Языковые средства оформления текстов-воспоминаний о детстве (на материале устных рассказов коми-пермяков)

Жанр «воспоминание» активно изучается специалистами в разных аспектах (в том числе на материале живой разговорной речи). Так, Я. В. Мызникова изучила коммуникативные особенности жанра в диалектной сфере и отметила, что он «представляет собой вербализацию прошлого опыта, является важнейшим компонентом диалектного речевого общения, средством сохранения и передачи наиболее значимой в когнитивном, культурном, эстетическом и социальном отношении информации» [Мызнико-ва 2014: 67]. С. В. Волошина рассмотрела воспоминания о родителях [Волошина 2020] и в соавторстве с Т. А. Демешкиной – воспоминания о дедушках и бабушках в структуре автобиографических рассказов сибиряков (авторы делают вывод о том, что «воспоминания о бабушках и дедушках – один из элементов речевого жанра автобиографического рассказа, выполняющий различные функции: самопрезентации, самоидентификации, дидактическую» [Волошина, Демешкина 2021: 19]). О. П. Кормазина, анализируя тексты воспоминаний в функциональном аспекте, представляет набор традиционно выделяемых жанрообразующих признаков: 1) особый метакомпонент («имя жанра») – в первую очередь глаголы помнить, вспоминать, запомниться ; 2) различные средства репрезентации прошлого; 3) средства пространственной локализации воспроизводимых событий; 4) противопоставление двух временных планов – прошлого и настоящего; 5) позиционирование рассказчиком себя как части определенного коллектива (использование форм множественного числа глаголов, а также личного местоимения «мы») [Кор-мазина 2016]. Исследуются функции отдельных жанрообразующих форм. Я. В. Мызникова отмечает, что «маркером переключения к временному пласту “раньше, прежде” является лексикализо-ванная глагольная форма бывало , вводящая сообщение о многократном действии или состоянии в прошлом» [Мызникова 2014: 68].

Для анализа в нашей статье были привлечены тексты, зафиксированные в ходе непринужденных бесед с носителями коми-пермяцкого языка, лейтмотивом которых можно обозначить вопрос «Что из своего детства ты запомнил(а) лучше всего?». Исследовался набор жанрообразующих средств в рассказах о играх и забавах – как на русском (3 текста), так и на коми-пермяцком (21 текст) языке1. Была предпринята попытка дать общую характеристику жанра воспоминаний о детстве у коми-пермяков (годы рождения информантов – 1955, 1958–1959, 1960, 1971, 1983) и проанализировать языковые способы оформления воспоминаний о детских играх и забавах. По замечанию А. Черной, «соприкасаясь с явлениями и предметами природы, играя, мифологизируя и практически используя природу, человек как существо историческое и онтологическое приближается к постижению ее сущности» [Черная 2011: 133]. При описании материала мы исходили из известного положения о том, что жанр есть способ отражения действительности и связан с особенностями национального мировосприятия.

Общая характеристикажанра воспоминаний

Остановимся на характеристике некоторых устойчивых элементов жанра воспоминания в коми-пермяцком общении. Для описываемого жанра особое значение имеет маркер переключения на прошлое. В анализируемом материале частотен глагол помнита ‘ помню’ , фиксируемый обычно в начале рассказа (‘ помнита ’): Ачымöс ме помнита , кыдз яслиын ме олi ‘ Себя я помню, как я в яслях жила ’ (ПМ: с. Кочёво Пермского края). Глаголы памяти могут использоваться также в форме «русского» инфинитива, оформляя экспрессивное высказывание: Этö вспомнить вот зимасö! Гортö пыран, вöвлiсö сэтшöм шаровары, чöвтан, и нiя миян сував-висö! ‘ Это вспомнить вот зиму! Домой зайдёшь, были такие шаровары, снимешь, и они у нас бывало, стояли! ’ (ПМ: с. Архангельское Юсьвин-ского района).

Отсутствие в глагольной форме конкретизирующих указаний (на лицо, число, время) выдвигает на первый план в чистом виде саму идею памяти. Средством перевода в прошлое также могут быть лексемы, реализующие оппозицию прошлое/настоящее, тогда/сейчас – обычно с позитивной оценкой прошлого: Вот сяс сэтшöм лыммес абу, а миян вот эта йöрыс вöлi вровень лымöн, даже йöрыс эз и тöдчывлы ‘ Вот сейчас таких снегов нет, а у нас вот это забор был вровень со снегом <…> ’ (ПМ: с. Архангельское Юсьвинского района). Т. В. Самойленко и Н. В. Лагута замечают, что в речи диалектной языковой личности «повествование может сопровождаться выражением оценки в адрес предмета речи, часто сквозь призму антиномии “раньше – сейчас”, “хорошо – плохо”, либо представлением о нравственно-этических нормах» [Самойленко, Лагута 2011].

Жанр воспоминаний отличается еще некоторым рядом особенностей. Разными языковыми средствами в текстах выражается указание на рассказчика ( ме ‘я’, менам ‘мой’, глаголы 1-го лица помнита ‘помню’), с их помощью (как и с помощью глаголов в реальных наклонениях) репрезентируется установка на достоверность.

Требованиям жанра соответствует активное использование визуально-образных форм. К ним относятся прежде всего фразеологизмы: Кöр вöлись совсем пондам кынмыны да оча пинь вартны , вöлись жагöникöн иньдöтчам горттэзö ‘ Когда совсем уже начнём мёрзнуть и зуб об зуб стучать, только тогда тихонько отправляемся по домам); гöрбам пуктiс мамö ( в горб мама добавила ) - ‘мама наказала, побив’). (ПМ: с. Архангельское Юсьвинского района). Визуализация (представление в сознании так, как если бы это было в действительности) создается использованием слуховых образов – звукоизобразительных сочетаний: шуля-боля только шорас пырамӧ ‘ шуля-боля только в воду заедем ’ (ПМ: д. Чинагорт Юсьвинского района); Вöвлывлi сiдз, что ежели кинлöнкö кузь юрсиа кукла вöлi, ре-шитамö мийö сылö керны виль причёска, куклаыслiсь швыч-швач юрсисö орöтамö ‘ Бывало так, что если у кого-то кукла длинноволосая была, решим мы ей сделать новую причёску, у куклы швыч-швач волосы отрежем ’ (ПМ: д. Чинагорт Юсьвинского района).

Желание рассказчика оживить воспоминания, визуализировать их, восстановить в памяти образы и детали прошлого проявляется в самом построении повествования. В одном из рассказов говорящий вспоминает о школьной поделке, которую сделал папа: Папö, помнита, что первöй классын тшöктiсö подделка керны. Сiя меным мыйкö домашньöй животнöй, и сiя меным вöл керлiс. Сiя настоящöй вöл пластилинiсь. Ме вот первöй, третьöй класс велöтчи, сiя сё на выставке сулалiс. Менам эта подделкаыс папöлöн… Вот сейчас сё син одзын… ‘Мой папа, помню, что в первом классе попросили поделку сделать. Он мне что-то домашнее животное, и он мне лошадь сделал. Он настоящую лошадь из пластилина. Я вот в первом, третьем классе училась, она всё на выставке стояла. Моя эта поделка моего папы … Вот сейчас всё перед глазами’ (ПМ: д. Уржа Кочёвского района). Рассказ передает процесс погружения в воспоминания: сначала приближение к ним – описание через неопределенное местоимение (он мне что-то…) и тройственная вырисовывающая образ конструкция Он мне что-то, / домашнее животное, / и он мне лошадь сделал. Следующее предложение – своеобразное приближение к финалу, содержащее в основе своей противопоставление (Она настоящая лошадь была из пластилина), которое усиливает эффект достоверности сказанного. Сама фраза о настоящей лошади – не оценка из настоящего, а голос удивленного и восхищенного ребенка. Завершает фрагмент вывод Менам эта подделкаыс папöлöн… ‘Моя эта поделка моего папы’. Вероятно, устойчивый в традиционной культуре образ лошади (коня), известного у коми народов солярного символа, и в данном контексте получает символическое воплощение: «Фигуры коня и коровы в народной культуре коми-пермяков присутствовали в качестве игрушек в детской игровой среде, в традициях святочного народного театра» [Голева 2009: 210].

В приведенном выше тексте о лошадке, как и во многих других, отражена важная черта мировосприятия коми-пермяков – особая связь с миром природы: «Фольклор и накопленные знания показывают, что природный мир осознавался коми-пермяками как источник хозяйства, продуктов питания и как эстетическая ценность» [Чагин 1995]. Наглядно восторг деревенского ребенка от общения с природой передает текст о зимних забавах: Тöлöн, конечно, этö миян вöлiсö крепостте з лымись. Öддьöн керöс миян вöлi öтiк вылын, эта керöс увтас миян вöлiсö крепо-сттез , а керöс вывсянь мийö кыдз вермим ысла-симö: ваннаэзöн , пуовöй даддезöн , клеонкаэзöн , кин мыйöн адззис ‘ Зимой, конечно, это у нас были крепости из снега. Очень гора у нас высокая одна была, под этой горой были крепости наши, а с горы мы как могли катались: в ваннах, на деревянных санках, на клеёнках, кто на чём нашёл ’ (ПМ: с. Архангельское Юсьвинского района). Во фрагменте повторами ( у нас крепости, гора у нас , крепости наши ) представлена радость детей от обладания «богатствами» зимы, их погруженность в стихию природы. Уточнение фразы как могли катались – в ваннах, на деревянных санках, на клеёнках подчеркивает главную ценность катания – ощущение скорости, свободы, полета.

Воспоминания отражают еще одну характерную культурную черту коми-пермяков – их тесную связь с родом, родителями. В воспоминаниях многочисленны рассказы об отце и матери, о своем положении в семье: Семья менам, талуння кылöн шунытö, многодетнöй вöлi. Ме вöлi семь-яын витöт кагаöн, а эшö, комиöн шунытö, кур-мыш-кармыш, то есть, поздний ребёнок ‘Моя семья, современным языком сказать-то, многодетной была. Я была в семье пятым ребёнком, а ещё, по коми сказать-то, курмыш-кармыш, то есть, поздний ребёнок’ (ПМ: с. Архангельское Юсьвинского района). Контекст строится на контрасте: называя себя пятым ребенком, рассказчик, возможно, опирается на народный символический смысл числа пять, известный знак ненужности, исключенности (этот смысл очевиден в выражении пятое колесо в возу / в телеге, см.: в Большом словаре русских поговорок с пометами «разг. ирон. или неодобр.» в значениях: 1. О малозначительном, лишнем, ненужном в каком-л. деле человеке и 2. О мешающем кому-л. человеке (БСРП 2007). В русских говорах Прикамья ребенок пяти лет получает специфическое шутливое обозначение – Пятый – по ж..пе лопатой (Маленькие мы как говорили: «Пятый - по ж..пе лопатой. Это поговорка такая. Нам по пятому году было, я запомнила. Лидино Окт.) (СРГЮП 2, 2012: 501). Ироническая самооценка рассказчика указывает на то, что ребенок осознает свое положение не вполне полноценного члена семьи («курмыша»). Экспрессивность слова иллюстрирует пояснение к слову курмыш в следующем контексте: «Если буквально перевести на русский язык - это уже все остатки собранные. Меня вот так и называла мама, потому что я последняя в семье и поздний ребенок» (зап. с. Архангельское) (Юсьва – лебединая река 2015: 47). Изначально слово имело иной смысл; частое в топонимии тюркского происхождения, оно обозначало ‘отдаленный район, захолустье, небольшое селение’ (ср. в русских говорах ‘часть, одна сторона улицы’ (Даль)). Э. Мурзаев, ссылаясь на Е. Шилову и Н. Баскакова, указывает на происхождение слова от тюркского глагола (Мурзаев 1984: 319). Известна также версия о финно-угорской природе слова: Л. Трубе выводил происхождение слова «курмыш» от мордовского «курмозь» ‘горсть’ (Трубе 2001: 34–35)). По справедливому замечанию А. С. Лобановой, «курмыш-кармыш – это любой последний ребенок (хоть третий, хоть десятый)» [из личного общения].

Еще один текст фиксирует воспоминание из детства, где рассказчик от лица ребенка говорит о значении прочных связей с кровным, родным, несмотря на недостаток родительской любви, занятость родителей: До седьмого класса я родителей не видела. Я просыпаюсь, они на работе. Мы спим, они всё ещё не дома. Так что только в первый класс пошла. Вот утром разбудят, в школу идти, два километра пешком до школы. Мама будит. Вот, мамино лицо вижу с утра . Они целый день на работе, нас закроют на засов вот такой, деревянный, и мы сидим дома, чтобы никуда не убегать (ПМ: с. Кочёво Пермского края). Метонимический образ маминого лица – это пронесенный через время, хранящий облик матери, с которой рассказчица находится в диалоге без слов.

Воспоминания о играх девочек

Ю. Н. Драчева и Т. Г. Комиссарова в описании «мира детства» по записям устной речи жителей Вологодского края отметили, что «физическое, интеллектуальное, социальное и культурное развитие ребенка в значительной мере формирует игровая деятельность» [Драчева, Комис- сарова 2017: 256], в которой дети «имитируют жизнь и работу взрослых» [там же: 257]. В целом смысл игровой деятельности, в том числе в анализируемых нами контекстах, сводится к способам постижения мира – мира природы и мира человеческих и социальных отношений. Вспоминая себя ребенком, информанты осознают гендерную идентичность и потому охотно окунаются в родной и понятный мир детства, в котором маленький человек явно чувствует принадлежность к мужскому или женскому полу. С. А. Ганичева констатирует, что «в “женских” текстах репрезентируется более “камерный” мир, рамки которого в основном ограничиваются ближайшим социальным окружением: семьей, подругами, соседями, “мужские” тексты с точки зрения субъектной составляющей фреймов значительно более детальны и обстоятельны» [Ганичева 2019: 73]. Е. И. Спицына, рассматривая игровые традиции русского детства, отмечает, что «бытовые игры девочек отличались размеренностью, спокойным течением <…> Всякий раз в игре происходило воспроизведение тех реальных событий и ритуальных действий, которые дети подметили у взрослых» [Спицына 2018: 40]. Играя, девочка примеряет на себя роль матери: А гожумнас бöра (строитчывисö, тыр вöи тёс) сыдзжö керимö керкуэз (шалашшэз), гöтрасям бытьтö эшö ‘А летом опять (раньше строились, много было досок) также делали дома (шалашики), ещё поженимся как будто’ (ПМ: д. Захарова Кудымкарского района). Игры девочек с куклами в разных культурах подробно рассмотрела А. Чёрная, указав, что «социальная репрезентация куклы как одного из древнейших иконических знаков человека занимает важное место в овладении культурными формами поведения» [Чёрная 2014: 139]. Информанты рассказывают о том, как, по сути, превращали куклу в такое же социальное существо, как они сами, обустраивали для нее жилище, наряжали: Мийö куклаэзлö расас прямо строитамö керкуэз, сэт-чин сьöраным ваям быдкодь материаллэз, сэт-чин жö вурамö нылö виль платтёэз, бытьтö нiя эта ательеын заказывайтöны, а мийö швеяэзöн уджаламö. Сэтöн жö мöдöтам куклаэсö. Вöв-лывлi сiдз, что ежели кинлöнкö кузь юрсиа кукла вöлi, решитамö мийö сылö керны виль причёска, куклаыслiсь швыч-швач юрсисд ордтамд, мый понда гортын павкавлiс ‘Мы куклам в роще прямо построим дома, туда с собой принесём всякие материалы (ткани), там же сошьём им новые платья, словно они это в ателье заказывают, а мы швеями работаем. Тут же нарядим кукол. Бывало так, что если у кого-то кукла длинноволосая была, решим мы ей сделать новую причёску, у куклы швыч-швач волосы отре- жем, за что дома попадало’ (ПМ: с. Архангельское Юсьвинского района). Жизнь, приносящая радость и удовольствия, связывается в сознании детей с возможностью действовать – придумывать, творить (новые платья, новая прическа), подражать взрослыми (отсюда явно «не детское» слово ателье, упоминание специальности швеи). Подражание поведению и образу жизни взрослых представлено в контексте, описывающем популярную для детей во все времена игру в магазины: Орсімö ми магазиннэзöн, öктам этö, сякöй консервнöй банкаэсö, сякöйесö чашкаэз, кöдö чапкöмась, кöда оз ков, и вот ми строитам магазин бытьтö. Миян магазин, ну орсам. Ну, миян вот игрушкаэз вöлісö больше консервнöй банкаэз, кöдö вот чапкалöны. Кöда некинлö оз колö. Öктам сякöй турунсö, сякöйсö керамö, ся-кöй цветтэсö придумываешь, сякöй торттэз глинаись стряпайтан, пирожоккез. Быдöс кöркö вöлi сэтшöм играэзыс, что мый эм, мый öтöрас валяйтчö, сійöн и орсімö ‘Играли мы в магазин, соберём это, всякие консервные банки, всякие чашки, которые выкинули, которые не нужны, и вот мы строим магазин как будто. Наш магазин, ну играем. Ну, у нас вот игрушки были больше консервные банки, которые вот бросают. Которые никому не нужны. Соберём всякую траву, всякое сделаем, всякие цветы придумываешь, всякие торты из глины стряпаешь, пирожки. Всё когда-то было такие игры, что есть, что на улице валяется, этим и играли’ (ПМ: д. Уржа Кочевского района).

Приведенный текст изобилует формами, указывающими на потребность ребенка создавать воображаемый мир: частица словно они это в ателье заказывают, модальная лексема как будто бы накрутим так, строим магазин как будто ; глаголы придумывать ‘создавать что-либо в мыслях, воображении’ ( всякие цветы придумываешь ). Подчеркивается «выдуман-ность» мира фразой Наш магазин, ну играем , в которой местоимение наш свидетельствует об обособленности их игровой общности от взрослых.

Рассказы о летних/зимних забавах

В большинстве рассматриваемых нами рассказов развернуто и ярко представлена зима как чудесное время года с безграничными возможностями для игр. Контексты живой речи иллюстрируют мысль о том, что именно зима (мороз и снег) пробуждает в человеке природное, внутренний потенциал, детское желание рисковать и испытывать себя. Д. А. Несанелис, говоря о смысле детский игр, отметил, что «<…> именно в игровых ситуациях ребенок может испытать ощущение свободы, раскрепощенности. Только в игре невозможное в земной жизни делается возможным…» [Несанелис 2004: 341]. Материалы воспоминаний показывают, что коми-пермяки особенно бережно хранят в памяти то, с чем связана беззаботная пора жизни. Бесценными, яркими и запечатленными в подробностях являются развернутые воспоминания о зимних играх. Погружение в прошлое превращает рассказчиков в детей, готовых искренне проявлять свои чувства – удивляться и восхищаться (эту мысль подтверждает обилие в текстах восклицательных конструкций): Вот сяс сэтшöм лыммес абу, а миян вот эта йöрыс вöлi вровень лымöн, даже йöрыс эз и тöдчывлы <…><…> Знаешь, мийö кыдз орсвывлiм!? Керасö нiя этö вот снежнöй ходдэсö, окоппесö. Ахх! Мийö сiдз орсвывлiм, слушай! Этö вообщееее!!! Этö вспомнить вот зимасö! Гортö пыран, вöвлiсö сэтшöм шаровары, чöвтан, и нiя миян суваввисö! Вот этадз су-втöтан, и нiя суваöны от мороза! [9] (Вот сейчас таких снегов нет, а у нас вот это забор был вровень снегом, даже изгородь не был и виден <…> Знаешь, мы как играли!? Сделают они это вот снежные ходы, окопы. Ахх! Мы так играли, слушай! Это вообщееее!!! Это вспомнить вот зиму! Домой зайдёшь, были такие шаровары, снимешь, и они у нас бывало, стояли! Вот так поставишь, и они стоят от мороза!). В тексте-оригинале отмечены, кроме того, эмфатические формы (Этö вообщееее!!!), междометия (Ахх!), усилительные частицы (Мийö сiдз орсвывлiм, слушай! - Мы так играли, слушай!).

Иногда на первый план выступает не описание игры, а осмысление связанной с ней ситуации: Мый лоас. Лыжасӧ чеглалi. Логгэзӧт ыскӧвтам, дальше петан, опеть логӧттис му-нан вӧрӧ, вӧрӧттис мунан, лыжня миян вӧвлi. А кӧр лыжа нырсӧ чегӧтан, дак гортын печ-каын пизьӧтан ва, сюйыштан лыжасӧ, ёсьтан этадз да и кӧстан. Ремонтируйтім. Мый нӧ, лыжаэс абу да, ысласямӧ бы. Векнитӧсь вӧлiсӧ, а кытшӧмӧсь нӧ вӧлiсӧ? Сэк только вӧлiсӧ сэтшӧмӧсь да. Этадз сюйыштан, кӧстан лы-жасӧ, кипятокас видзан, да и опеть нырыс лоас этӧ, вептiсяс ‘Что будет. Лыжу сломала. По логам катимся, дальше выйдешь, опять по логу пойдёшь в лес, по лесу пойдёшь, там лыжня у нас была. А когда нос лыжи сломаешь, дак дома воду в печке вскипятишь, засунешь нос лыжи, заостришь так и согнёшь. Ремонтировали. Как же, лыж не было потому что, а хотели кататься. Узкие были, а какие ино были? Тогда только были такие да. Так засунешь, согнёшь лыжу, в кипятке подержишь, да и опять нос лыжи поднимется’ (ПМ: д. Чинагорт Юсьвин-ского района). Реакция попавшего в сложную ситуацию подростка начинается с осознания проблемы (что будет), далее следует последовательно изложенная программа действий (пойдёшь по логу, по лесу, дома воду в печке вскипятишь…). В оформление этой части фрагмента (от по логам <…> до согнёшь) включены глаголы второго лица будущего времени в значении первого, которые привносят в высказывание оттенок обобщенности (как в русском, так и в коми-пермяцком языке). Благодаря использованию этих форм активным участником беседы становится слушатель.

Память о лете как времени беззаботном, мечтательном, гармоничном иллюстрируется чаще всего рассказами о купании. Воспоминание о купании возвращает говорящему ощущения, позволяющие вновь испытать чувственный опыт контакта со стихией: Речка вылын купайтчыны -этö вообще! Вот мый, мый, но, в первую очередь, ме велалi купайтчыны. Миян папö ведзчöтас миянöс Лёнякöт, а эстöн раньше этöыс вöвлi пыдын, вот öнi сiя быдöс заросло, а раньше вöвлi öддьöн бур Иньваыс! Шöрöдззас мунас, спина вылас пуксьöтас. Ачыс этö керö, сынö. Потом, раз! Миянöс ведзас! И тэ, кыдз хочешь, тэ сiдз и сэтчин выплывай. Но мийö, ме шула, мийö öддьöн одз пондiмö купайтчыны, кужны уявны ‘ Купаться на речке - это вообще! Вот что, что, но в первую очередь я научилась купаться. Наш папа приведёт нас с Лёней, а здесь раньше было глубоко, это теперь всё заросло, а раньше была очень хорошая Иньва ! До середины дойдет, на спину (нас). Сам это делает, гребёт. Потом, раз! Нас отпустит! И ты, как хочешь, ты так и там выплывай. Но мы, я говорю, мы очень рано начали купаться, уметь плавать ’ (ПМ: с. Архангельское Юсьвинского района). Первое предложение показывает, как в начале рассказа говорящего захлестывают эмоции: фраза это вообще выражает весь спектр чувств пробующего плавать. Финал, напротив, демонстрирует сдержанность рассказчика, овладевшего навыками плавания: Но мийö, ме шула, мийö öддьöн одз пондiмö купайтчыны, кужны уявны ‘ Но мы, я говорю, мы очень рано начали купаться, уметь плавать’.

Связан с летним временем следующий рассказ, в котором представлен феномен детского созерцания - желание наблюдать за внешним миром: Сюын валятчыны. Вот сiйö ми лю-битімö. Любитімö орсны дзебсисьöмöн, этö, мунан шогдiö или зöрö, дзебсисян, а сэсся не то что кинöскö кошшан, и ачыт öшан. Думайтан, кыдз бы петны эта зöрись, потому что зöрыс да мый да вöлiсö вылынöсь. Ну миян понда эд кажитчисд вылындсь, что учдтикдсь вдлiмд ‘На складах в зерне валяться. Вот это мы любили. Любили играть в прятки. Это, идёшь на пше- ничное или овсяное поле, спрячешься, а потом не то что кого-то ищешь, и сам потеряешься. Думаешь, как бы выйти из овса, потому что овёс да что да были высокие. Ну для нас ведь казались высокие, что маленькие мы были’(ПМ: д. Уржа Кочевского района). Повтор глагола лю-битімö усиливает мысль о том, что действие для его участников было не просто развлечением, а наслаждением от необычных ощущений. В повествовании рассказчик как бы переносит собеседника в прошлое или переносит прошлое в настоящее, когда использует глаголы второго лица (мунан, дзебсисян, кошшан, öшан, думай-тан). Выраженная в последнем предложении идея о том, что в детстве окружающий мир кажется огромным, подчеркивает суперспособность детского сердца и мышления ощущать мир, познавать его в деталях, которые недоступны взрослым. Об этом же следующий рассказ: Зэрас кӧр, дак эшӧ специально эшӧ зэрикас ко-трасьвим нятьӧттяс. Котӧртан, дак нятьыс юр вевдороть резьсьо ‘Когда пройдёт дождь, дак ещё специально во время дождя бегали по грязи. Бежишь, дак грязь выше головы летит’ (ПМ: д. Уржа Кочевского района). Любимое у всех детей бегание по лужам и по грязи - простейший способ познания природы, возможность пережить новые ощущения, удивление и радость свободы.

Е. С. Данилко, рассуждая об исторической памяти коми-пермяков (зюздинских и язьвин-ских), отмечает: «Глубина реальной исторической памяти <…> распространяется на время жизни нескольких поколений и передается устным путем в рамках отдельной семьи или общины», и «чем более ранний слой локальной истории представлен в нарративах, тем больше оснований говорить скорее о ее символической реконструкции, а не хронологической последовательности» [Данилко 2007].

Заключение

Воспоминания о детстве, эмоционально наполненных событиях начала жизни строятся не как сюжетный, линейно построенный рассказ, а воспроизводят калейдоскоп запомнившихся с детства картин. В них выражена потребность в «выговаривании», в привлечении «другого» в свою мыслительную деятельность и сферу ощущений, эмоциональная и вербальная связь с собеседником. Этой цели в живой устной речи служат восклицания в повествовании, репрезентация удивления и восторга в речи, экспрессивный синтаксис, образные средства языка. Часто встречающееся в воспоминаниях противопоставление временных пластов подчеркивает невоз-вратимость прошлого, щемящую ностальгию и вместе с тем осознание себя в прошлом счастливым, что позволяет вернуть позитивные эмоции в нынешнюю жизнь.

Примечание

1В статье представлены фрагменты буквального перевода коми-пермяцкой речи и несколько контекстов, записанных от коми-пермячки на русском языке. Автор благодарит студентов ко-ми-пермяцко-русского отделения Пермского государственного гуманитарно-педагогического университета (Е. С. Бочкареву, О. А. Караваеву, С. А. Крохалеву, В. В. Никонова, Е. А. Пикулеву, К. О. Савельеву, А. Е. Салтанову, А. М. Мужикову) за сбор и расшифровку языкового материала, а также доцента кафедры общего языкознания, русского и коми-пермяцкого языков и методики преподавания языков А. С. Лобанову за помощь в оформлении текстов (оригиналов и переводов).