Фридрих Рёссель - первый воспитатель Л. Н. Толстого

Фридрих Рёссель был взят в качестве воспитателя. Считать его гувернером или учителем неверно: эти звания предполагали наличие довольно высокого уровня образования, подтвержденного экзаменом, и право на полноценную педагогическую деятельность (таким был впоследствии сменивший немца гувернер-француз Сен-Тома [4, c. 329-347]). Рёссель же, бывший солдат, не обладал такими знаниями. Недаром в романе бабушка детей зовет Карла Иваныча «немецким мужиком», «дядькой». Так же обозначено занятие Рёсселя в официальных документах. «Дядькой» в старину называли воспитателя, старого солдата сверхсрочной службы или даже слугу при мальчике в дворянской семье [5, c. 235].

Помимо воспитательной работы, Рёссель должен быть обучать детей немецкому языку. В дворянской семье владение несколькими европейскими языками было общераспространено. Немецкий знала мать Толстого, в том же письме к мужу от 16 июня 1829 она пишет: «Я тоже упражняюсь в этом языке и замечаю, что много позабыла, часто не нахожу выражений» [1, c. 150]. Немецкий знал отец Толстого, в своих «Воспоминаниях» Лев Николаевич упоминает: «Иногда приходит отец, говорит с Федором Иванычем по-немецки, удивляя нас своим выговором. Он говорит пра- вильно: Sie – зи, ganz – ганц, а мы по-саксонски, как Федор Иваныч – си и янц, и с недоверием слушаем выговор отца» [3, т. 34, с. 377]. В Казанском университете, где, как известно, Толстой не отличался усердием, по немецкому языку он все же получил пятерку, чем обязан хорошей домашней подготовке, полученной под руководством Рёсселя [3, т. 46, с. 472]. Знание немецкого языка Толстой пронес через всю жизнь, хотя, как известно, французским он владел лучше – в такой мере, что думал на этом языке.

До нас дошло крайне мало сведений о Рёсселе. В основном это воспоминания Толстого и близких ему людей и скудные данные из архива Тульской области (ГАТО). Мы не знаем точную дату его рождения. Из анализа ряда сохранившихся билетов на жительство в России (паспортов) [6] можно сделать вывод, что он родился между 16 апреля и 13 мая 1785, но есть данные, указывающие и на 1787–1788 гг. Те же источники и именной список иностранных подданных, которым были выданы паспорта на жительство в Тульской губернии на 1832–1837 гг. [7], указывают на разные даты его прибытия в Россию – 1818 и 1828 гг. В Тульскую губернию он въехал из Москвы для проживания в Крапивенском уезде, к которому относилось сельцо Ясная поляна. Сведения о жизни Рёсселя до приезда в Россию приходится черпать из текста романа.

Судьба Карла Иваныча незавидна. Он одинок. Николенька Иртеньев считает его единственным знакомым ему несчастным человеком. В отношении его к Карлу Иванычу и в самом образе старого воспитателя много сентиментального. Мальчику часто жалко старика, он сочувствует его одиночеству и постоянно зовет его «добрым». Эпитет «добрый» – самый частый в отношении немца, и главное, чему он научил детей, – доброта.

В неопубликованном очерке «Моя жизнь» Толстой называет Федора Ивановича своим первым впечатлением, самым первым человеком, кого он помнил [3, т. 23, с. 472]. Перевод от няни на воспитание к Федору Иванычу был началом взросления мальчика, шагом во взрослую жизнь. В романе Карл Иваныч, наряду с maman и няней Натальей Савишной, принадлежит к числу самых близких Николеньке людей. Этот «немецкий мужик» исполнен доброты, порядочности, искренне привязан к детям [8, c. 27]. В отличие от гувернера-француза, он никогда не наказывает детей физически и любое наказание исполняет с неохотой, как необходимость.

Из рассказов Карла Иваныча детям (главы VIII–X «Отрочества») ясно, что он в 1796 году (начало войн с наполеоновской Францией) был забран в рекруты. Со слов героя, забирали всех в возрасте от 18 до 21 года (в романе Карл Иваныч 1775–1778 года рождения, т. е. на 10 лет старше Рёссе-ля). Рекрутский жребий выпал его сводному брату Йохану, но отчиму было жаль расставаться с единственным родным сыном, и Карл Иваныч пошел вместо брата. Он был под Ульмом, под Аустерлицем, ему случалось проявить жалость к французскому солдату. Он попал в плен к французам, бежал, прожил полтора года рабочим на канатной фабрике, а когда жена хозяина призналась ему в любви, бежал, чтобы не быть неблагодарным по отношению к ее мужу. Через девять лет после ухода в армию он, наконец, попал на родину. Сцена встречи с матерью исполнена сентиментальности. Но дома он прожил только три месяца: был заподозрен в дезертирстве и вынужден бежать. Через какое-то время русский генерал позвал его с собой в Россию учить детей, так он очутился в имении Толстых, обреченный доживать вдали от родины и родных людей.

Портрет Карла Иваныча таков: длинная фигура, седые волосы и лысина, светлые глаза, «доброе немецкое лицо», «добрый немецкий голос». Вот как он вспоминает себя в молодости: «Я был тогда красивый мужчина, я был молодой, высокий рост, голубые глаза, римский нос». Архивные данные дают возможность сравнить портрет персонажа с прототипом. Билеты на жительство [6] содержат словесное описание внешности Рёсселя: в 48– 51 год его волосы и брови – русые, глаза – серые, нос и рот – умеренные, подбородок – острый, лицо – белое, рост – средний, особых примет нет. В возрасте 56 лет волосы и брови Рёсселя – седые, подбородок – круглый. В целом внешность персонажа и прототипа совпадают: светлые серые/ голубые глаза, рост же немца мог показаться мальчику бόльшим, чем был на самом деле.

В романе русская речь Карла Иваныча ломаная, изобилует множеством ошибок, что придает трогательности его образу и часто рождает комический эффект. Без сомнений, так же говорил Рёссель в жизни: немногие сохранившиеся письменные документы свидетельствуют об этом. Вместе с тем следует отметить аккуратность и красоту его почерка.

В 1837 г. было решено заменить Рёсселя гувернером. « С осени расстались с Федором Ивановичем и был взят Сен-Тома. Тяжелое, грустное впечатление расставания с Федором Ивановичем » [3, т. 34, с. 401], - записал молодой Лев. Уязвленный Карл Иванович (« За свою двадцатилетнюю службу я должен теперь на старости лет идти на улицу искать свой черствый кусок хлеба » (глава Х «Отрочества»)) выставил отцу детей счет, куда включил даже стоимость подарков, сделанных когда-то детям, но в итоге расплакался и просил разрешения остаться при детях, так как сильно привязался к ним. Ему было это разрешено, он продолжил обучать младших мальчиков.

В 1840 г. за «неблагополучное поведение» Рёссель был удален из Ясной поляны [9, c. 328]. Причиной послужило, по всей видимости, пьянство. В первой и второй редакциях романа в главе 22 «В постели» он изображен возвращающимся из гостей нетрезвым: «Карл Иванович с сальной свечой, которую он держал не за подсвечник, а за середину, с нахмуренными бровями, но которые беспрестанно дергались, и с ртом набок и из которого текли слюни, взошел в дверь. <...> Карл Иванович казался на четверть меньше ростом, чем обыкновенно, и ужасно постарел и похудел. Видно было, что он употреблял все усилия, чтобы держать лицо спокойно и идти прямо. <…> Карл Иванович взошел в пустое пространство между нашими постелями, сначала грозно посмотрел на нас; от него пахло какой-то гарью с уксусом и табаком <…> и выговорил с милым сердечным выражением: ‘liebe Kinder’, но в это самое время я с ужасом услыхал, как забурчало у него в животе, потом в горле; он стал вытягивать шею, подаваться вперед и как будто хотел бодать стену <…> Николай с Савелием унесли его и вычистили следы его присутствия» [10, т. 1, с. 110-111].

Толстой, по многу раз правивший свои тексты, во второй редакции этой сцены смягчил краски в описании проступка воспитателя [10, т. 1, с. 218219], а в итоговом варианте, ставшем каноническим текстом, вовсе изъял эту сцену. Судя по всему, ему не хотелось чернить доброго Карла Иваныча, дорогого его сердцу.

В 1841 г., после переезда детей в Казань, Рёссель остался в Ясной поляне. Он не получал жалования, но по милости Толстых имел свой угол и общий стол. Стареющий и больной, до конца его жизни оставалось семь лет.

В документах ГАТО за 1845 г. имеется дело о просрочке Рёсселем билета (паспорта на проживание в России, который иностранцы должны были продлять). Просрочка составила 19 дней, и за каждый день с немца потребовали уплаты штрафа по 60 копеек серебром (т. е. суммарно 11 руб. 40 коп.) [11, л. 1–8]. В своем объяснении полицейским чиновникам Рёссель писал: « По старости лет моих и по всегдашнему нездоровью я нахожусь жительством в имении малолетних графов Толстых сельце Ясной поляне, по неимению сил без всякого занятия, а единственно по милости их имею угол и пропитание; в начале сего года в особенности был подвергнут сильному болезненному состоянию и припадкам, от чего самого имеющийся при мне всегда билет не мог быть в свое время представлен для перемены ». Прошение подписано самим Рёсселем (орфография сохранена): « К сему сведению саксонской поданно Фридрихъ Ресселъ руку приложилъ ». Невозможность уплатить штраф немец объяснил так: « ни денег, ни имущества, через продажу коего мог бы быть уплочен означенный штраф, не имею, а потому и прошу вас представить куда следует для сведения о таком бедственном положении моем до сведения его сиятельства начальника губернии ». На вопрос полицейских, почему не было проведено освидетельствование здоровья, он отвечал: « по преклонности моих лет и теперь по бедному моему состоянию не мог пригласить медицинского чиновника в пользование меня » (для лечения меня, – Е. П.). Дело было решено в пользу Рёсселя, его освободили от уплаты штрафа.

Рёссель прожил у Толстых почти 20 лет и умер в Ясной поляне 17 сентября 1848 года [12, л. 1]. Похоронен был на кладбище села Кочаки, Ни- кольская церковь которого была приходским храмом Ясной поляны. Дневниковых записей Толстого за сентябрь 1848 не сохранилось, был ли он в это время в Ясной поляне – неизвестно. Метрическая книга с. Кочаки за 1848 год [13, л. 1175–1286] не содержит записи о смерти Рёсселя. Это свидетельствует о том, что немец не принял православие. На то же косвенно указывают архивные данные: в 1842 в Крапивенском уезде числились четверо лютеран – 2 женщины и 2 мужчины [14, л. 40].

Могила Рёсселя не сохранилась, но о ней есть свидетельства. В сентябре 1894 Ясную поляну посетил словак Д. П. Маковицкий. С дочерью Толстого Марией Львовной он совершил прогулку по окрестностям усадьбы, посетили они и кладбище: « Довольно далеко за деревней находится кладбище. Мария Львовна указала на один крест с зеленым венком: «Посмотрите, это могила Карла Ивановича». (Смешного доброго немца, домашнего учителя Льва Николаевича в его детские годы, которого он с таким чувством и тонким юмором описал в своем «Детстве» )» [15, c. 75]. И. М. Ивакин, домашний учитель старших сыновей Л. Н. Толстого, вспоминал: « За деревней шли нивы до Кочаков и Телятинок, двух ближайших деревень, лежавших в 2-3 верстах. В Кочаках была церковь и кладбище. <...> При входе на кладбище виднелся убогий, ветхий-вет-хий навес... Я сначала думал, что это часовенка. Оказалось - нет. Навес осенял, как я слышал, могилу Федора Ивановича, который когда-то был гувернером самого Льва Николаевича, и жил, учил и скончался в Ясной поляне. Карл Иванович Мейер в «Детстве» есть воспроизведение схороненного под навесом Федора Ивановича » [16].

После Рёсселя осталось его «носильное платье» стоимостью 15 руб. 38 коп. серебром, а также деньги – 150 руб. серебром и 200 руб. ассигнациями. Духовного завещания он не оставил, но устно завещал раздать часть своего имущества ухаживавшим за ним людям, а остальное – переслать брату в Саксонию [17, л. 1–4], куда именно – неизвестно. Но главным его наследством стала память о нем его воспитанника и доброта, которой он сумел научить мальчика. Во многом благодаря Рёсселю Толстой полюбил немецкий язык, Германию и ее культуру. Путешествуя по Германии, так хорошо говорил по-немецки, что его принимали за немца [9, c. 329]. Больную жену Софью Андреевну хотел везти только в Германию, на озера под Мюнхеном. Незадолго до своей смерти, слушая симфонию Гайдна, сказал близким: « Симфония эта напомнила мне, во-первых, деда и мать, которые играли это, и я это также играл; во-вторых, Германию хорошую, истинную, с маленькими княжествами, вроде Гольштейна, с центрами образованности, тонкости, а не соединенную, грубую Германию; в-третьих, Федора Ивановича Рёсселя с его добротой » [18, с. 375].