Эйджизм-потенциал языка и языковая репрезентация образа старости в разносистемных языках

Эйджизм-потенциал языка и языковая репрезентация образа старости   101

в разносистемных языках 101

Сяо Дунся аспирант кафедры иностранных языков филологического факультета. Российский университет дружбы народов, Москва. Сфера научных интересов: теория языка (новостной дискурс). Автор 1 опубликованной научной работы.

предтечи смерти, поскольку последняя имеет характер социокультурной стигмы во многих странах мира вследствие экспрессивной пропаганды успешной молодости и эйджизма [2]. Однако этот процесс сопровождается обесцениванием опыта предыдущих поколений, который априори объявляется бесполезным в эпоху стремительно развивающихся цифровых технологий и ускоренного ритма жизни, что свидетельствует о разнице в мышлении у представителей доцифрового и цифрового поколений [19]. Наш быстро трансформирующийся мир цифрового формата дает возможность более целостно представлять ту или иную ситуацию благодаря разнообразию оценок информации [18].

Материалами для исследования послужили русские, китайские, албанские, адыгейские пословицы, которые отражают сложившиеся в конкретной лингвокульту-ре стереотипы отношения к возрасту человека, а также материалы из русских и китайских СМИ на тему «старости». Это позволяет выйти на понимание универсалий человеческого бытия в аспекте стратегий западной и восточной цивилизаций в отношении выбора стиля и способа жизни. Теоретическая значимость работы заключается в выделении эйджизм-потен-циала в разносистемных языках как возможного инструмента трансформации этносоциокультурных установок, представляющих социальную опасность для витальности общества и государства. Мы впервые вводим термин «эйджизм-потенциал языка» в научный оборот для того, чтобы выявить те этносоциокультурные стереотипы относительно возраста, которые постулируются в той или иной лин-

102 Вестник Российского нового университета

102 Серия «Человек в современном мире», выпуск 4 за 2021 год гвокультуре. Практическая значимость обусловлена поиском причин негативного отношения к старости в современном обществе, разработкой механизма противодействия энтропии техногенной цивилизации и сохранения действующей триады «язык – культура – государство». Поэтому мы считаем, что формирование негативного отношения к старости является тоже одним из приемов манипулирования общественным сознанием в ходе современных информационно-когнитивных войн, которые направлены в конечном итоге на уменьшение витальности общества и государства [1], дискредитацию самой жизни [20].

По данным ВОЗ, человек с 60 до 74 лет считается пожилым, с 76 до 90 – старым, а после 90 лет наступает период долголетия. Со старостью приходят ощущение приближения смерти, конца жизни, физическая слабость и утраты социальной значимости, что заставляет разрабатывать различные системы социальной инклюзии, в том числе с использованием опыта этнокультур [5].

Однако в Китае люди в возрасте от 40 до 59 лет считаются людьми средних лет, а те, кто достиг 60 лет и старше, считаются пожилыми, обладающими уникальным опытом, необходимым для успешной реализации молодого поколения. Поэтому в китайской картине мира старый человек особо почитается, ему создаются максимально комфортные условия: « 家有一老人 ， 如有一宝 [Jiā y ǒ u yī l ǎ o, rú y ǒ u yī b ǎ o] («если есть старый человек в доме, значит, в доме есть драгоценность») . В противовес этому в русской картине мира старый человек предстает иначе: «старый что малый, а малый что глупый», и поэтому старый человек нуждается в особом отношении. Например: «не смейся над старым – и сам будешь стар».

Для китайской культуры характерно философское понимание старения как некоего знака быстротекущего времени, сравнимого с уносящимися водами реки, с осыпающейся листвой, с уплывающими вдаль облаками [9; 11]. Например: « 一棵老树的心是半空的，但老人知道 他们的东西 [Yī kē l ǎ o shù de xīn shì bànkōng de, dàn l ǎ orén zhīdào tāmen de dōngxī] («Сердце старого дерева наполовину пустое, но старые люди свое дело знают»).

В то же время в народной культуре подчеркивается, что «не годы старят, а горе старит», особый акцент делается на необходимости экологичности мышления на разных этапах жизни. Отсюда такие пословицы, как «и стар, да петух, и молод, да протух»; «сам стар, да душа молода»; « 人老心不老 [Rén l ǎ o xīn bùl ǎ o] («человек стар, но молодое сердце у него»). Здесь выделяется необходимость соблюдения позитивного взгляда на жизнь, особенно представителями старшего поколения, потому что неважно, какой возраст у человека, – сердце и дух всегда могут оставаться молодыми. В албанском языке также отражается почтительное отношение к старшему поколению: «у молодых есть сила, у стариков – мудрость». Экологичность албанского отношения к возрасту определяется тем, что албанцы считают так: «Le të zhduket fshati e jo traditat e tij» («пусть лучше село исчезнет, чем его традиции»); «Shtëpia e shqiptarit është shtëpia e Zotit dhe e mysafirit» («дом албанца есть дом Бога и гостя»), – что демонстрирует устойчивость традиции и этнических стереотипов в албанско-средиземноморской культуре [11].

Если в русской культуре старый человек предпочитает стратегию безропотного ожидания смерти и медленного угасания, то в Китае большинство пожилых людей ведут активный образ жизни. В Албании

Эйджизм-потенциал языка и языковая репрезентация образа старости   103

в разносистемных языках 103

старшее поколение окружено почетом, что позволяет нам провести параллель с кавказскими традициями уважения к возрасту, если говорить в целом о кавказо-среди-земноморской культуре [17]. Например, в адыгейском языке известны такие пословицы, как «там, где нет хороших стариков, там нет и хорошей молодежи», «кто не уважает старших, сам не заслуживает уважения».

Соответственно, обеспечение передачи традиции особо важно для гармоничного развития общества, поэтому само противопоставление образов старости и молодости в разных языках обладает особой эмотивностью, которая передается в виде некоторого общепринятого описания, является главной чертой человеческой эмоциональности. Эмотивность текстов о молодости и старости, как правило, относится к двум типам: положительному и отрицательному. В качестве «нуля» используется понятие нейтрального текста, не содержа- щего психоэмоциональной окраски.

Сама дихотомия «молодость – старость» (см. Рисунок 1) построена на использовании эйджизм-потенциала языка, отражающего архетипические воззрения на возраст в русской, кавказо-балканской, китайской народных картинах мира, при этом дискурс СМИ не только эксплуатирует эти стереотипы, но и трансформирует их под влиянием «внутреннего» или «внешнего» социального заказчика. Те СМИ, которые управляются «внешним» социальным заказчиком, в российском правовом поле обозначены как иноагенты, или агенты внешнего влияния. Такая градация обусловлена тем, что в зависимости от источника финансирования и социального заказа идет отбор как информационных поводов, так и языковых средств и иных лингвориторических стратегий для отражения той или иной темы.

Например: «К домам для престарелых в России обычно относятся осторожно,

4. Гендерные характеристики характеристик семьи

3. Количественный рейтинг характеристик дихотомии «молодость - старость»

Интегральные тексты

1. Этничность

2. Социальный статус

3. Религия

4. Юридический статус

Русские тексты '

1. Этнокультурные черты ' дихотомии «старость -молодость»

2. Социальные признаки дихотомии «старость -молодость»

3. Территориальные рамки текстов о дихотомии «старость - молодость»

Китайские тексты

1. Экспрессивная эмпатия

2. Использование

Рисунок 1. Соотношение признаков дихотомии «молодость – старость» в медиадискурсах

104 Вестник Российского нового университета

104 Серия «Человек в современном мире», выпуск 4 за 2021 год а на Кавказе с его уважением к старшим отдать отца или мать “чужим” – это вообще почти преступление. Как правило, кавказские старики проводят свои последние дни среди многочисленных детей, внуков и невесток. Но бывает, что за ними некому ухаживать, и люди живут одни, в запертой квартире» («Это Кавказ»); «Либеральные экономисты продолжают лгать о том, что в Китае нет пенсий, а материальное содержание пожилых людей является делом личной совести их взрослых детей и внуков. Фактически сегодня по крайней мере от 200 до 300 миллионов китайцев получают пенсию по старости от государства <…>. Конфуцианская традиция всегда считала помощь родителям, бабушкам и дедушкам главной добродетелью человека и строгим долгом. “Иди спать голодным – и накорми старейших в своем доме”. Китайская цивилизация – это тотальный культ предков, беспрекословное почитание старших членов семьи. Настоящая религия со своим ритуалом, обязательными поминаниями и жертвоприношениями» («Свободная пресса»).

В связи с тем, что старость во многих странах является социальной стигмой, тексты о старости также могут содержать идеологемы [3], либо усиливающие негативное отношение к старости, характерное для западной цивилизации, либо акцентирующие внимание на жизнесберегающих стратегиях восточной цивилизации.

Зачастую СМИ актуализируют забытый образ одинокой старости и/или старости в социальной изоляции, который имел место в отдельных русских народных и литературных сказках, закладывая в раннем детстве в сознании отрицательное отношение к старости, поэтому многие русские старики, не желая быть обузой, делают осознанный выбор в сторону смерти. Например, в русскоязычной прессе: «А поскольку на вопрос, который сегодня задает корреспондент пожилым людям, не хотят ли они дожить свою жизнь среди сверстников в доме престарелых, все отвечают: “Лучше умереть!”…» («Мaxpark»). Несколько иначе в китайской прессе: «Для китайцев табель о рангах и почитание старших священны. Главный редактор, неоднократно отмеченный начальством за безупречный труд, после 60-летия на наши деньги получает пенсию в размере около 100 тысяч рублей в месяц» («Свободная пресса»). Современный массмедийный российский дискурс о возрасте продвигает западную мысль о старости как некой болезни организма, которая мифологизируется за счет того, что старость предваряет смерть, а в архетипической картине мира болезнь также предшествует смерти [6]. Таким образом, эйджизм-потенциал языка использует механизм реинтерпретации, раздвигая, расширяя границы пространства возраста в сторону усиления негативных черт восприятия старости.

Обреченность ожидания смерти подчеркивается и в таких сказках, как «Снегурочка», «Серебряное копытце», «Каменный цветок», «Сказка о рыбаке и рыбке», «Как стариков в дремучий лес отвозили», «Мудрый старик» и так далее. В языческий период на Руси от старых людей было принято избавляться – их уводили в лес без возможности возвращения домой, при этом зачастую применяя насильственную смерть там же, в лесу, для облегчения участи. Как отголосок такого отношения в русском языке сохранилось выражение «посадить на санки/са-лазки» (старого и/или больного человека привязывали к саням, чтоб исключить возможность возвращения человека назад).

Избавление от лишних забот путем насильственного увода в лес еще в недавнее время встречалось в русских деревнях, когда старого пса или кота завязывали в мешок и также уносили в лес, где бросали. Такое отношение к старикам диктовалось как практическими соображениями (из-

Эйджизм-потенциал языка и языковая репрезентация образа старости   105

в разносистемных языках 105

бавление от лишнего рта в голодную зиму; старый человек бесполезен в хозяйстве), так и из религиозных побуждений (ритуал жертвоприношения богам). Этот обычай отражен в поморской сказке «Как стариков в дремучий лес отвозили» [12]. Фабула сказки довольно проста: отец взял сына с собой, чтобы отвезти дедушку на погребальных санях в лес; отвезли, оставили под елкой, но сын потащил сани обратно. Тогда отец спросил сына: «Зачем?». В ответ он услышал, что в будущем сын увезет на этих санях отца и мать. Осознание собственного поступка пристыдило отца, и он решил привезти деда обратно домой. Мораль такова: всех старых людей следует уважать и содержать дома до самой смерти.

Для китайской культуры традиционный культ предков является незыблемым, отсюда идет дискурс уважения к старшим, актуальный как для Древнего Китая, так и для современного китайского социума. Культ предков (в котором почитаются как пожилое поколение, так и прародители, правители и так далее) считается одним из главных пластов фундамента китайской культуры. Так, сыновняя почтительность – это основополагающее понятие в конфуцианстве, отразившееся в китайской картине мира. Такое понятие появилось в силу рассмотрения императора как «народного родителя», и сыновняя почтительность отражала как уважение детей к родителям, так и уважение народа к императору. Это сохранено в конфуцианском понятии « 孝 » [xiào] («сыновнее благочестие»), согласно которому любой житель Поднебесной обязан почитать, любить и защищать старшее поколение, поскольку нарушение поколенческой преемственности считается цивилизационной катастрофой, влекущей за собой гибель народа.

Китайская цивилизация уже переживала спад культуры почитания старших в эпоху Чуньцю, так называемый период

Осеней и Вёсен (722–481 годы до н.э.), когда было возникла поговорка « 他父亲 尊敬的儿子是他的君主不可靠的臣民 » [Tā fùqīn zūnjìng de érzi shì tā de jūnzh ǔ bù kěkào de chénmín] («почтительный сын своего отца – ненадёжный подданный своего государя») [9]. Считается, что благодаря Конфуцию удалось изменить это негативное отношение в позитивное, что стало национальной идеологической доктриной Китая на многие века. В своем трактате «Лунь Юй» Конфуций несколько раз приводит разные варианты толкования сыновнего благочестия, закрепляя поведенческую доминанту в сторону почитания предков, уводя от кланового значения в сферу семейных отношений. При этом мы наблюдаем параллели с народными традициями почитания старших в кавказских культурах [10].

Мы полагаем, что российская и западная культуры переживают кризис поколенческих взаимоотношений, отсюда, по утверждению Ю.В. Сорокопуд и О.А. Матвеевой, формируется у детей и подростков повышенная тревожность [14], что может негативно отразиться на существовании человечества в целом, поскольку чревато потерей ценностных ориентиров в обществе, быстрым прожиганием жизни в контексте доминирования потребленче-ской парадигмы и ускорением энтропийных процессов, ведущих к исчезновению государств и народов [19].

Вместе с тем мы обнаруживаем параллели по отношению к молодости и старости в кавказской и китайской культуре, что косвенно подтверждает гипотезу А.С. Старостина о существовании сино-кавказской макросемьи [15], поскольку отношение к старости также занимает одно из центральных мест в культуре народов Северного Кавказа [16]. Вместе с тем архетипы, запечатанные в паремиях, обнаруживают социоинтегративный потенциал тради-

106 Вестник Российского нового университета

106 Серия «Человек в современном мире», выпуск 4 за 2021 год ционной педагогики и народной философии жизни [10]. Некоторые параллели исследователи обнаруживают и в сербской культуре [13], что позволяет расширить ареал сино-кавказского влияния.

Поскольку медийная культура с ее новой информацией о приоритетах в жизни оказывает большое влияние на молодых людей, в Китае была разработана и стала внедряться новая стратегия в контексте позитивного отношения к старости в рамках программы «Социального рейтинга». Так, время, которое молодые люди тратят по уходу за старыми людьми, фиксируется в специальном мобильном приложении, и эти часы, потраченные на уход, молодые люди получат впоследствии уже от тех, кто будет ухаживать за ними в их старости.

Позитивное отношение к старикам позволяет им чувствовать себя защищенными и окруженными вниманием и заботой. В то же время такая стратегия продвигается и на уровне понимания витальности сложных компьютерных программ и механизмов. Например, различные поколения процессора «Pentium» в китайской культуре обозначаются с использованием обозначений периодов жизни человека: 奔二 [bēn èr] (20 лет), 奔三 [bēn san] (30 лет), 奔四 [bēn sì] (40 лет) [9]. Нельзя не согласиться с Е.В. Добровольской, что, несмотря на активное продвижение в обучении нейросетей как искусственного интеллекта, лингвисты стоят перед сложной задачей уточнения и детализации когнитивных механизмов естественного интеллекта человека для того, чтобы понять типологию концептуальных структур [4].

Итак, Россия и Китай представляют собой две непохожие цивилизации. Образ старости, закрепленный в общественном сознании, диктует замкнутый образ жизни пожилых людей в России, что наиболее характерно для российской провинции. По- жилые люди, живущие в отдаленных районах, всю жизнь ничего не делают, и они должны заботиться о своих детях и проводить свою жизнь молча. При этом в Москве реализуется программа «Золотой возраст» для улучшения качества жизни лиц пожилого возраста, пенсионеров и инвалидов, включения их в социальную активность. Этот образ жизни людей старшего поколения в российских мегаполисах находит свои параллели со стратегией активной старости, которая присуща китайскому социуму, благодаря чему пожилые люди в Китае более активны в принятии старости, уделяя больше внимания социальной активности и здоровому образу жизни.

В данном исследовании мы рассмотрели текущее состояние восприятия дихотомии «молодость – старость» носителями таких разносистемных языков, как адыгейский, албанский, русский и китайский, что определяет будущие тенденции в быстро развивающейся области компьютерной эмотивологии в контексте определения социальных опасностей. Сегодня мы чувствуем необходимость обнаружить потенциальные этнокультурные детерминанты в выборе регуляции эмоций. Восприятие старости и молодости регулируется целым спектром эмоций, которые имеют динамический характер в зависимости от возрастных характеристик социальной страты.

Несомненно, та или иная этнолингво-культура задает направление в эмоциональной оценке факта, события, явления, объекта, субъекта. И возраст не является исключением. Однако доказательная база требует подтверждения на разном лингвистическом материале, чтобы продемонстрировать универсальность и этно-социокультурную специфику факторов, влияющих на выбор той или иной психоэмоциональной оценки в отношении восприятия возраста.

Эйджизм-потенциал языка и языковая репрезентация образа старости   107

в разносистемных языках 107