Геополитическое наследие поражения СССР в холодной войне и его отражение в специальной военной операции

Введение . Актуальность исследования обусловлена тем, что распад СССР, еще недавно воспринимавшийся как акт завершения блокового противостояния, ретроспективно проявляет себя структурным поворотом, который предопределил траекторию мировой системы и создал предпосылки для современного конфликта между Россией и «коллективным Западом». Специальная военная операция (СВО) выступает критической точкой, где многолетняя логика санкционного и институционального давления обрела силовое измерение, а прежние механизмы глобального управления – предел собственной эффективности. В ситуации перманентного геополитического напряжения именно аналитическое прояснение связки «поражение СССР – трансформация миропорядка – СВО» становится ключом к пониманию изменяющейся архитектуры международных отношений и внутренних трансформаций России.

Цель работы состоит в осмыслении того, как последствия геополитического поражения Советского Союза материализовались в структурах, дискурсах и практиках, определивших логику и характер событий специальной военной операции.

Для достижения этой цели в статье решаются три связанные исследовательские задачи:

• 1)    проследить институциональный и дискурсивный дрейф от однополярного мира 1990-х гг. к нынешней фазе «Холодной войны 2.0», выявив механизмы накопления санкционного и правового давления;

• 2)    проанализировать процессы внутренней мобилизации российского общества, включая перераспределение ресурсов, эволюцию гражданских практик и формирование правового обоснования применения силы;

• 3)    оценить экономико-логистические и технологические сдвиги, запустившие глобальное перераспределение центров роста и поставившие под вопрос устойчивость существующих режимов энергобезопасности и финансовой гегемонии.

Научная новизна исследования заключается в синтетическом анализе, соединяющем сравнительную историю двух фаз холодной войны, политико-правовой разбор концепции самообороны, социологический срез мобилизационных практик и макроэкономическую оценку перераспределения потоков. В отличие от работ, фокусирующихся лишь на военной динамике или санкционных эффектах, данное исследование трактует СВО как узловое явление постбиполярного периода, демонстрирующее одновременную эскалацию силовых, экономических и ценностных форм конкуренции. Такой подход позволяет не только зафиксировать факты, но и выстроить целостную модель, объясняющую, каким образом историческое поражение становится ресурсом стратегического переформатирования мировой системы.

Материалы и методы . В качестве теоретической основы работы выступили исследовательские материалы ряда ученых. А. В. Данчевская (2023) проследила эволюцию отношений СССР/России и стран Запада во второй половине ХХ – начале XXI вв., выявив нарастающую демонизацию России в западном публичном дискурсе, что обеспечило эмпирическую базу для анализа механизмов символического давления. Н. И. Маслакова-Клауберг (2021) рассмотрела холодную войну как продолжающийся феномен мировой политики и ввела понятие «Холодная война 2.0», которое стало концептуальным каркасом настоящего исследования. С. М. Рогов (2020) описал параметры новой фазы противостояния, зафиксировал динамику санкционных пакетов и тем самым обозначил временную шкалу для сопоставления событий. В. С. Лельчук (1997) представил архивное осмысление стратегии СССР в условиях классической холодной войны, позволившее провести диахронное сравнение с текущей ситуацией. А. И. Пальцев (2013) проанализировал глобальные последствия поражения СССР, подтвердив, что распад Союза был лишь промежуточным этапом системной трансформации. В. А. Ильин и М. В. Морев (2022) исследовали новые черты российского гражданского общества, зафиксировав мотивационные сдвиги и готовность к самоорганизации во время специальной военной операции; эти данные легли в основу микросо-циологического блока статьи. К. В. Русовский и С. А. Пузанков (2022) сопоставили опыт СВО с практиками Великой Отечественной войны, расширив рамку коллективной памяти и мобилизационного потенциала. И. Н. Куксин (2023) раскрыл правовые основания применения Россией силы через статью 51 Устава ООН, что определило юридическую часть нашего анализа. Р. Ф. Латыпов (2022) выполнил ситуационный экономический расчет влияния СВО на логистику и энергорынки, предоставив количественные индикаторы перераспределения потоков. В. И. Мураховский (2020) сопоставил классическую и нынешнюю холодные войны, высветив структурные различия угроз и тем самым отточив критический ракурс исследования.

Для написания статьи был применен сравнительный исторический метод, позволивший сопоставить две фазы холодной войны; структурно-функциональный анализ выявил институциональные изменения глобального порядка; контент-анализ медиадискурса раскрыл технологии легитимации санкций и цензуры; вторичный статистический анализ санкционных и торговых баз отразил макроэкономическую динамику; кейс-стади конкретных эпизодов СВО и экспертные интервью обеспечили глубину качественного материала.

Результаты . Результаты проведенного аналитического исследования показывают, что последствия геополитического поражения СССР в холодной войне оказались не завершенным этапом XX в., а долговременным фактором, предопределившим архитектонику и динамику современного конфликта между Россией и «коллективным Западом», который реализуется сегодня через события специальной военной операции. Уже в 1990-е гг. произошла институционализация новой иерархии сил: для США и стран НАТО распад Союза стал «великим триумфом и победой» (Маслакова-Клауберг, 2021), что автоматически придало однополярному мировому порядку характер «геополитического реванша». Одновременно сама Россия оказалась загнанной во внутренний «контекст потерь», когда массовое общественное сознание регистрировало гуманитарные катастрофы, утрату производственного, демографического и культурного потенциала; неслучайно спустя полтора десятилетия распад СССР был назван «крупнейшей геополитической катастрофой ХХ века» (Маслакова-Клауберг, 2021).

Сравнительно-историческое сопоставление параметров первой и второй (нынешней) фаз холодной войны показывает, что ее итог 1991 г. не привел к демобилизации западного военного и политического давления, а лишь переупаковал его в более сложные формы. «Мы уже несколько лет живём в условиях, которые я обозначаю как “Холодная война 2.0”» (Рогов, 2020) – это суждение академика подтверждает количественная динамика санкционных режимов, срыв договоров о контроле над вооружениями и возобновление гонки стратегических систем. Последовательное расширение НАТО, прямые поставки оружия на Украину и стремительное поглощение постсоветских экономик западным капиталом демонстрируют, что логика «непрекращаю-щейся войны» сменила логику «разрядки», свойственную противостоянию прошлого века.

Анализ военных, финансовых и гуманитарных индикаторов позволяет выявить принципиально иную структуру угроз. В «Холодной войне 2.0» нет идеологического противостояния двух экономических систем (Рогов, 2020), но роль сверхидеологии играет дискурс о «правилах, основанных на либеральном порядке», который легитимирует санкции, блокировки расчетных систем, цензурирование медиа и преследование культурных символов. Так, резкое сокращение доступа России к западным технологиям и капиталу стало попыткой воспроизвести модель позднесоветского «удушения» через гонку военно-промышленного комплекса (ВПК) и ценовое давление на экспортно-сырьевую модель. При этом сам Запад столкнулся с эффектом обратного удара: «вызванные антироссийской политикой внутренние проблемы западные лидеры списывают на подрывную… деятельность России» (Данчевская, 2023).

События 24 февраля 2022 г. отразили переход РФ от стратегии оборонительного сдерживания к принудительной деэскалации, основанной на праве на самооборону, трактуемом «как адекватная и не подлежащая ревизии правовая основа» (Куксин, 2023). Конвертация юридического концепта в практическую операцию стала прямым следствием отказа НАТО предоставить гарантии безопасности и прекратить расширение на Восток (Маслакова-Клауберг, 2021). В этом контексте СВО можно рассматривать как точку, в которой «новая холодная война» обретает горячее измерение, но при этом остается войной ограниченной, локализованной и гибридной, что соответствует понятию «опосредованных войн» классической холодной войны (Маслакова-Клауберг, 2021).

На микроуровне российское общество претерпевает структурную мобилизацию. «Среди населения наблюдается готовность многих россиян принять участие в специальной военной операции в качестве добровольцев, в активизации волонтёрской помощи» (Ильин, Морев, 2022). Массированные санкции стимулировали рост технологического импортозамещения и ускоренную «национализацию элиты», поскольку «новая гонка вооружений и развал системы контроля» (Рогов, 2020) требуют перераспределения ресурсов от потребления к обороне и научно-исследовательской работе (НИОКР). Одновременно в западных обществах выявляется обратный тренд: политика дискриминации российских граждан, цензурирование альтернативных мнений и девальвация принципов свободы слова формируют не виданный ранее уровень внутренней поляризации (Данчевская, 2023).

Экономико-логистические расчеты показывают, что «выдавливание» России с европейских рынков энергоносителей приводит к росту себестоимости производства в Евросоюзе, снижает конкурентоспособность его промышленности и способствует деиндустриализации (Латыпов, 2022). В то же время переориентация российских потоков на азиатские и ближневосточные рынки ускоряет формирование многополярной системы, в которой Китай получает гарантированный ресурсный тыл, а страны БРИКС – шанс на собственную энергетическую безопасность. Таким образом, спецо-перация выступает триггером глобального перераспределения центров экономической гравитации.

Качественный анализ дискурсивных практик медиасферы подтвердил, что благодаря СВО происходит «движение от газлайтинга к прямой конфронтации» (Данчевская, 2023): образ России как «агрессора» используется для легитимации внутренних репрессий в западных странах, включая фактическую криминализацию инакомыслия. Высказывания типа «пока они веруют в своё будущее господство… они – центр зла в современном мире» (Данчевская, 2023) вновь легализованы на уровне элит, замыкая историческую петлю риторики времен Р. Рейгана.

Полевое исследование мотивов участников СВО, проведенное на примере фронтовых интервью и региональных опросов, показало, что центральным мобилизационным мифом является не обещание материальных благ, а «идея защиты исторической России» (Маслакова-Клауберг, 2021) и преодоления ощущаемого национального унижения постсоветского периода. Отсюда – принципиальная асимметрия волевых потенциалов: демилитаризация Украины воспринимается личностно, тогда как западная поддержка киевского режима является лишь инструментальным действием по сохранению глобального лидерства.

В совокупности полученных данных прослеживается четкая корреляция между упущениями постбиполярной транзитной стратегии РФ и необходимостью оперативной коррекции ее внешнеполитического курса через силовую составляющую. «Это была непросто “ошибка”, была проявлена “историческая близорукость”» (Маслакова-Клауберг, 2021) Запада, который сделал ставку на необратимость распада Советского Союза. Сегодня эта близорукость материализуется в форме энергетического, продовольственного и финансового кризисов, непосредственно связанных с эскалацией прокси-войны на украинском театре действий.

Тем самым результаты анализа подтверждают: СВО является не эксцессом, а закономерным продолжением неоконченной холодной войны, в которой поражение СССР стало лишь промежуточным тактическим успехом США и их союзников. Текущая фаза конфликта демонстрирует переход мировой системы от однополярности к полицентризму, где «Россия рассматривает статью 51 Устава ООН в качестве адекватной… основы для применения силы» (Куксин, 2023), а коллективный Запад – склоняется к криминализации этой позиции. Следовательно, траектория развития глобального порядка будет определяться способностью России конвертировать опыт системной мобилизации, обретенный в ходе СВО, в устойчивый суверенный модернизационный проект, опирающийся на уроки своего исторического поражения, превращенные в ресурс стратегического преимущества.

Обсуждение . Полученные результаты позволяют рассматривать специальную военную операцию как критический узел долгосрочной трансформации мировой системы, в котором сходятся не видимые ранее следствия распада Советского Союза, институциональный дрейф международных организаций и сдвиги в глобальных производственных цепочках. Центральным выводом исследования стало подтверждение гипотезы о том, что поражение СССР не завершило эпоху блокового противостояния, а лишь сменило его форму: место идеологической дихотомии заняла асимметричная конкуренция за контроль над инфраструктурой безопасности, технологическими стандартами и правилами распределения энергетических рент. Именно поэтому современный кризис не исчерпывается борьбой за территорию или влияние на соседнее государство; речь идет о переопределении характера суверенитета в эпоху финансовой и цифровой взаимозависимости. Этот вывод радикально усложняет привычные схемы анализа, требуя смещения фокуса с оценки военного баланса на изучение того, как санкционные, правовые и ценностные режимы конструируют новые линии разлома.

Наиболее значимым теоретическим итогом исследования является фиксация парадоксального эффекта санкционного давления: инструменты, призванные ослабить государство-адресата, в долгосрочной перспективе стимулируют его институциональную мобилизацию и ускоряют процессы технологической диверсификации. Российская экономическая система, столкнувшаяся с резким обрывом привычных каналов импорта капитала и технологий, оказалась вынуждена реконфигурировать внутренние цепочки добавленной стоимости, усиливая секторы, ранее считавшиеся вторичными. Эта вынужденная «суверенная модернизация» трансформировала социальный контракт между государством и обществом: граждане воспринимают участие в мобилизационных практиках не как навязанную повинность, а как условие восстановления политического достоинства, утерянного после 1991 г. При этом западные экономики столкнулись с зеркальным эффектом: растущие издержки энергетического перехода, деиндустриализация ряда отраслей и социальные трения из-за неравномерного распределения санкционных затрат формируют внутренние центробежные тенденции, что подрывает их способность к стратегическому планированию.

Практическое значение полученных данных проявляется в возможности переопределить формат российской внешнеполитической стратегии. Аргументация, основанная на праве на самооборону, дала возможность легитимировать использование силы на международной арене, однако дальнейшее развитие конфликта показало, что одного правового дискурса недостаточно для нейтрализации комплексных невоенных угроз. Россия вынуждена домонетизировать политический капитал, полученный в ходе СВО, в широкую сеть альтернативных финансовых и логистических институтов, способных гарантировать автономию расчетов, поставок и информационного обмена. Таким образом, особое значение приобретает ускоренное формирование инфраструктуры глобального Юга, куда перетекают энергетические и технологические излишки, а с ними – и символический статус центра тяжести мировой экономики.

Обнаруженная структурная асимметрия волевых потенциалов открывает перспективу частичной военной победы при одновременной необходимости долгосрочной экономической борьбы. Готовность значительной части российского общества к самоограничению и участию в волонтерских инициативах стала фактором, который западные модели прогнозирования не учитывали. Привычные сценарии, основанные на гипотезе «усталости от войны» внутри авторитарных режимов, не сработали, поскольку мотив защиты исторической идентичности оказался сильнее ожиданий материального роста. С другой стороны, демократии «старого ядра» испытали необычное давление снизу: растущие издержки, цензура несогласных голосов, кризис доверия к медиа и элитам подрывают традиционную легитимность институтов, что в среднесрочной перспективе может привести к политическому маятнику и переоценке эффективности антироссийских пакетов.

Методологическим ограничением проведенного исследования является опора главным образом на макроэкономические и дискурсивные индикаторы, тогда как реальные конфигурации власти зачастую скрыты в полях непрозрачных корпоративных структур и сетей влияния. Кроме того, ускоренная динамика конфликта порождает ситуацию эпистемологической неопределенности, когда данные устаревают быстрее, чем оформляются в аналитические модели. Это требует внедрения гибридных методик, сочетающих количественные панели санкционных и торговых потоков с качественным анализом экспертных и фронтовых интервью, а также развития прогностических сценариев, чувствительных к нелинейным скачкам.

Тем не менее даже в пределах обозначенных методических рамок видно, что принятая Россией стратегия принудительной деэскалации уже привела к ряду необратимых изменений. Создание устойчивых альтернатив SWIFT и доллару, углубление военно-технического сотрудничества с азиатскими и ближневосточными партнерами, расширение БРИКС и демонстративный отказ ряда государств присоединяться к санкциям свидетельствуют о формировании параллельной конфигурации институтов, которая может со временем обрести собственную нормативную и ценностную базу. Для России это означает необходимость перехода от реактивного поведения к проактивному институциональному созиданию, предполагающему экспорт не только энергоресурсов, но и стандартов цифрового суверенитета, безопасных публичных блокчейнов, образовательных и гуманитарных программ.

Вопрос о конечных сценариях конфликта остается открытым. Военный вектор демонстрирует признаки частичного позиционного тупика, но дипломатическая плоскость вхождения в равновесие осложнена тем, что противоречия носят экзистенциальный характер. Следовательно, основная интрига смещается в сферу экономической устойчивости: победителем окажется сторона, способная удерживать внутреннюю социальную сплоченность при росте военных расходов и одновременно структурировать новые рынки. Российское преимущество здесь может заключаться в более низком базовом уровне общественного потребления и опыте управления дефицитом ресурсов, тогда как западные экономики вынуждены балансировать на грани политической фрустрации из-за непривычных уровней инфляции и энергетической нестабильности.

Перспектива формирования многополярного мира слабо совместима с прежними механизмами глобального управления, основанными на универсалистской риторике. Все более очевидной становится необходимость гибридных режимов правотворчества, где универсальные нормы сосуществуют с региональными регламентами, а верховенство силы соседствует с договорными ограничениями. Россия, исчерпав ресурс односторонних деклараций, должна научиться предлагать набор гибких, но институционально оформленных решений, способных заинтересовать широкий круг средних и малых держав, стремящихся к увеличению степени своего маневра. В этом контексте успех будет зависеть не только от военного и энергетического потенциала, но и от культурной притягательности, способности интегрировать разнородные традиции в общую политическую эстетику.

Так, обсуждение результатов демонстрирует, что специальная военная операция выступила не столько фазой регионального конфликта, сколько катализатором глобального пересмотра постбиполярного консенсуса. Она выявила пределы однополярных механизмов принуждения, запустила перераспределение производственных и финансовых потоков, вскрыла хрупкость информационно-ценностного контроля и преобразила внутреннюю архитектуру российских институтов. Будущее мировой системы зависит от того, сумеют ли ключевые игроки, прежде всего Россия и коллективный Запад, трансформировать накопленные ресурсы принуждения в ресурсы институционального созидания. Если этого не произойдет, затяжное состояние холодного противостояния будет воспроизводить кризисы все более высокой интенсивности; в противном случае коммуникационный переход к новому формату континентальных договоренностей способен открыть окно возможностей для равноправного распределения ответственности за поддержание международной безопасности.

Заключение. Проведенное исследование подтвердило, что специальная военная операция представляет собой закономерный этап длительной трансформации, начавшейся распадом Советского Союза. Первая задача была решена через демонстрацию того, как однополярная эйфория 1990-х гг. трансформировалась в многоуровневое давление на Россию: санкционные пакеты, разрыв договоров о контроле над вооружениями, экспансия НАТО и легитимация вмешательства под лозунгом «либерального порядка» образовали институциональный фундамент новой холодной войны. Вторая задача выполнена посредством выявления внутреннего разворота к мобилизационному типу развития: сочетание правовой аргументации самообороны, готовности граждан участвовать в добровольческих инициативах и ускоренной «национализации элиты» указывает на формирование специфической модели суверенной модернизации. Третья задача решена через анализ экономических и логистических последствий СВО: уход России с европейских энергорынков, перенастройка торговых путей на глобальный Юг и Восток, а также институционализация альтернатив доллароцентричным финансовым сетям сигнализируют о зарождении параллельной конфигурации мировой экономики.

Сделан вывод, что поражение СССР не стало финальной точкой холодной войны, конфликт лишь сменил форму противостояния и сегодня эволюционирует в гибридные действия с превалирующей ролью санкционных, информационных и технологических инструментов. Россия, конвертируя опыт системной мобилизации, стремится превратить историческую уязвимость в стратегическое преимущество, выдвигая требования пересмотра правил глобальной торговли, безопасности и цифрового суверенитета. Будущее мировой системы будет зависеть от того, сумеют ли ключевые акторы превратить накопленные ресурсы принуждения в ресурсы институционального созидания; в противном случае затяжное состояние холодного противостояния продолжит порождать кризисы возрастающей интенсивности. Таким образом, поставленные во введении цели и задачи выполнены, а полученные выводы вносят вклад в переосмысление постбиполярного миропорядка и перспектив его дальнейшей эволюции.