Грантово-проектные инструменты публичной дипломатии США в Казахстане и Узбекистане

Введение. Формирование публичной дипломатии США в Центральной Азии изначально развивалось в тесной связке с классическими внешнеполитическими инструментами, включая военное присутствие, двусторонние соглашения в сфере безопасности и поддержку правительственных элит. Однако уже в первой половине 2000-х гг. стало очевидно, что подобная конфигурация обладает ограниченной устойчивостью. Военные и силовые форматы, будучи привязанными к конкретным геополитическим обстоятельствам, не обеспечивали долговременного закрепления американского влияния в социальном и ценностном измерении. В 2024–2025 гг. грантово-проектные инструменты публичной дипломатии США в Центральной Азии столкнулись с институциональными изменениями, связанными с пересмотром роли Агентства США по международному развитию в системе американской внешней помощи. В отношении Казахстана и Узбекистана, где на протяжении длительного времени именно USAID выступало одним из ключевых доноров в сферах гражданского общества, образования, медиа и социальной политики, эти изменения затронули не отдельные программы, а сложившиеся форматы проектного взаимодействия. В этих условиях анализ грантовых и проектных инструментов США приобретает дополнительное значение, позволяя оценить устойчивость ранее сформированной модели публичной дипломатии и пределы ее адаптации к трансформации институциональной архитектуры внешней помощи.

Основная часть . Переход к проектной логике публичной дипломатии был обусловлен несколькими взаимосвязанными факторами. В этих условиях постепенно оформился сдвиг в сторону менее формализованных механизмов. Как отмечает А. Ю. Фомин, «внешние акторы используют инструменты “мягкой силы” для опосредованного воздействия на внутриполитическую устойчивость государств Центральной Азии» (Фомин, 2024).

С одной стороны, Казахстан и Узбекистан как государства Центральной Азии характеризуются высокой чувствительностью к вопросам суверенитета и внешнего вмешательства, что существенно ограничивает возможности прямого политического давления. С другой – социальная структура региона отличается выраженной фрагментарностью, при которой негосударственные акторы нередко оказывают большее влияние на повседневные практики, чем формальные институты. В результате фокус сместился с центральной власти на микроуровень, где воздействие может осуществляться опосредованно и с меньшими политическими издержками. Как указывает Х. Чжао, «стратегия мягкой силы становится доминирующим механизмом конкуренции держав в Центральной Азии в условиях формирования многополярного мира» (Чжао, 2025).

В этой логике грантовые и проектные инструменты перестали рассматриваться как вспомогательное приложение к «большой» дипломатии. Они оформились в самостоятельный канал влияния, способный функционировать вне рамок межгосударственных переговоров. Вместо единичных программ, привязанных к конкретным внешнеполитическим задачам, формировались долгосрочные портфели проектов, объединенные общей логикой «развития потенциала». Внешне они апеллировали к универсальным категориям – устойчивому развитию, инклюзивности, участию граждан, повышению качества управления.

Центральная Азия стала благоприятной средой для апробации подобной логики. Отсутствие жестко закрепленных демократических институтов сочеталось здесь с наличием запроса на модернизацию и обновление управленческих практик. Показательно, что по мере утраты США устойчивого военного присутствия в регионе именно проектные инструменты стали выполнять компенсаторную функцию. Они обеспечивали сохранение плотного социального присутствия даже в условиях сокращения формальных рычагов влияния. При этом их результативность во многом определялась не масштабом финансирования, а длительностью и повторяемостью взаимодействия. Небольшие по объему гранты, распределенные между множеством локальных акторов, оказывались более эффективными с точки зрения формирования сетей доверия и лояльности, чем крупные, но разовые программы. В Центральной Азии такая инфраструктура складывалась как многоуровневая система, в которой формальные государственные структуры США сочетались с сетью аффилированных и формально независимых операторов.

Ключевое место в данной системе на протяжении длительного времени занимало Агентство США по международному развитию. Его институциональная специфика заключалась в совмещении внешнеполитических задач с функционалом развития, что обеспечивало гибкость при выборе инструментов и адресатов воздействия. USAID не выступало прямым исполнителем большинства программ, а формировало рамки, в пределах которых действовали неправительственные организации, консалтинговые структуры, исследовательские центры и локальные партнеры. Как отмечает М.С. Саттарова, «деятельность Агентства США по международному развитию стала институциональной основой реализации политики “мягкой силы” США на постсоветском пространстве» (Саттарова, 2022).

При этом институциональное разделение ролей между Госдепартаментом и USAID позволяло разграничивать публично декларируемые цели и практические механизмы их достижения. Неправительственные организации (НПО) американского происхождения выступали промежуточным звеном между донорами и негосударственными акторами, обеспечивая адаптацию проектных моделей к национальным и региональным условиям. Через НПО осуществлялось формирование проектных команд, отбор участников программ, а также трансляция методических и ценностных установок. Как указывают В. В. Кондратьев и А. Б. Ахметова, «неправительственные организации, действующие при поддержке США, превратились в один из наиболее эффективных каналов воздействия на внутриполитические процессы в Республике Казахстан» (Кондратьев, Ахметова, 2023).

Механизм гранта в этой системе выполнял функцию не просто финансовой поддержки, а инструмента структурирования социального пространства. Получение гранта предполагало включение в заранее заданные рамки – отчетности, индикаторов результативности, процедур мониторинга. Как указывает Ж. Айщиринь, «изменение способа конкуренции великих держав вызвало новый виток в конкуренции стран за мягкую силу, при котором язык стал одним из ключевых инструментов внешнеполитического влияния» (Айщиринь, 2021).

Отличительной чертой грантово-проектной инфраструктуры являлся ее сетевой характер. Вместо опоры на один доминирующий институт формировались пересекающиеся сети акторов, связанных через совместные проекты, обучающие программы и экспертные площадки. Такая конфигурация повышала устойчивость системы, поскольку выпадение отдельного элемента не приводило к разрушению всей структуры. Для Центральной Азии сетевой принцип оказывался особенно эффективным.

Воздействие осуществлялось преимущественно через косвенные механизмы. Проекты редко декларировали политические цели в явном виде. Напротив, акцент делался на развитии компетенций, повышении прозрачности управления, расширении участия граждан в решении локальных задач. Несмотря на декларируемую гуманитарную и развивающую направленность, деятельность USAID в странах Центральной Азии имела выраженное политическое измерение. Оно проявлялось не в форме прямого участия в политических процессах, а через опосредованное воздействие на институциональную среду – поддержку неправительственных организаций, медиапроектов и образовательных инициатив, вовлеченных в формирование норм публичного участия, прозрачности и подотчетности (включая программы поддержки независимых медиа и правозащитных НПО в Казахстане в периоды политической турбулентности начала 2020 г., а также проекты в сфере гражданского образования и общественного участия в Узбекистане в ходе постреформенного периода второй половины 2010-х гг.). В Казахстане и Узбекистане подобные проекты оказывали влияние на распределение ресурсов и символического капитала внутри негосударственного сектора, тем самым затрагивая сферу политических отношений без формального выхода за рамки гуманитарной повестки.

Однако именно через эти направления происходило формирование новых ожиданий и норм взаимодействия, что постепенно влияло на распределение влияния внутри негосударственного сектора. Существенным элементом инфраструктуры являлись механизмы отбора и селекции проектов. Конкурсные процедуры, экспертные комиссии и требования к софинансированию позволяли отбирать наиболее адаптивных и мотивированных акторов. В результате поддержка концентрировалась вокруг организаций и инициатив, способных воспроизводить заданную проектную логику и транслировать ее в собственной среде.

Практическая реализация грантово-проектной стратегии США в Центральной Азии опиралась на детально проработанную систему направлений поддержки. Одно из них было представлено программой Civil Society Support Program (CSSP), реализуемой USAID в странах Центральной Азии с 2019 г.1 В Казахстане и Узбекистане она осуществлялась при участии фонда Eurasia Foundation и была направлена на институциональное укрепление местных НПО2. В рамках программы предоставлялись гранты на организационное развитие, обучение проектному управлению, финансовой отчетности и коммуникации с органами власти.

В Узбекистане значимым примером проектной поддержки стали инициативы в рамках программы Partnership for Innovation – P4I, ориентированной на вовлечение негосударственных акторов в решение социальных и управленческих задач. Проекты реализовывались через локальные НПО и экспертные группы, работающие на уровне махаллей. Как отмечают А. Р. Бозиев, М. С. Тамазов и Н. С. Лаврова, «образовательные программы США в странах Центральной Азии изначально рассматривались как составная часть стратегии “мягкой силы”, направленной на формирование долгосрочного культурно-ценностного присутствия» (Бозиев и др., 2023).

В сфере поддержки медиа и информационных инициатив США использовали программы MediaCAMP Central Asia и Media K Toolkit, реализуемые Internews при финансовой поддержке USAID3. В Казахстане и Кыргызстане в рамках MediaCAMP оказывалась грантовая и техническая поддержка региональным онлайн-изданиям, журналистским объединениям и отдельным медиапроектам. Финансирование сопровождалось обучением стандартам цифровой журналистики, работе с локальной аудиторией и устойчивым бизнес-моделям. Принципиально важно, что значительная часть проектов была ориентирована на освещение проблем повседневного уровня – экологии, городской инфраструктуры, социальной политики, что обеспечивало высокий уровень доверия со стороны целевых групп и участников проектов.

Отдельный блок составляли программы, направленные на молодежь. В Казахстане и Узбекистане действовала инициатива Future Growth Initiative и ряд грантовых конкурсов USAID для молодежных НПО и стартап-команд. Эти проекты фокусировались на социальном предпринимательстве, цифровых решениях для локальных задач и развитии лидерских компетенций. Как подчеркивает Е. Ф. Парубочая, «приоритетным инструментом публичной дипломатии США в Центральной Азии выступает поддержка гражданского общества и некоммерческих организаций посредством грантовых механизмов» (Парубочая, 2024).

В приграничных районах Центральной Азии реализовывались миростроительные инициативы в рамках программ Community Resilience Initiative (CRI) и Cross-Border Cooperation Projects, поддерживаемых USAID и Госдепартаментом США. Наиболее известные проекты были сосредоточены в Ферганской долине и включали совместные образовательные программы, диалоговые площадки для местных лидеров и инициативы в сфере управления водными ресурсами.

В гуманитарной сфере значимым примером стали проекты USAID по поддержке первичной медико-санитарной помощи в период пандемии COVID-19. В Узбекистане в 2020–2022 гг. реализовывалась программа USAID Health System Strengthening Activity1, включавшая поставки оборудования районным клиникам, обучение медицинского персонала и внедрение цифровых инструментов учета. В Казахстане аналогичные инициативы сочетались с программами повышения управленческих компетенций на уровне местных учреждений здравоохранения.

Отдельного упоминания заслуживают культурно-образовательные проекты, включая поддержку American University of Central Asia (AUCA) в Бишкеке и сетевые образовательные инициативы при американских культурных центрах в регионе. Хотя AUCA территориально расположен в Кыргызстане, его выпускники активно вовлекались в проекты в Казахстане и Узбекистане, формируя транснациональные экспертные и активистские сети.

Приведенные примеры показывают, что проектное воздействие США на негосударственных акторов осуществлялось через структурированные программы с фиксированными операторами и целями. Негосударственные акторы здесь рассматривались прежде всего как партнеры, обладающие собственной повесткой и способные к самостоятельному воспроизводству проектной логики. Именно последнее делало грантовые и проектные инструменты устойчивым элементом публичной дипломатии США в Центральной Азии.

В казахстанском случае грантовые инструменты встраивались в относительно устойчивую и структурированную среду негосударственного сектора. Наличие развитого слоя неправительственных организаций, экспертов и медийных акторов позволило США выстраивать проектную деятельность по модели децентрализованного сетевого расширения.

Для Узбекистана характерна иная конфигурация. Долгое время грантовая активность США была ограничена рамками гуманитарных и образовательных инициатив, что сформировало более осторожную модель взаимодействия. Даже в период расширения проектной деятельности негосударственные акторы включались в нее преимущественно через согласованные форматы, предполагающие участие или контроль со стороны государственных структур. Как указывают А. Е. Тихонов, Т. Е. Егорова, Е. А. Саликов и К. А. Петриков, «Запад придаёт всё большее значение культурной, научной и образовательной дипломатии как инструменту проецирования мягкой силы в Центральной Азии» (Актуализация культурной политики Запада в Центральной Азии и Закавказье ..., 2023).

Анализ официальных данных по иностранной помощи показывает, что в 2023–2024 гг. USAID направило в Казахстан порядка 26,5–32,6 млн USD на проекты в ключевых секторах, включая здравоохранение, управление и гражданский сектор, медиа и экономическое развитие. В Узбекистане обязательства по иностранной помощи, в том числе через USAID, составили около 52,3 млн USD в 2023 г. с последующим ростом до приблизительно 82,5 млн USD в 2024 г., при этом отдельные оценки показывают, что в 2024 г. помощь от USAID достигала около 40,3 млн USD. Ряд программных инициатив в Узбекистане получил дополнительные средства, например 6,1 млн USD на образовательные проекты2.

Сравнение показывает, что в Казахстане проектная логика функционировала как механизм горизонтального распространения. Негосударственные акторы связывались между собой через общие методические подходы, обучающие программы и экспертные площадки, формируя распределенные сети взаимодействия. В Узбекистане, напротив, доминировала вертикально согласованная модель, при которой проекты развивались как пилотные инициативы с последующим масштабированием при сохранении институциональной предсказуемости. В казахстанском дискурсе они чаще интерпретировались как ресурс для профессионального и организационного роста, встроенный в конкурентную среду НПО и медиа. В узбекском случае гранты рассматривались прежде всего как инструмент решения прикладных социальных задач, где политико-идеологическая составляющая оставалась вторичной и опосредованной.

С точки зрения публичной дипломатии США данные различия имеют принципиальное значение. Казахстан предоставлял возможность опробовать модели, основанные на относительной автономии локальных акторов и минимальном прямом администрировании. Узбекистан, напротив, требовал адаптации инструментов к условиям более жесткого институционального регулирования, что вело к повышенной роли посредничества и формированию гибридных форм взаимодействия.

При этом в обоих случаях сохранялась общая функциональная цель – формирование устойчивых социальных структур, ориентированных на проектное мышление, внешнюю экспертизу и сетевое взаимодействие. Различались лишь траектории достижения этой цели и степень самостоятельности негосударственных акторов.

События начала 2025 г. обозначили качественный перелом в эволюции публичной дипломатии США. Речь идет не о временной паузе в финансировании отдельных программ, а о структурном пересмотре институциональной логики, на которой в течение десятилетий основывалась грантово-проектная деятельность США, включая работу в Центральной Азии. Внутриполитические решения в Вашингтоне напрямую повлияли на конфигурацию инструментов воздействия за пределами США, выявив тесную зависимость публичной дипломатии от текущих идеологических приоритетов американской администрации.

Инициированное в январе 2025 г. замораживание зарубежной помощи USAID под предлогом ревизии программ на соответствие «американским ценностям» зафиксировало сдвиг в понимании самой функции внешней помощи. Если ранее грантовые инструменты рассматривались как относительно автономный канал долгосрочного влияния, опирающийся на логику развития и институционального наращивания потенциала, то в новых условиях они были подчинены задаче идеологической селекции и прямого политического соответствия. Сокращение институциональной автономии USAID и усиление административного и политического контроля со стороны Государственного департамента, сопровождавшиеся пересмотром контрактной базы и кадровой структуры агентства, следует рассматривать как продолжение внутриполитического курса на централизацию и переоценку роли институтов внешней помощи в системе американской внешней политики.

В этом смысле кризис USAID отражает более широкую тенденцию американской внутренней политики, связанную с критикой глобалистских подходов и попыткой подчинить внешние инструменты жесткой вертикали исполнительной власти. В Центральной Азии данные изменения имеют особенно чувствительные последствия. Проектная политика США в регионе была выстроена вокруг длительных циклов взаимодействия с негосударственными акторами, повторяемости грантов, кадровой преемственности и накопления доверия. Массовое сокращение программ и неопределенность статуса агентства подорвали именно эти элементы. Как подчеркивают В. А. Эпштейн и А. В. Акчурина, «конкуренция внешних акторов в Центральной Азии все в большей степени смещается в гуманитарную и культурно-образовательную плоскость» (Эпштейн, Акчурина, 2023).

Закономерная связь между внутриполитическими решениями в США и трансформацией стратегии в Центральной Азии проявляется и в изменении приоритетов. Для региона это означает сужение пространства для проектов, ориентированных на развитие гражданских инициатив, публичного управления и экспертных групп, которые ранее составляли основу публичной дипломатии США. Одновременно усиливается политизация оставшихся инструментов. Как отмечает А. Терекбаев, «Соединённые Штаты активно используют инструменты “мягкой силы” в Центральной Азии для укрепления своего влияния в условиях нарастающей конкуренции с другими крупными державами» (Terekbayev, 2024).

Подчинение проектной деятельности прямому внешнеполитическому управлению снижает ее адаптивность к национальным условиям Казахстана и Узбекистана. В более широком плане кризис USAID демонстрирует структурную уязвимость проектной логики публичной дипломатии США. Ее эффективность оказалась напрямую зависимой от внутриполитического консенсуса относительно роли США в мире и допустимых масштабов внешнего присутствия. Изменение этого консенсуса немедленно отражается на региональных стратегиях.

Заключение. Таким образом, трансформация USAID в 2025 г. позволяет выявить закономерную связь между внутренними политико-административными процессами в США и модификацией их публичной дипломатии в Центральной Азии. Ослабление автономии грантово-проектных инструментов, их подчинение централизованному внешнеполитическому управлению и сужение тематического спектра программ свидетельствуют о переходе к более жесткой модели воздействия. Проектная логика обеспечивала США возможность сохранять социальное присутствие в регионе вне рамок жесткой межгосударственной дипломатии. Кризис USAID 2025 г. выявил пределы устойчивости данной модели. Внутриполитические решения в США продемонстрировали, что автономия грантово-проектной инфраструктуры носила условный характер и сохранялась лишь до тех пор, пока соответствовала доминирующему представлению о роли США в мире.

Прекращение и пересмотр деятельности USAID в 2024–2025 гг. имели для стран Центральной Азии не абстрактный, а прикладной характер, прежде всего в сферах образования и здравоохранения, где проектная поддержка США была встроена в повседневные институциональные практики. В Казахстане сворачивание образовательных и медийно-образовательных программ привело к разрыву устойчивых форматов подготовки кадров, особенно на региональном уровне, где грантовые механизмы обеспечивали доступ к внешним методическим ресурсам и сетям профессионального обмена. В Узбекистане последствия оказались более чувствительными в сфере здравоохранения: приостановка программ технической помощи и обучения персонала в рамках проектов USAID осложнила реализацию реформ первичной медико-санитарной помощи и внедрение цифровых управленческих решений, ранее поддерживавшихся за счет внешнего финансирования. Трансформация USAID выявила зависимость отдельных сегментов социальной политики от повторяемости и институциональной непрерывности проектного присутствия, утрата которых не была компенсирована внутренними ресурсами в краткосрочной перспективе.

С прогностической точки зрения в ближайшей перспективе можно ожидать дальнейшего сжатия классических грантовых программ, ориентированных на институциональное развитие гражданского общества и локального управления в Центральной Азии. Даже при формальном сохранении отдельных инициатив их содержание, вероятно, будет смещаться в сторону гуманитарных и технико-функциональных направлений, обладающих более высокой внутриполитической легитимностью в США. Одновременно представляется вероятным перераспределение функций между институтами американской внешней политики.

Усиление роли Государственного департамента и сокращение посреднических звеньев будут сопровождаться унификацией подходов и ростом управляемости. В среднесрочной перспективе возможна частичная компенсация утраченных инструментов за счет альтернативных каналов публичной дипломатии – образовательных, культурных и цифровых. Однако их эффективность без опоры на устойчивую грантово-проектную инфраструктуру будет носить фрагментарный характер и в меньшей степени станет способствовать воспроизводству долгосрочного социального капитала.

В этом смысле кризис USAID следует рассматривать как симптом более широкой трансформации американской стратегии, в рамках которой публичная дипломатия утрачивает самостоятельность и все в большей степени подчиняется конъюнктурным внешнеполитическим задачам.