультурным особенностям был ближе к России (типовая постсоветская общность с доминирующей подданнической политической культурой по Г. Алмонду, низким уровнем социально-политической активности, высоким уровнем абсентеизма, социальной атомизацией (доминированием плюральной ролевой лояльности по Т. Парсонсу)). При этом Восток изначально был более развит в экономическом плане, однако в силу исторических и экономических причин не произошло формирование крупных и устойчивых отраслевых групп интересов. В совокупности данное пространство было наиболее «комфортно» с точки зрения политического выживания и создавало благоприятные условия для авторитарных тенденций во властных группах.

Запад Украины в силу социальных и исторических особенностей был более «хуторским» (общий аграрный характер, большее влияние на процессы сельского населения, более богатые почвы способствовали не общинной, а хуторской форме хозяйствования, из-за этого формировались специфические особенности в местной культуре). Поверх этого наложился исторический опыт сочетания внешнего давления (способствовавшего формированию установок на националистическую мобилизацию) и внешней культурной инженерии (подпитывавшей идею национальной исключительности). В результате сформировался специфический вариант активистской политической культуры, характерный для Западной Украины. Его отличительной особенностью является конфликт местечковости (специфика культуры хутора, проводящая жесткое разделение между «своим» пространством и всем остальным) и глобальных целей украинского национализма, что накладывает определенные ограничения на потенциал политической мобилизации. Таким образом, социокультурные особенности в целом способствовали развитию тоталитарных тенденций во властных группах, но при этом существовали ограничители для политической мобилизации.

Пространство украинской диаспоры формировалось в течение долгого времени из нескольких миграционных волн. Наиболее заметное влияние оказала миграционная волна коллаборантов после окончания Второй мировой войны. Они представляли достаточно перспективный материал для работы против СССР в рамках холодной войны, что позволило накопить определенный политический вес за рубежом. При этом негативное отношение к нацизму в мире являлось достаточно сильным фактором, обеспечивавшим их политическую мобилизацию. С другой стороны, Украина – достаточно религиозная страна, и на ее пространстве действует множество разнообразных религиозных структур, имеющих зарубежное происхождение, в том числе и крайне радикальных. Причем их вес весьма высок, чтобы учитывать его в местных политических раскладах. С третьей стороны, сплоченные и мотивированные диаспоральные структуры очень перспективны с точки зрения как интеграции и адаптации новых мигрантов или гастарбайтеров, так и поддержки создаваемых постсоветскими элитами на Западе «запасных аэродромов» (выведение и реинвестирование ресурсов из страны, создание убежища на случай политического проигрыша). Не стоит также забывать о политической инженерии, осуществляемой странами Запада через НКО и МНПО, а также обеспечиваемой ими пусть и небольшой, но ресурсной базы (Клименков, Семенов, 2025). В связи с этим политический ландшафт украинской диаспоры в западных странах (преимущественно в США и Канаде) был по-своему благоприятен для каждой из режимных моделей: ресентимент способствовал тоталитаризму, контуры внешнего контроля – демократическим тенденциям, сначала в виде потребности в условиях для реинвестирования, а после, в процессе развития прокси-коррупции и увеличения финансовых потоков, проходящих через Украину – авторитарным тенденциям.

Следует отметить, что внешний уровень будет достаточно сильно пересекаться с пространством диаспоры и в ее контексте уже был рассмотрен.

С точки зрения институциональной фрагментации в политической системе Украины достаточно сложно выделить отдельные обособленные институциональные уровни. Безусловно, существует верхний институциональный властный уровень, но его нельзя считать полностью обособленным. Он существует не как среда для формирования властных групп, а скорее, как место «царя горы».

Последним фактором фрагментации может выступать аспект источников ресурсов, вокруг которых и происходит консолидация властной группы. В условиях индустриального и постиндустриального общества обычно на первый план выходит аспект экономики. Силовой ресурс достаточно дорогостоящий и либо зависит от потенциала ВПК, либо речь идет об экстремальных ситуациях, когда оружие может принести больше ресурсов, чем экономика. Конечно, в условиях войны ценность силового ресурса и объем формируемого им влияния естественным образом увеличиваются. Что же касается административного ресурса, то он себя максимально раскрывает в условиях высокой степени контроля государства над экономикой (например, в плановых экономиках).

Таким образом, именно экономическое пространство Украины является отправной точкой для генерации властных групп. С одной стороны, и благодаря своим геоклиматическим характеристикам, и в силу геополитического положения Украина – потенциально достаточно богатая страна. Однако источники этого богатства не консолидированы и дифференцированы. При этом Украина и территориально, и в плане экономического освоения этой территории весьма велика.

Отсутствие крупных отраслевых источников выгоды не позволило на Украине естественным образом сформироваться крупным отраслевым группам долгосрочных экономических интересов (наподобие нефтегазового сектора в России). А большой размер этого пространства не позволяет его эффективно монополизировать. Как следствие, долгое время Украина была ареной олигархических войн. Особенностью среднестатистического украинского олигарха являлась его гибкость и адаптивность. Он не привязывался к конкретным источникам доходов и был готов радикально изменить структуру своего бизнеса. Для экономического пространства Украины был характерен фактор неопределенности («эффект Дикого поля»), что делало долгосрочные стратегии крайне рискованными, а максимально выигрышным было быстрое извлечение прибыли (даже ценой негативных последствий для самого источника дохода).

Такая структура ведущих экономических акторов (и, по совместительству, «инвесторов-в-политику») также способствовала развитию властных групп в рамках авторитарной тенденции. Неопределенность, «эффект Дикого поля», бурная борьба за контроль над источниками доходов с использованием не только экономических, но также политических и силовых инструментов не позволяли украинским олигархам рассчитывать на игру вдолгую. Это делало бессмысленным консенсус о «пространстве, построенном на правилах», который и лежит в основе демократического режима. В то же время, обладая экономическими ресурсами и будучи нацеленными на жесткую конкуренцию, олигархи формировали вокруг себя властные группы по принципу не «железного треугольника», а «коррупционного кома», когда олигарх приобретает различные инструменты влияния (на временной или постоянной основе) для решения своих задач напрямую или через систему ведомственного феодализма, а не посредством формализованной системы выработки политического решения, что достаточно характерно для авторитарной тенденции. Более того, активная конкуренция украинских олигархов сказывалась и на политическом пространстве, перенося эффект «Дикого поля» и туда. Таким образом, вплоть до Евромайдана для Украины был характерен конкурентный авторитарный режим, причем конкуренция велась неконвенциональными методами, включая антиконституционный переворот. Отдельные носители условно демократической тенденции вроде западных НКО и МНПО, несомненно, присутствовали и благодаря протекции со стороны посольств западных стран чувствовали себя в безопасности, но сами по себе большого влияния не имели. Похожим образом обстояли дела и с носителями тоталитарной тенденции. В западной части страны и среди диаспор имелся кадровый материал, потенциально пригодный для формирования тоталитарных движений. Однако в концептуальном плане ультраправые были, с одной стороны, раздроблены, а с другой стороны – не развиты. Кроме того, вплоть до Евромайдана имелся кризис реализации цели. В этом отношении можно привести сравнение с ультраправыми движениями в России, существовавшими вплоть до начала нулевых, когда ультрарадикальная кадровая база «перехватывалась» и использовалась для вполне приземленных целей, например, через интеграцию в криминальные структуры. Наряду с этим вплоть до 2014 г. отсутствие концептуальной консолидации, широкой и идейно мобилизованной социальной базы, а также идейных лидеров препятствовало появлению крупных движений в тоталитарной тенденции. То есть путь к классическому естественному тоталитаризму перекрывало отсутствие общей консолидирующей проблемы и ее внятного решения, а вектор постепенной трансформации украинской «фрайкоровщины» во что-то подобное НСДАП также не имел подходящих условий. С другой стороны, практически все президенты Украины в той или иной форме использовали ультраправых. Для политиков Востока они были удобным «пугалом» для сплочения регионального электората, для политиков западной Украины или диаспоры решение националистических запросов не требовало больших затрат ресурсов, принося политическую поддержку, что вело к постоянному расширению их социальной базы, но не обеспечивало условий для качественного перехода. Тем не менее баланс сил внутри Украины постоянно смещался в пользу западных областей.

В 2018 г. нами рассматривалась модель возможного тоталитарного перехода Украины (Семенов, 2018), которая предполагала постепенное ослабление властных групп с авторитарными тенденциями из-за обнищания украинской экономики. Тогда при отсутствии внешнего притока ресурсов и сокращении экономической базы украинского олигархата вполне возможным становилось постепенное замещение властных групп авторитарной тенденции через кооптацию носителей тоталитарной тенденции в высшие эшелоны власти. Однако на практике этот процесс хоть и присутствовал, но в целом носил достаточно слабый характер. Пиком самостоятельной активности националистов можно считать 2019 г., когда они пытались «оседлать» коррупционный кейс Свинарчуков. Также стоит отметить, что рост национализма подпитывался гражданской войной и увеличением количества ветеранских организаций, обладавших высокой синергией с парамилитарными структурами националистов. Низовая тоталитарная база состоялась, и ее влияние было достаточным для контроля общественного дискурса, но ее руководство было слишком разобщено, чтобы завершить тоталитарный переход и взять власть в свои руки.

В то же время наблюдается постепенное сокращение украинского олигархата и его концентрация вокруг офиса президента. В период каденции Зеленского офис президента превращается в своеобразный хаб, обеспечивающий взаимодействие между тоталитарным низом, зарубежными интересантами, ведомственными кланами, оставшимися проолигархическими группами интересов и т. д. В условиях ослабления украинской экономики создание новых источников дохода (например, через легализацию игорного бизнеса, «Велике будівництво», антиковидные схемы с «Эпицентром» и т. д.) способствовало расширению ресурсной базы клана Зеленского и укреплению власти.

Начало СВО предоставило клану Зеленского поводы для проведения репрессий и позволило в значительной степени монополизировать СМИ через внедрение моноэфира, а поддержка стран Запада благоприятствовала созданию новых коррупционных схем и расширению ресурсной базы. Таким образом, на момент 2024 г. политическое пространство Восточной Украины было существенно ослаблено, контролирующие общественный мейнстрим националисты (преимущественно с Западной Украины) хоть и негативно относятся к Зеленскому, однако до тех пор, пока декларируемый курс соответствует националистическому дискурсу, будут пассивны. Диаспора же по сути расколота, и значительная часть политически активных украинских беженцев готова публично поддерживать курс Зеленского по целому ряду причин. При этом серия коррупционных скандалов последних лет (например, с экс-министром обороны Резником или «Миндичгейт») демонстрирует доминирование авторитарной тенденции во властной группе Зеленского, с началом военного конфликта окончательно монополизировавшей верхний эшелон власти на Украине.

Таким образом, за истекшие 20 лет мы можем наблюдать переход от конкурентного авторитарного режима к монопольному на верхнем уровне власти, при формировании тоталитарного низа, с которым верхи находятся в вынужденном ситуативном симбиозе. То есть произошло становление авторитарно-тоталитарного гибридного режима.

Проводя сравнение с моделью демократического режима, обозначенной в методологии, мы можем отметить абсолютное несоответствие. Наиболее близкими к носителям демократической тенденции являются завязанные на Запад НКО, МНПО, антикоррупционные центры и т. д. Отчасти они поддерживаются созданными и опекаемыми со стороны Запада антикоррупционными институтами, такими как НАБУ и САП. Однако их функционирование соответствует не столько реалиям демократических режимов, сколько модели «экспортной демократии» (инструментов внешнего контроля, соответствующих привычному для демократических режимов внешнему институциональному дизайну). Также стоит отметить, что их властные возможности крайне ограничены, и они подвергаются давлению со стороны офиса президента. Одним словом, это зависимые акторы с ограниченным потенциалом, зависящие от своих иностранных покровителей. Внутри же Украины отсутствуют игроки, заинтересованные в формировании «пространства, построенного на правилах», а также рабочий институциональный дизайн системы сдержек и противовесов и наработанная инерция («эффект колеи»), которая поддерживала бы демократический режим. Скорее наоборот, «эффект Дикого поля» способствует реализации экстремальных неконвенциональных стратегий политической борьбы, многие институциональные ограничители сломаны и не работают, а стремление к монополизации власти и максимизации извлекаемых из системы ресурсов демонстрирует доминирование авторитарной тенденции.

Обсуждение . Нами были рассмотрены два подхода к режимной оценке Украины. Методология Freedom House по индикатору коррупции демонстрирует падение показателя в период 2014 г. с его постепенным выправлением. На практике доминирование авторитарных тенденций обычно сопровождается коррупционным ростом из-за деградации организационной культуры и рекрутингом в элиты людей, склонных к кумовству, коррупции и построению феодальных отношений, где личная лояльность сюзерену играет более важную роль, чем профессионализм и честность. При этом такие субиндикаторы, как восприятие коррупции, носят кратковременный субъективный характер и плохо отражают долгосрочные процессы из-за адаптации и постепенного смещения окна нормальности респондентов. В то же время субиндикаторы ‒ эффективность антикоррупционных законов и прозрачность чиновничьих активов ‒ крайне зависимы как от методик сбора данных, так и от желания местных властей завысить показатели (например, в рамках реализации обязательств перед ЕС). Таким образом, методология Freedom House просто не способна адекватно отразить углубление коррупции на Украине, обусловленное системными факторами.

Индикатор гражданского общества оценивается для Украины достаточно высоко (не менее 5 баллов из 7 возможных). На фоне подавления общественной активности на Востоке Украины, систематического преследования УПЦ, гонений на оппозицию возникает вопрос, какой именно сегмент украинского гражданского общества подвергался рассмотрению специалистами Freedom House. Таким образом, по данному показателю уровень демократичности Украины оценивается более чем на 70 %.

Индикатор электоральных процессов демонстрирует нам проседание в каденцию Януковича и в ходе Евромайдана, однако никак не реагирует на закрытие партий в период правления Зеленского и низкую политическую представленность интересов электората с Востока.

В случае с индикаторами судебной системы, местного самоуправления и национального управления мы наблюдаем небольшое падение показателя в период каденции Януковича и в ходе Евромайдана, однако с началом военного конфликта эти показатели у Freedom House демонстрируют стабильность, а в 2024 г. один из них наметил тенденцию к росту.

Мы можем выделить целый комплекс причин, обусловивших подобное расхождение. Например, неадаптированность методологии к оценке режимной динамики в кризисных ситуациях ‒ в частности, во время военных конфликтов. Однако ключевой представляется все же проблема сложного политического пространства, включающего в себя несколько различающихся политических ландшафтов с доминирующими в них акторами с разными режимными тенденциями. Во-первых, это может приводить к ситуациям, когда снижение показателей измеряемых индикаторов в одном пространстве способно нивелироваться за счет другого. Снижение показателей гражданского общества в Восточной Украине может компенсироваться ростом в Западной. Во-вторых, возникает вопрос равной включенности этих пространств в процесс измерения.

Выводы . Нами было проведено сравнение режимной оценки Украины Freedom House на основе симптоматических индикаторов в рамках исследования «Nations in Transit» за 2005‒2024 гг. с качественным анализом политического режима Украины за тот же период. По оценкам Freedom House, в течение 20 лет средний уровень степени перехода к демократии оценивался в диапазоне от 3,07 (35 %) до 3,79 (46 %), то есть в среднем около 40 %, что позволяло его классифицировать как гибридный полудемократический режим. Качественный анализ не выявил предпосылок для демократического транзита Украины. Более глубокое изучение данных Freedom House показало, что их методология не способна адекватно оценить влияние фактора военного конфликта на результат режимной оценки. Более того, тектонические изменения как политических ландшафтов, так и политической системы Украины слабо отразились на колебаниях показателей. Таким образом, методика Freedom House может в целом работать, если оценке будет подвергаться более просто организованное политическое пространство, действительно находящееся в процессе демократического транзита.