И.А. Ильин о наследии Пушкина и антитезы его интерпретации

Так глубинные мировоззренческие различия между западниками и национально-патриотическими силами независимо от эпохи ярко выражаются в оценках ими наследия Пушкина и того главного, что делает его национальным поэтом. В любом случае духовная оценка должна исходить, как писал И.А. Ильин, «не от деталей его эмпирической жизни и не от анекдотов о нем, но от главного и священного в его личности, от вечного в его творчестве» [1].

Западники видят в Пушкине более всего гуманизм, который чаще всего для них «есть культура человека как творческой личности» [2]. В самой России, по их мнению, струя гуманизма всегда была чрезвычайно слабой и якобы в оживлении ее состояло величайшее призвание поэта. Во всечеловечности Пушкина, его многоликости, открытости миру они видят не русскость, но как раз сугубую европейскость и считают его сознательным западником с глубоким русским подсознанием, что и сделало его национальным. В частности, такой крупный идеолог христианской демократии и западничества в православной оболочке как Г.П. Федотов выделял четырехчленную формулу в личности поэта, составные части которой в разных, но неполноценных комбинациях были представлены до него у различных деятелей культуры. Но только у Пушкина, по мнению Г.П. Федотова, они нашли свое гармоничное сочетание и полноту: это слава (власть), свобода, искусство (творчество) и любовь. Христианско-религиозный аспект его личности Г.П. Федотов связывает отнюдь не с обращением к русскому православному духу, но с наднациональной милосердной любовью и всемирностью: «В своем сознательном мире Пушкин всегда был западником, или, по Достоевскому, всечеловеком. В подсознании он воспринял от своего народа больше, чем кто-либо из его современников. Только это и позволило ему стать великим национальным поэтом не Московии, не Руси, но России» [3].

С национально-патриотических православных позиций наиболее глубокую оценку Пушкину дал И.А. Ильин. Здесь вся жизнь Пушкина раскрывается как постановка и разрешение основных проблем всероссийского бытия и всероссийской судьбы. Пушкин – это «мир в себе, созидательный микрокосм России», «вход и проводник» в русскую культуру, родоначальник её новых прекрасных форм, гармоничный классик, пригвождающий и сковывающий своим светом хаос [4]. Признавая вслед за Ф.М. Достоевским «всемирную отзывчивость» Пушкина, его дар к всепримирению, всепрощению, всеединению и перевоплощаемости в иностранное, И.А. Ильин, тем не менее, не согласен с тем, что именно в этой «всечеловечности» Пушкин выразил самую сущность и призвание русского народа. Это лишь одна из сторон. Её преувеличение или поверхностное понимание может привести к выхолащиванию качественной содержательности своей национальности, которая предполагает как раз самостоятельное созерцание и самобытное творчеств о. Общие всем векам и доступные всем народам художественные божественные предметы (или общечеловеческое как духовное, заданное к осуществлению) усматриваются и воплощаются разными народами по-разному (в национальной форме или способе их осуществления ), исходя из Богом данных исторических даров (условий жизни и характера народа). Национальный дух нельзя отождествлять с общечеловеческим, то есть предметным заданием, которое лишь один из аспектов цельности, хотя объективно-ценностный, но данный человеку лишь потенциально. Он оживает только в конкретном лоне – национальном духе, который есть национальный духовный акт и расцветает в творчестве национальных гениев и пророков, конкретных личностях. Необходимо заимствование и перевоплощение не в дух чужой культуры, но лишь в духовные предметы. «Сверхнациональным» и «братски» настроенным «всечеловеком» можно стать лишь в меру развития в себе именно национальной самобытности, самостоятельности, в данном случае русскости . Заимствование и подражание духу есть дело не «гениального перевоплощения», а беспочвенности и бессилия. Знаменательно, что Г.П. Федотов, предлагая России в качестве общечеловеческого и универсального образца, именно, дух Западной культуры, не принимал материальную, техническую культуру, с которой связывал начала бездуховной цивилизации, американизма и технократизма.

И.А. Ильин не против научного обмена и заимствований технических, но против подражания и главное – измены своему национальному духу и предназначению, «заражения души». Так Пушкин брал по имени чужестранное или по обличию «напоминающее» Европу, но выражал русское, национальнотворческое видение, «узренное в просторах общечеловеческой тематики» [5]. Для России Пушкин не просто вестник гуманизма и свободы, но он есть «солнечный центр нашей истории [6]. Он стоит на великом переломе, когда Россия целиком еще не развернула своего культурно-творческого акта, но закончила собирание своих территориальных и многонациональных сил. Теперь она нуждалась в прекрасном культурном оформлении своей души и ее духовном наполнении, способе преображения, соответствующего особенностям русской души во всех ее исторически сложившихся трудностях. Так христианская вера и всемирное задание как поиск и утверждение Правды, Красоты, Добра, Свободы, Любви требовали своей исторической конкретизации. Русская душевная свобода, выражающаяся в особом просторе, объемности и всеохватности, была открыта и могла заселиться хаосом всесмешения и «беспредметной праздной проблематичностью». И Пушкин дал блаженство совершенной формы , возможность почувствовать ее благодатную созидательную силу и спасительную власть. Он показал русскому человеку к чему он призван, что он может, что в нем заложено, какие высоты зовут его и какие опасности подстерегают, сделал это конкретно, художественно, цельно, совершенно. Это путь мироприятия и преображения, восприятия все новых миров и новых планов бытия, это связь со всей вселенной, «человеческим и сверхчеловеческим миром божественных и адских обстояний», искусство вечного, непроизвольного творческого чтения Божьих иероглифов. Пушкин, его творческий путь и даже личная трагическая судьба есть сосредоточенное, можно сказать метафизическое воплощение как залог, обетование, благодатное удостоверение для всех последующих поколений. И.А. Ильин писал: «...И вот, первое, что мы должны сказать и утвердить о нем, это его русскость, его неотделимость от России, его насыщенность Россией. Пушкин был живым средоточием русского духа, его истории, его путей, его проблем, его здоровых сил и его больных узлов. Это надо понимать – и исторически, и метафизически» [7].

И.А. Ильин видит своеобразное принятие пушкинским микрокосмосом всего Русского мира во всей его сложности, силе и богатстве, соблазнах и заблуждениях с целью преображения, «переплавления» в огне гениального вдохновения и открытия русскому человеку. Подобное раскрытие духа исторической эпохи и значимых явлений через глубинное конкретно-личностное измерение очень характерно для русской духовной традиции в целом. Особенно это справедливо в отношении России. Согласно И.А. Ильину, «право и государство, закон и начальство как система абстрактных представлений мало о чем говорят волевому началу русской души <...> надо объять их своим религиозным и нравственным взором, надо представить их художественно, стало быть персонифицировать» [8].

В творчестве Пушкина христианский идеал «Святой Руси» получает земную человеческую культурную цельную форму и подтверждение. Здесь русское древнее язычество (миф) и русская светская культура (поэзия) встретились с благодатным дыханием русского православия (молитва) и научились у него трезвению и мудрости. Это путь духовного самоосознания, самоодоления и самопросветления, то есть утверждения себя в благодатном духе. Именно таким, в конечном счете, видит И.А. Ильин понимание свободы у Пушкина, и в этом – одно из важных отличий ее интерпретаций западниками. Путь Пушкина – это радостное самоутверждение народного духа в Боге, путь к вере через очевидность вдохновенного созерцания, мироприятия и миропреображения . Именно в Пушкине видится И.А. Ильиным желанная мера разума, страсти и веры, власти и свободы, мечтательности и реальности, человеческого и божественного. А если использовать ключевые категории мыслителя в понимании путей возрождения России, то это «примирение и сочетание трех основ, трех законов духа: свободы, любви и предметности» [9] в их данности, заданности и осуществлении. Соблюдение их и нахождение меры есть не что иное как русский национальный духовный акт или русский дух. Так Пушкин, говоря словами И.А. Ильина, пророчески указал народу России его жизненную цель: жить во всем самобытном многогласии своем в глубочайшей цельности и искренности - божественными содержаниями - в совершенной форме [10].

Знаменательно, что тот же Г.П. Федотов, утверждая четырехчленную формулу гуманизма Пушкина – славу, свободу, искусство и любовь, подчеркивал, что Демон отрицает три из них, но не отказывается от славы, потому что «гордость и похоть власти составляют самую основу демонизма». Раскол в мире ценностей, по мнению Г.П. Федотова, взорвавший русскую культуру, произошел из-за демонического духа познанья и свободы, вдохновлявшего Байрона и Лермонтова, вплоть до Муссолини. Для нас значимо утверждение Федотова, что «Пушкин в своей ясной цельности, не желает ничего уступить демону и "искушать Провидение"».

И.А. Ильиным идея цельности Пушкина выражена наиболее четко, причём именно как его русскость, взятая в жизненной исторической динамике: от зарождения по Божьему промыслу посланных даров и исторических обстоятельств, ведущих через преодоление крайностей и расколов, трагических падений и радостных восхождений к поиску и осуществлению в совершенной форме преображения человека и мира, их обожения, триадизации. По И.А. Ильину здесь и воплощённая формула культуры вообще – «свободною душой закон боготворить», чаемый синтез, когда Пушкиным схватывалась сразу божественная сущность мира, являя пример подлинно-ценностного миро-приемлющего отношения к жизни: «Где другие видели облако пыли, он видел скачущего всадника, из жизненной воды кто-то выуживал песок и водоросли, а он жемчужины».

И.А. Ильин видит чудесное, поистине божественное единство глубокочувствия и ясномыслия Пушкина, которое сочетается с поющей и играющей формой. Памятуя евангельские слова о близости детей к Царству Божию, философ подчеркивает, что восхождение к вере и мудрости типично проживалось Пушкиным при сохранении непосредственности и нежно-чувствующей детскости, из которой обычно «молится, поет и пляшет русский народ».

Подлинная свобода принадлежит лишь тому, кто, творя по совестному вдохновению волю Божию, помышляет не о судьбе своей земной личности, а лишь о духовной верности свершений, «кто не дорожит земною жизнью и властно дерзает перед земною смертью, не полагая ее своим концом».

Новое «прочтение» классика сейчас модно давать не только традиционными театральными, хореографическими или живописными средствами, но с помощью усиливающих эффект современных масс-медиа и кино. Что, собственно, и можно наблюдать, в частности, на примере вышедших в последнее время художественных фильмов о Пушкине.

И это, прежде всего, нашумевший фильм «Пророк. История Александра Пушкина» (реж. Ф. Умаров), несколько месяцев пробывший лидером кинопроката в России и странах СНГ, в котором используется рэп, современные музыка и плоский юмор, но главное – это апология земного успеха, поклонение идолу и гедонизм, доминирующие над всем остальным. Создается такое впечатление, что авторы решили взять себе в помощники авторитет самого Пушкина и его эпоху для продвижения ценностей нынешнего масскульта – хайпа, наживы, гордыни, культа наслаждений, но в глянцево-эстетической оболочке.

Здесь не просто насмешка над великим нашим наследием, злая карикатура или невинная попытка приблизить с помощью молодежных форматов (музыки, рэпа и т.п.) образ Пушкина к современности. Это искусная подмена самого пушкинского духа, искажение сути выдающегося культурного феномена нашей истории. Из ценностей личности и творчества Пушкина авторам фильма наиболее дорога его слава. Они заражают зрителя упоением и восторгом от невероятного успеха и популярности поэта, умудряясь при этом почти ничего не сказать, собственно, о главном содержании его наследия, пронизанного благодатным духом христианской свободы и любви. Свобода, любовь и слава с привкусом гедонизма подаются в фильме в навязчивой либеральной псевдо-элитарной трактовке и агрессивной эпатажной манере, образуя пьянящий зрителя коктейль. Именно здесь «тайное становится явным» и видится особо значимое отличие понимания Пушкина от современных «креативщиков», подменяющих боговдохновенную радость творчества «бурей и натиском» сладострастного гуляки.

Вот слова Ильина о Пушкине, дающие ключ: «В этом гениальном ребенке, в этом поэтическом предметовидце – веселие и мудрость мешались в некий чистый и крепкий налиток. Обида мгновенно облекалась у него в гневную эпиграмму, а за эпиграммой следовал взрыв смеха. Тоска преодолевалась юмором, а юмор сверкал глубокомыслием. И – черта чисто русская – этот юмор обращался и на него самого, сверкающий, очистительный и, когда надо, покаянный». Пушкин явился «не только законодателем русской литературы, но и основоположником русской духовной свободы: ибо он установил, что свободное мечтание должно быть сдержано предметностью, а пианство души должно проникнуться духовным трезвением». И.А. Ильин на примере Пушкина замечательно раскрыл тему русской свободы, которая должна быть скована мерою в ее расточаемом обилии. Мыслитель писал: «Свобода – вот воздух России, которым она дышит и о котором русский человек всюду тоскует, если он лишен его. Я разумею не тягу к анархии, не соблазн саморазнуздания и не политическую свободу. Нет, это есть та свобода, которая уже присуща русскому человеку, изначально данная ему Богом, природою, славянством и верою, – свобода, которую надо не завоевывать, а достойно и творчески нести, духовно наполнять, осуществлять, освящать, оформлять <...> Эта внутренняя, жизненно-душевная свобода выражается в чертах, свойственных русскому характеру и русскому общественному укладу. Таковы эти черты: душевного простора, созерцательности, творческой легкости, страстной силы, склонности к дерзновению, опъянения мечтою, щедрости и расточительности, и, наконец, это искусство прожигать быт смехом и побеждать страдание юмором…» [11] И сам путь поэта вел его от безверия – к вере и молитве; от бунтарского протеста – к свободной лояльности и осмысленному признанию государства; от мечтательной жажды свободы – к органическому консерватизму; от юношески страстной эротики – к истинно религиозной культуре семейного очага. Всю жизнь он неустанно учился – читал, изучал, созерцал…» [12]

У ответственного зрителя неизбежно встают вопросы к создателям нового кинематографического прочтения классика: разве не понимают они, что популярность и «звездность» не тождественны народности, а саморазнуздание и анархия не равны свободе?

Неужели известный со школы завет Пушкина, составлявший сердцевину его жизни и личности, чтобы муза веленью божию была послушна, забыт ими?

Разве они не знали, что последний лирический цикл поэта был пронизан глубокими религиозными переживаниями, а любимой молитвой стала великопостная молитва св. Ефрема Сирина, которая сердце «крепила неведомою силой» и изложена почти дословно в стихах?

Владыко дней моих! дух праздности унылой,

Любоначалия, змеи сокрытой сей,

И празднословия не дай душе моей.

Но дай мне зреть мои, о боже, прегрешенья,

Да брат мой от меня не примет осужденья,

И дух смирения, терпения, любви

И целомудрия мне в сердце оживи.

Должны же были авторы и заказчики фильма слышать о восторженном отклике Пушкина на стихотворный ответ митр. Филарета на его депрессивные стихи о томлении жизнью, в которых не видится цели («Дар напрасный, дар случайный…»):

Я лил потоки слез нежданных, И ранам совести моей Твоих речей благоуханных Отраден чистый был елей.

И ныне с высоты духовной Мне руку простираешь ты, И силой кроткой и любовной Смиряешь буйные мечты.

Твоим огнем душа палима Отвергла мрак земных сует, И внемлет арфе серафима В священном ужасе поэт.

Наверняка понимают, слышали, узнали и не забыли! Однако в фильме это цинично игнорируется, т.е. искажаются глубинные смыслы жизни и творчества национального гения, отсутствуют даже упоминания стихов и строк из писем, отражающих его любовь к русскому народу и России, ничего не говорится о православно-монархическом перевороте в сознании Пушкина, изменении отношения к самодержцу и отказе от западноевропейских идеалов. Если это всего лишь экранизация анекдотов и баек о Пушкине, то почему столь серьезное и претенциозное название фильма «Пророк. История Александра Пушкина» не соответствует содержанию, а жанр не определен в лучшем случае как мюзикл? Если это не сознательная идеологическая диверсия против духовной безопасности и культурного суверенитета, то, как минимум, характерная для сегодняшнего дня манипуляция сознанием, фальшизация, а если без эвфемизмов, то скрытый обман, мошенничество, за которое лгуны не несут никакой ответственности. Если в России  нельзя стереть имя Пушкина из информационного пространства и снести рукотворные памятники Пушкину с помощью техники, как это делается на Украине, то почему бы русофобам не попытаться исказить его образ более тонким инструментом, проникая в сознание людей, тем более что это можно сделать, мимикрируя под добро, более масштабно и эффективно сразу на всю Россию и постсоветское пространство, прикрываясь от нападок пресловутой свободой творчества? Как тут не вспомнить обличительные слова из Священного Писания о волках в овечьих шкурах, фарисеях, приходящих в белых одеждах, о гробах раскрашенных, полных нечистот, о душегубах, которые не только тело, но главное душу могут погубить: «…берегитесь закваски фарисейской, которая есть лицемерие <…> Говорю же вам, друзьям Моим: не бойтесь убивающих тело и потом не могущих ничего более сделать; но скажу вам, кого бояться: бойтесь того, кто, по убиении, может ввергнуть в геенну: ей, говорю вам, того бойтесь» (Лк 12:1, 4-5).

Важно, что у Пушкина ценность православия для России была, говоря современным языком, цивилизационно-образующей. Об этом неоднократно писалось и говорилось ответственными серьезными исследователями его жизни и творчества. Вот лишь пара живых примеров.

Во время своего «путешествия в Арзрум» в 1829 году Пушкин, говоря о средствах распространения культуры среди нехристианских народов, писал: «Есть наконец средство более сильное, более нравственное, более сообразное с просвещением нашего века: проповедание Евангелия. Но об этом средстве Россия доныне и не подумала. Терпимость сама по себе вещь очень хорошая, но разве апостольство с ней несовместимо? Разве истина дана нам для того, чтобы скрывать ее под спудом?» [13]

В личной жизни Пушкина после женитьбы происходит коренной переворот: «В письмах к жене Пушкин почти не опускает случая послать семье горячее «благословение», пишет: «целую и крещу», «Христос вас храни», «Бог с тобою и с детьми», «Господь вас благослови», «Христос с тобой», или «Христос с вами», – и даже такие выражения, которые в обычной речи утратили свое первоначальное значение, как: «дай Бог», или «Бог весть», или «одна надежда на Бога», имеют в письмах Пушкина прямой, серьезный и благоговейный смысл. Вспоминая в одном из писем о своей предстоящей смерти и о судьбе в таком случае своей семьи, Пушкин говорит: «ну, делать нечего; Бог велик». В письме к жене от 14 июля 1834 года он спрашивает: «всякий ли ты день молишься, стоя в углу?», а в другом письме, недолго спустя, (от 3 августа), пишет: «благодарю тебя за то, что ты Богу молишься на коленах посреди комнаты. Я мало Богу молюсь, и надеюсь, что твоя чистая молитва лучше моих, как для меня, так и для нас»» [14].

Поводя итог, следует подчеркнуть, что недооценка глубинного православного содержания наследия Пушкина была характерна как для русской либерально-философской мысли (например, христианского социалиста Г.П. Федотова или персоналиста Н.А. Бердяева), так и сугубо идеологического партийноклассового толкования в советское время, не говоря о рассмотренном выше «креативном прочтении», где замаскированная клевета на великих людей, будучи жалким святотатством, преподносится как осовременивание наследия и приближение традиции к молодежи. Все эти интерпретации, несмотря на частные различия, объединяет одно принципиальное основание: неприятие священной православной национально-патриотической идеи России, сосредоточенной в вечно живом пушкинском культурном наследии. Здесь общая антитеза историческому и одновременно метафизическому пониманию И.А. Ильиным национального культурного наследия как драгоценного дара, требующего целостного восприятия и развития, а значит сердечного духовно-нравственного творческого познавательного акта.