«Иже бо кто явиться неистовьствуя на святыя Божья церкви и на священныя власти ихъ…»: к вопросу о каноническо- правовой защите церковного имущества и прав епископата на Руси конца X–XIV вв.

E-mail: ORCID:

Среди памятников древнерусского канонического права выделяется несколько небольших и, к сожалению, мало востребованных в отечественной исторической и историко-правовой науке текстов. Одним из таковых является «Правило на оби-дящих церкви и духовную иepapxию, приписываемое пятому вселенскому собору» (Правило, 1908), (далее — «Правило»). Данный документ, включенный А. С. Павловым в состав специального отдельного тома Русской исторической библиотеки, посвященного каноническим памятникам, примечателен не только своим содержанием, но и своей недооцененностью. По сути, ему посвящен лишь один внимательный комментарий, опубликованный в «Православном собеседнике» в 1861 г. (Новые списки, 1861). Что же касается его привлечения к научным исследованиям, то этот церковноправовой акт был по достоинству оценен лишь исследователями, занимавшимися историей новгородских «ересей» кон. XV в. и спором, возникшим между новгородским архиепископом Геннадием и братом великого князя Ивана III, волоцким князем Борисом Васильевичем1. Тогда новый новгородский архипастырь, отвечая на упреки Бориса Васильевича, апеллировал к положениям «Правила», список которого святитель специально отправил своему влиятельному оппоненту.

Таким образом, «Правило» оказалось прямо связано с другим, более поздним (1485) и не менее авторитетным каноническим памятником — «Посланием новгородского архиепископа Геннадия к волотскому князю Борису Васильевичу, с оправданием от упрека в неправильном получении святительского сана и с напоминанием об отнятой у Софийской церкви земле в волоколамском уделе» (Послание архиепископа Геннадия, 1908). Включенное в состав Кормчей, соборное «Правило» рассматривалось архиеп. Геннадием в качестве не только важнейшего источника прав земной Церкви, но и каноническо-правового обоснования преимуществ вышей церковной иерархии перед княжеской властью. Смиренно признав свое недостоинство, архиепископ с еще большей ревностью, сославшись на «Правило», недвусмысленно дал понять Борису Васильевичу о недопустимости покушения на церковное имущество и права церковных лиц со стороны самого князя и его людей. Опираясь на «соборное постановление», архиепископ напоминал своему всесильному собеседнику, что Сам Господь «поставил пастыри и учителя, не токмо меньшим предвозвестить, ино и вам самим, государем великим, молить и запретить»².

Между тем «Правило» возникло задолго до событий кон. XV в. Время его составления неизвестно, однако его присутствие в Чудовском пергаменном сборнике нач. XIV в. указывает на то, что текст «Правила» появился не позднее этого времени и, скорее всего, обусловлен событиями кон. XIII — нач. XIV вв. Неизвестно и то, кто был автором данного текста.

Уже первый комментарий данного памятника, изданный в церковном академическом журнале, а потому старательно избегавший формулировок, которые могли быть оценены как острые, аккуратно именовал данный документ «приписываемым» V Вселенскому Собору. Столь осторожная оценка нашла свое отражение и была закреплена в наименовании «Правила» в издании Русской исторической библиотеки. Отмеченная деликатность первого исследования объяснялась признанием того очевидного факта, что постановления ни Вселенских, ни Поместных Соборов таковых «Правил» не знают. Более того, созванный 5 мая 553 г. в Константинополе по воле императора Феодосия Вселенский Собор вообще не оставил по результатам своей работы никаких новых канонических правил. Зафиксированные в деяниях Собора анафематизмы против «Трех глав» и правила против оригениз-мов ничего нового в корпус канонов не внесли и были призваны лишь закрепить позиции в области христологии3. В результате все указывает на то, что «Правила» стали зримым результатом незаметного труда местных русских книжников, старательно придавших тексту налет авторитетности и патину древности. То есть, по сути, соприкасаясь с этим памятником, приходится иметь дело с «благочестивым» фальсификатом. Однако что же послужило причиной его составления и кто мог быть его заказчиком и составителем?

Стремясь объяснить причины появления данного памятника, петербургский исследователь С. Г. Савицкий высказался за то, что «Правило» создавалось «для санкционирования церковного обогащения». Приписывание же его V Вселенскому Собору закрепляло провозглашенные в памятнике нормы и идеи неоспоримым авторитетом 165 святых отцов, участников Собора (см.: [Савицкий, 2017, 145–146]).

Несомненно, появление рассматриваемого каноническо-правового акта следует искать в области материальных интересов Церкви. И все же при всей самоочевидной убедительности мнения, высказанного ученым, нельзя не признать, что именно простота предложенного С. Г. Савицким допущения побуждает искать иные, более основательные объяснения.

Так, Послание архиеп. Геннадия, судя по содержанию, преследовало цель не столько обогатить кафедру новыми приобретениями, сколько сохранить за ней имеющееся и вернуть отнятое. Правда, ссылаясь на «Правило», архиепископ напоминал брату великого князя о святительском «праве» учить князей. Аналогично содержание и существенно более раннего Послания владимирского епископа Иакова к владимирскому князю Андрею Александровичу. В своей грамоте архипастырь не требовал от князя новых льгот и вложений, настаивая лишь на недопустимости изъятия у него права совершения суда над церковными людьми и призывая князя, виновного в разграблении владимирских храмов и монастырей, побеспокоиться об их благоукрашении, т. е. о восстановлении. Собственно, этим проблемам и посвящено «Правило». Во всяком случае, ни о каком обогащении прямо эти памятники не говорят. Напротив, все названные канонические акты отстаивают права Церкви только на то, что ранее находилось в ее руках и по каким-то причинам было отнято. Очевидно, главной причиной появления всех перечисленных документов стало то, что на каком-то этапе высшая церковная иерархия, а потом и духовенство столкнулись с проблемой отторжения у них имущества и прав, которые продолжительное время рассматривались ими как неотъемлемые. Теперь же возникла необходимость в защите своих интересов.

Примечательно, что проблема защиты церковного имущества и церковных доходов от покушения на них со стороны княжеской власти и горожан присутствует и в иных аналогичных церковно-правовых текстах: в «Грамоте митрополита Киприана к преподобному Сергию Радонежскому и Феодору, игумену Симоновскому, с жалобами на великого князя Дмитрия Ивановича и с обличением незаконных притязаний архимандрита Митяя на московскую митрополию» (1378), а также в цикле архипастырских грамот, связанных с усилиями по преодолению «ереси» стригольников.

Последний случай особенно примечателен. Среди возникших тогда в Пскове проблем, связанных с т. н. стригольниками, особую остроту приобрели конфликты по вопросам о «мзде», в которой подозревались обладатель новгородской архиепископской кафедры, о внутренних церковных сборах за поставления на церковные должности и на содержание духовенства (среди которых встречались и двоеженцы), а также сборов, взимавшихся архиепископским судом4. Дело осложнялось тем, что, выдвигая свои претензии новгородскому владыке и местному духовенству, горожане опирались на нормы Кормчей и книжность, что существенно подрывало «монопольное» право архиерея на изложение, применение и интерпретацию церковных правил5. Не менее ярким видится военный конфликт между двумя иерархами — архиепископом новгородским Алексием и епископом пермским Стефаном — из-за открытия в Перми новой епископии6. Еще более изобилуют имущественными конфликтами вокруг церковных владений и церковного имущества источники XVI и XVII вв.

Наличие такого большого пласта актов, посвященных отстаиванию имущественных интересов Церкви, позволяет утверждать, что начиная с кон. XIII в. духовной иерархии приходилось регулярно сталкиваться с проблемами ограничения ее прав и покушениями на имущество архиерейских кафедр и монастырей со стороны правящих князей. Также в кон. XIV — нач. XV вв. свои претензии к архиепископам Новгорода и московским митрополитам предъявляли горожане Пскова и Новгорода. Впрочем, между претензиями псковичей и новгородцев и актами княжеского вторжения в сферу материальных интересов и прав Церкви есть существенное различие. Горожане Пскова и Новгорода не изымали церковное имущество. Они просто отказывались нести крайне обременительные материальные повинности и расходы по содержанию клира. Имея в своем распоряжении Кормчую и руководствуясь церковными правилами, новгородцы и псковичи ставили под сомнение и старались оспорить права церковной иерархии на ряд взымавшихся сборов, размер которых представлялся значительным, а их канонические основания, принимая во внимание возникавшие в таких случаях злоупотребления, — крайне сомнительными.

И все же все эти конфликты роднит одно — присутствие существенных материальных претензий к церковным институтам и клиру. Более того, подобные споры и конфликты в XIV–XVII вв. стали возникать и внутри самой церковной организации, между ее различными институтами. Ничего подобного домонгольская Русь не знала. Практика разграбления храмов и монастырей князьями не предполагала покушения на церковную собственность, если та действительно могла рассматриваться как собственность клириков. Князья и их люди отбирали имущество не у Церкви, а у ктиторов и патронов кафедр, храмов и монастырей. Церковная иерархия XI — нач. XIII вв. была не собственником, а пользователем того, что ей передавалось. Между тем это не мешало древнерусским архиереям рассматривать находившееся в их руках имущество как личное7. Судя по презрительному отношению митр. Иоанна II к переданным в его распоряжение благам, византийцы оценивали таковые богатства более трезво и адекватно, нежели их русские собратья8.

В этом смысле назвать древнерусских церковных иерархов полноценными «феодалами» затруднительно. Во всяком случае, такая оценка потребовала бы большого числа оговорок и уточнений (см. подр.: [Гайденко, 2010, 85–89]). Между тем не вызывает сомнения, что на Руси церковные институты — прежде всего монастыри — были активно вовлечены в торговые отношения и иные хозяйственные отношения, выступая влиятельными собственниками, чему во многом способствовали права и льготы, которыми регулярно наделялись кафедры, церкви и монастыри, начиная с первых ханских ярлыков и завершая более поздними пожалованиями от князей (см.: [Собственность в России, 2001, 216–254]). В данном контексте весьма показательна категоричность, с какой участники Стоглавого Собора (епископат и духовенство) отказали царю в его притязаниях на белые слободы, и то смирение, с каким великий князь был вынужден признать отказ Церкви уступать свои права государю на старые церковные вотчины (Стоглав, 2002, 252–253 [гл. 98], 259 [гл. 100]).

Когда же приходится иметь дело с событиями 2-й пол. XIII–XVI вв., необходимо принимать во внимание еще одно важное обстоятельство. Правовой статус Церкви, обусловленный полученной из рук ханов широкой «свободой» высшей духовной иерархии в отношении княжеской власти, в домонгольский период и в последующие столетия существенно разнятся. Если до нашествия монголов духовенство, монашествующие и церковные иерархи были представлены преимущественно лицами, находившимися под опекой и патронатом ктиторов и донаторов, считавших своим долгом беспокоиться о клириках, служивших в обителях и храмах, принадлежавших их собственникам, — то с кон. XIII в., по мере расширения прав Церкви на все находившееся в ее руках имущество, все эти духовные лица стали восприниматься в качестве «феодалов» или слуг «феодалов». Новый политико-правовой статус Церкви позволял рассматривать споры и конфликты вокруг церковного имущества не иначе как «споры с хозяйствующим субъектом».

Что же касается исследуемого времени, 2-й пол. XIII — 1-й пол. XIV вв., то, судя по всему, в эти годы Церковь впервые столкнулась с проблемой покушения на свои права и имущество со стороны князей. Правда, стоит признать, что источники не изобилуют таковыми сообщениями. Пожалуй, единственным резонансным примером такового конфликта остается случай, сохраненный в Симеоновской летописи: разграбление владимирских храмов и монастырей Дмитрием Александровичем, одним из сыновей Александра Ярославича (Симеоновская летопись, 2007, 82). Столь же скудны на подобные известия летописные записи и в отношении более позднего времени. Впрочем, как уже было отмечено, актовые источники XV–XVII вв., напротив, рисуют существенно более сложную, противоречивую и драматичную картину непрекращающихся внутренних и внешних противоречий как между самими церковными институтами, так и между церковными институтами, князьями, боярами, служилыми людьми (дворянством) и местным населением, в т. ч. с крестьянами9.

Собственно, и спор т. н. нестяжателей и иосифлян в последующем продемонстрировал внутри правящих и церковных элит крайнее напряжение по вопросу о материальном достатке Церкви не только по причинам, объяснявшимся нуждами растущего Московского государства, испытывавшего крайнюю потребность в землях для служилого сословия, но и по идейным представлениям внутри самого духовенства и монашествующих10. Не менее примечательны и споры о церковных владениях и доходах (вопрос о землях и «белых слободах») эпохи не только Василия III, но и Ивана IV, нашедшие отражение в вопросах и ответах Стоглавого Собора. Признав свои нравственные несовершенства, Церковь в то же время в лице иерархов предельно твердо и категорично отказала царю в передаче ему прав на земли и старые слободы.

Между тем рассматриваемый канонический памятник примечателен не только обстоятельствами своего появления. Не менее интересно и ценно еще одно обстоятельство. «Правило» — благочестивый фальсификат, причем первый (из сохранившихся) в своем роде из созданных на Руси. Феномен средневековых фальсификатов был детально рассмотрен С. М. Каштановым [Каштанов, 1989–1994]. Что же касается древнерусских фальсификатов, то их комплексный анализ был сделан в исследованиях В. Л. Янина, осуществившего эту работу на материалах Новгорода. К числу фальсификатов исследователем отнесены: Купчая Пречистенского монастыря у Смехна и Прохна Ивановых детей на землю у р. Волхова XVI в.; Вкладная грамота «посадника Славенского конца Ивана Фомина» Муромскому монастырю на остров Муром (Муч) и озеро Муромское; «Ободная межевая» грамота землям великого князя и монастырей Юрьева, Вяжищского, Палеостровского и Муромского в Шальском и Никольском Пудожском погостах и в волостях тех же погостов; Данная Панфилия Селифонтовича и его сына Лаврентия Муромскому монастырю на земли в Уноских и на Лухтоострове (см.: [Янин, 1991, 353–360]). В результате из шести приведенных выше грамот XIII–XVII вв., уверенно характеризуемых в качестве фальсификатов, пять принадлежат Церкви или связаны с ее деятельностью и ее материальными интересами.

Однако не меньшей научной проблемой остается использование источников, сведения которых могли быть фальсифицированы частично11. Интересны замечания А. А. Зимина о практике фальсификации документов в Московском государстве XVI– XVII вв. (см.: [Зимин, 1963]). Таким образом, наличие в жизни Руси, в том числе в церковной практике, осознанной и намеренной фальсификации документов не представляются чем-то удивительным и новым, по крайней мере для исторической науки.

Впрочем, примечательны не только сам факт появления «Правила» и причины, способствовавшие этому, но и содержание данного памятника. Так, уже в первых строках «Правила» его составители представляют все изложенное в нем как решение и постановление, составленное от имени императора (таковым на тот момент был император Юстиниан), «великого града» (Константинополя) и 165 архиепископов.

При том, что ни титул, ни имя императора не названы, использованная формула: «Великого сего нашего (выделено нами. — П. Г. ) града и с пресвятыми архиепископами. рѮ҃҃. и. є҃҃. се полаганье писанием предаем [на] обидевших Божьи церкви»

(Правило, 1908, стб. 145) указывает, что это даже не соборное постановление, а императорское «писанное полаганье», т. е. императорское постановление [СРЯ, 1990, XVI, 190 [Полагание (–ье)]]. Впрочем, здесь возникает вопрос: а что следует в этом случае понимать под «обидой»? Оскорбление, нанесение урона чести, материальный ущерб или же нечто иное? Русская Правда различает «обиду» от иных форм нанесения ущерба. За нее, как за несправедливость, за преступление против достоинства потерпевшего, бесчестие и глубокое оскорбление [Исаев, 2001, 65 [Обида]], платили отдельно12. В рассматриваемом памятнике речь идет не столько о материальном ущербе, сколько о нанесении оскорбления одним лишь совершением акта покушения на церкви Божии. При этом примененная формулировка «церкви Божии» указывала на то, что таковые храмы принадлежат не людям, но Господу. Впрочем, далее автор «Правила» разъясняет, что он понимает под нанесением «обиды» «храмам Божиим»:

Иже бо кто явиться неистовьствуя на святыя Божия церкви и на священыя власти ихъ, даное Богови въ наследье вечныхъ благъ и на память последняго рода, обидя-щи власти теми даемо, беззаконно отымая села и винограды; аще кто и сану пре-обидети начнеть, или суды всхищати церковная [и] оправдания, или привлачающе насильемъ епископа и попа и дьякона и всякого, просто рещи, священичьскаго чина, или монастыремъ даное грабленьемъ и насильемь дея и отымая от нихъ все даное, даемое Богови, аще кто изобрящеться се творя, негодованье и неродъство творя и бещинье велие, мятый святыми церквами, четверицею да вдасть паки въспять церковное (Правило, 1908, стб. 145–146).

В данном отрывке примечательно все, включая уже первые фразы. Например, следует уточнить, кого следует понимать под неким «кто явится неистовствуя» и под «неистовствованием». Словарь русского языка XI–XVII вв. предлагает понимать под «неистойством» жестокость и злодейство, а под «неистойственным» поведением — противозаконные, наглые и непристойные действия [СРЯ, 1986, XI, 146 [неистой-ственный: неистойство]]. Таким образом, это «злодейский» и едва ли не разбойничий, наглый, незаконный акт. Более того, следуя логике текста, поскольку не указано социальное положение преступника, вина распространяется на любого совершителя подобного злодеяния. Причем рассматриваемый род преступлений может быть совершен как против храмов, так и против «священных властей». Под последними могут пониматься только епископат и его система управления. Однако здесь примечательно то, что впервые высшие церковные лица и их штат управления названы «священными властями». Домонгольская Русь не рассматривала епископат в качестве «властей», хотя могла напоминать о власти Бога13 и признавать за епископатом властные полномочия в Церкви. Под «властителями» и «властями» в поучениях, летописных и актовых источниках обычно понимались князья и представители княжеской администрации14. Между тем ст. 54 Устава кн. Ярослава упоминает и «волостеля митрополичя»15. Однако, как бы ни было соблазнительно видеть в этом должностном лице «властителя», «волостель», как важное лицо в феодальном хозяйстве, получил свое именование от волости, которой он управлял либо от имени князя, либо от имени митрополита.

Не менее интересно еще одно обстоятельство. «Власть» связывалась книжниками преимущественно с земным, а не с религиозно-духовным существованием. В некотором смысле эти области часто противопоставлялись друг другу. Власть земная или над земными благами в определенном смысле вредна духовной жизни, особенно если это касается монашествующих и епископов. Именно так, например, об этом рассуждал митр. Климент Смолятич:

Аще похотѣлъ бых славы, по велику Златоязычнику, то не чюдо, мнози бо богатство прѣзрѣша, славы же — ни единъ, а первое искалъ бых власти по своей силѣ. Но съвѣдый сердца и обистья тъ единъ съвѣсть, но елико молихся, да бых избавился власти (Послание митрополита Климента, 2004, 120).

Однако реальная церковная жизнь виделась более сложной и нередко далекой от книжных конструкций. Тем не менее власть епископа над его имуществом и людьми в домонгольской Руси не сопоставлялась с княжеской властью или властью политической. Рассматриваемое же «Правило» фактом своего появления указывает на то, что к кон. XIII в. ситуация изменилась. Теперь епископат уже не довольствовался своей властью феодала и фактически соотносил свою власть — именуя ее «священною властью» — с властью князя. Именно покушения на нее со стороны князей и представителей княжеской организации «Правило» и было призвано пресечь.

В результате под обидой церковных властей понимались «беззаконный» отъем сел и виноградников, оскорбление обладателя священного сана, «восхищение» церковных судов и «оправданий» (т. е. прежде определенных прав) [СРЯ, 1987, XIII, 36–38 [оправдание, оправдати, оправдатися]], «привлачение» [СРЯ, 1994, XIX, 112–114 [привлачати, привлачение, привлачати]], т. е. насильственное привлечение епископа, священника, диакона или нижнего церковного чина (вероятно, иподиаконов и причетников) к княжескому разбирательству и отъем у них того, что дано тем для Бога (передано Церкви и Богу). Виновный в совершенном обязан вернуть пострадавшим вчетверо, что является отсылкой к Евангелию16.

Не менее примечательна часть, посвященная уточнению наказаний, возлагаемых на представителей власти и «венценосцев»:

Аще ли саномъ гордящиися негодовати начнуть нашего повеления, истинному правилу непокорящеся святыхъ Отець, въ какомъ сану, но буди въ васъ, или воевода, воеводьства чужд, или воин, воинства чюжъ. Паки аще велиемь негодованьемъ начнутъ негодовати, забывъ вышний страхъ, оболкъшеся въ бестудье, повелеваеть наша власть техъ огнемъ сжещи; домы же ихъ святымъ Божиимъ церквамъ вдати, ихже обидеша. Аще ли самый венець носящий тояже вины последовати начнуть, надеющися богатьстве и благородьстве, а истоваго неродяще и не отдавающе, юже обидеша святыя Божиа церкви или монастыри, прежереченою виною да повинни будуть; по святыхъ же правилехъ, да будуть прокляти в сий векъ и въ будущий (Правило, 1908, стб. 146).

Правило определяет, что если в содеянном виновны «воевода» или «воин», то таковые должны быть лишены своих должностей и сожжены. Их же имущество необходимо передать тем, кто пострадал от их действий. Если же виновным оказывается «самый венец носящий», то его ожидало вечное проклятие. При этом обращает на себя внимание некоторая экспрессивность текста «Правила», изобилующего множеством деталей, характеризующих поведение сановных обидчиков Церкви.

Отметим, что время Юстиниана не знало императорского покушения на церковные суды. Едва ли в эти десятилетия можно найти и примеры разорения церквей и монастырей имперскими и провинциальными чиновниками. Не знает история в юстиниановскую эпоху и практики унижения клириков и епископов должностными лицами администрации ради изъятия имущества. Однако все перечисленное (кроме, пожалуй, виноградников, включение которых придавало памятнику флер аутентичности) было характерно для Руси. Уже упоминавшееся Послание к владимирскому князю о недопустимости княжеского покушения на церковные суды (епископские суды над церковными людьми), являвшиеся одним из важнейших источников пополнения архиерейских доходов, лишь подтверждает то, что рассматриваемое «Правило», скорее всего, было создано в кон. XIII в. в кругу митрополита. Именно этим можно объяснить включение данного памятника в Кормчую. К этому времени русские первосвятители уже обладали собственными ярлыками. В этом контексте положение митрополитов и даже епископата в отношениях с князьями, в том числе князьями Владимирскими, существенно изменилось. Оно стало более независимым и паритетным, что только усиливалось благодаря процессам феодализации, затронувшим в т. ч. и Церковь.

Заключение

Таким образом, рассматриваемое «Правило» — интереснейший памятник канонического и церковного права. Оно стало ответом Церкви на активное вмешательство князей в ее жизнь и попытки княжеской власти сохранить свой контроль над правовым статусом иерархии и материальными ресурсами кафедр и монастырей в условиях монгольского господства. И здесь «Правило» стоит в одном ряду с Посланием Владимирского епископа к местному князю — памятником той же эпохи, связанном с теми же проблемами. Наиболее вероятно, что документ возник в окружении одного из митрополитов. Собственно, это и позволило в дальнейшем включить «Правило» в Кормчую, авторитет которой между тем закреплялся ханскими ярлыками русским первосвятителям.

Все бы это было хорошо, кабы не досадное обстоятельство — «Правило» является фальсификатом. Знали ли об этом современники? Едва ли. Но даже элементарное знание истории Церкви эпохи императора Юстиниана, с которым этот источник связывался, бросало на памятник тень сомнений и подозрений. Возможно, именно этим можно объяснить, что обращение к нему на протяжении всей истории Русской Церкви было минимальным. Таковая благоразумная и предусмотрительная осторожность русских книжников оказалась ненапрасной.