Этнографические материалы 1920-1930-х гг.: к проблеме источников по истории и культуре финно-угорских народов Среднего Поволжья и Приуралья

лизирует задачу по их выявлению, археографической обработке и публикации.

Первые десятилетия советской власти – период активизации научной работы среди финно-угорских народов Среднего Поволжья и Приуралья, вместе с другими народами СССР включившихся в эксперимент по ускоренной социально-экономической модернизации2. Финно-угорская проблематика стала в те годы частью исследовательских инициатив, исходящих от местных научных обществ и центральных научных учреждений, заинтересованных в получении информации о функционировании этнической традиции и степени проникновения инноваций. Рост интереса к этнографии российских финно-угров не мог не остаться незамеченным научными кругами Финляндии, Венгрии и Эстонии, оказывавших всемерное содействие изучению культур родственных народов. В результате был собран значительный полевой материал, немалая часть которого отложилась в отечественных и зарубежных архивохранилищах.

Обычно проблемами этнической истории и культуры занимаются специалисты разных отраслей знания, в раннем советском научном разделении труда приоритет был закреплен за этнографами, которые отвечали за эмпирические исследования и за их теоретическое обоснование. Советская этнография рассматривалась властью в качестве одной из наук с особыми политическими задачами, решаемыми в духе марксистско-ленинской идеологии3. Отечественные этнографы 1920–1930-х гг. являлись участниками культурной революции у так называемых “отсталых” на-родов4. Ввиду наметившейся тогда кооперации между наукой и политикой финно-угорские этнографические исследования в Советской России вынуждены были искать баланс между позитивистскими практиками, отражающими сложную мозаичную картину народной жизни, и полити- чески ангажированными текстами официальных отчетов. Этнографам, придерживавшимся основных постулатов теории развития, не могла не импонировать роль наблюдателя эволюции народов, лишь в малой степени затронутых влиянием буржуазии. Власти хотели руководить процессом осовременивания этносов, в этих условиях этнографы должны были принять революционные темпы культурных изменений в изучаемых обществах, переключая внимание с народных традиций на классы (даже там, где их не было)5. Вместе с тем, значительный прирост эмпирических знаний просто не позволял полностью облечь их в жестко структурированную оболочку официально одобренных выводов и умозаключений. Опираясь на опыт дореволюционных финно-угорских исследований, молодые советские народоведы смогли сохранить, пожалуй, главную отличительную черту “старой школы” – умение сочетать романтическую мотивацию с прагматизмом в достижении релевантного результата. Истоки данного явления, наверное, можно искать в тех материнских субстанциях, где формировалось научное мировоззрение первых представителей советского финно-угроведения6. С одной стороны, это были университетско-академические и музейные центры, с другой – столичные и провинциальные добровольные научные общества. Стремление к интеллектуальному общению, учительству и ученичеству, незримо связывавшее досоветское этнографическое сообщество, наряду с энтузиазмом приобрело в пореволюционные годы тенденцию к индивидуализации научного труда, чему способствовал теоретико-методологический плюрализм. Но довольно скоро возможности для разночтений источников стали пресекаться. Первые осложнения возникли уже в 1929 г., когда в ГАИМК состоялось совещание этнографов Москвы и Ленинграда, широко известное радикальными выступлениями учеников Н.Я. Марра7. Последовавший затем разгром этнологии и краеведения много способствовал тому, что не укладывавшиеся в установленные рамки исследования замалчивались, либо изымались. Трагические судьбы первых советских финно-угроведов и драматические истории их текстов оставляют обширное поле для деятельности современных исследователей.

Короткая волна признания коснулась молодой советской интеллигенции, с головой окунувшейся в стихию революционной учебы и строительства. Развернувшееся в начале 1920-х гг. широкое краеведческое движение вылилось в организацию ряда местных научных обществ (Удмуртское научное общество “Бцляк”, Научное общество по изучению Вотского края, Марийское краеведческое общество, Общество изучения

Коми края и др.), которые объединились в деле исследования истории и культуры Урало-Повол-жья с ранее созданными и заслужившими высокий авторитет Обществом археологии, истории и этнографии при Казанском университете и базировавшимся в Екатеринбурге Уральским обществом любителей естествознания8. В Вятке в эти же годы начал работать Вятский научно-исследовательский институт краеведения, чьи сотрудники подготовили немало исследовательских программ и анкет, нацеленных на сбор информации о прошлом и современном быте народов регио-на9. Таким образом, стал формироваться фонд новых этнографических знаний, призванный расширить дореволюционную источниковую базу по традиционной культуре финно-угорских народов Среднего Поволжья и Приуралья.

Инициатива местных научных организаций по изучению народов региона нашла поддержку и со стороны ряда центральных научных учреждений и институтов. Так, в течение двух первых советских десятилетий на территории ВолгоУральского региона работали экспедиции Центрального музея народоведения, Института народов Востока, Института истории материальной культуры и др., возглавляемые известными учеными, среди которых выделяются имена Н.Я. Марра, Д.К. Зеленина, Н.М. Маторина, М.Г. Худякова, М.Т. Маркелова, В.П. Налимова и К.П. Герда10. Ученые из московских и ленинградских научных центров, опираясь на помощь своих аспирантов и местных “просвещенцев”, выполняли не только сугубо научную миссию, но и способствовали укреплению этничности во вновь образованных восточно-финских автономиях. Совместными усилиями был собран богатый этнографический и фольклорный материал, лишь частично введенный в научный оборот в силу наметившейся на рубеже 1920–1930-х гг. тенденции к свертыванию краеведческого движения, гонений на этнографию и начавших набирать обороты репрессивных действий по отношению к организаторам научных исследований11. Результатом этого стало не только закрытие большинства научных краеведческих обществ и свертывание работы в регионе экспедиций центральных учреждений, но и гибель многих ученых, научное наследие которых было либо утрачено, либо надолго скрыто в архивохранилищах.

Отличительной чертой финно-угорских этнографических исследований на территории Среднего Поволжья и Приуралья в рассматриваемый период было то, что они опирались на устойчивую исследовательскую традицию, основания которой следует искать в экспедиционных инициативах финских, венгерских и, несколько позже, эстонских ученых. В первые годы XX в.

хорошая идея была подана руководством Финно-Угорского общества, предложившим организовать специальные краткосрочные курсы для обучения местных помощников-корреспондентов навыкам самостоятельной исследовательской работы12. Очевидно, логика этого замысла была такова: корреспонденту как местному жителю легче было получить достоверные и основательные сведения, ему как “своему” человеку больше доверяют и могут рассказать то, что никогда не поведают “чужому”. Однако последовавшие вскоре военные события и социальные потрясения позволили лишь немногим стипендиатам пройти научную стажировку в Финляндии13. Границы были закрыты, даже легальная переписка была поставлена под жесткий контроль, что не могло не сказаться на социальном престиже финно-угорской этнографии.

Во многих чертах показательной для поколения “местных помощников” была судьба одного из основоположников марийской этнографии Т.Е. Евсевьева (1887–1941). Родившись в небогатой крестьянской семье, он с успехом окончил начальную церковно-приходскую школу, а затем двухклассное училище, что давало право на работу народным учителем. Летом 1906 г. он стал экспедиционным переводчиком и проводником путешествовавшей по марийскому краю финляндской ученой четы Вихманн14. Отметив его прилежание к собирательской фольклорно-этнографической работе, профессор Ю. Вихманн предложил молодому учителю самостоятельно записывать произведения марийской народной поэзии и присылать их в Финно-Угорское бще-ство. Год спустя в Казани он был представлен возвращавшемуся из пермской экспедиции У.Т. Сирелиусу, который предложил Евсевьеву собирать в его родной Моркинской волости этнографический материал15. Впервые столкнувшись с ситуацией, когда культура его народа оказалась интересна ученым людям, Евсевьев принялся собирать сведения по интересовавшей финского этнографа тематике16.

Зимой 1908 г. Т.Е. Евсевьев приехал в Гельсингфорс, чтобы пройти краткий курс методики этнографической работы под руководством доцента У.Т. Сирелиуса17. В 1910 г. сельский учитель отправился в экспедицию к марийцам Бирского уезда Уфимской губернии с маститым финским этнографом А.О. Хейкелем, и в том же году он помогал в поездке по Бирскому уезду молодому финскому этнографу А. Хямяляйнену. Вплоть до начала Первой мировой войны Т.Е. Евсевьев регулярно присылал своим наставникам этнографические описания, фольклорно-лингвистические материалы и фотоснимки, сделанные им уже в ходе самостоятельных экспедиций, получая за них денежное вознаграждение. В 1914 г. ФинноУгорское общество вновь предложило ему приехать в Финляндию, предлагая “…профинансиро-вать дорогу господина Евсевьева в Хельсинки и заплатить сто марок на содержание, если он согласиться быть интервьюером”18. Но начавшаяся война прервала сотрудничество.

В пореволюционные годы Т.Е. Евсевьев не только продолжил свои исследования, но и стал одним из организаторов Марийского научного общества краеведения и создателем марийского областного краеведческого музея19. Почти сразу он постарался восстановить свои связи с Финно-Угорским обществом, стремясь использовать наработки финляндских ученых в организации музейного дела20. В 1924 г. Финно-Угорское общество поддержало проект его экспедиции к восточным марийцам, надеясь на получение данных об этой малоизученной группе. Однако время активных контактов постепенно уходило в прошлое21. Последняя посылка от марийского этнографа в Финляндию пришла в 1929 г., а уже в 1931 г. он был арестован по обвинению в причастности к националистической организации22. Затем была ссылка и новый арест осенью 1937 г. по печально известному делу “СОФИН”, закончившийся смертным приговором этнографу. Но имя марийского ученого не было предано забвению, а его многочисленные этнографические материалы не осели без движения в архивах. Благодаря кропотливой работе современных финских ученых “материалы Евсевьева” были опубликованы Финно-Угорским обществом23.

Еще одним ярким представителем нарождавшейся на рубеже XIX–XX вв. финно-угорской интеллигенции, избравшим этнографию в качестве своего основного занятия, был коми, ученый В.П. Налимов (1879–1939). Родившись в крестьянской семье Усть-Сысольского уезда Вологодской губернии, он с малых лет стремился к знаниям, последовательно окончив начальную и городскую школы, а в 1894–1897 гг. учился в фельдшерской школе в Москве. Следующие пять лет Налимов провел в родном крае, занимаясь не только лечением земляков, но и изучением традиционной культуры коми. В 1903 г. В.П. Налимов приезжает в Москву и спустя два года сдает экзамены за гимназический курс, открывшие ему дорогу в университет. Находясь в Москве, он начинает сотрудничать с ведущими московскими этнографами – Вс.Ф. Миллером, Д.Н. Анучиным и В.В. Богдановым, тогда же в журнале “Этнографическое обозрение” были опубликованы его первые статьи по традиционной культуре коми24. Публикации В.П. Налимова заинтересовали финских ученых, и в 1907 г. находившийся в Москве доцент Гельсингфорского университета В.И. Мансикка предложил ему сотрудничать с Финно-Угорским обществом в деле изучения пермских народов.

Наиболее тесные контакты у В.П. Налимова завязались с ищущим надежного помощника для осуществления экспедиции к пермским народам (коми, коми-пермякам и удмуртам) У.Т. Сирели-усом. Пермская экспедиция лета 1907 г. станет важным событием для научного мировоззрения, методического и фактологического обеспечения будущих исследований как учителя, так и учени-ка25. В отличие от экспедиционных целей Сире-лиуса, интересовавшегося прежде всего проблемами материальной культуры финно-угорских народов, В.П. Налимов предполагал изучать различные явления в духовной жизни коми-общества. В преддверии пермской экспедиции 1907 г. он писал: “Я буду продолжать исследование религиозного мировоззрения зырян и пермяков, преимущественно изучая географическое распределение верований, стараясь таким образом определить, что составляет древние верования, а что носит характер позднейших заимствований”26. В 1908 г. правление Финно-Угорского общества приглашает В.П. Налимова в Гельсингфорс на стажировку по финскому языку и этнографии и публикует его статью о “первоначальных отношениях полов у зырян”27. По возвращении в Россию, в том же году Налимов сопровождает финского археолога и музееведа А.М. Тальгрена в поездке по Волго-Камскому региону, проводя этнографические исследования среди иньвенских коми-пер-мяков28. В 1910 г. он завершает работу над рукописью “Материалы по этнографии зырян и пермяков”, вобравших в себя не только обильные полевые записки автора29. В своих этнографических исследованиях В.П. Налимов всегда придерживался правила рассматривать традиционную культуру жизнеобеспечения этноса в неразрывной связи с его духовной жизнью. В одной из своих лекций, прочитанных в начале 1920-х гг., он отмечал, что при изучении материальной культуры человечества ее элементы нельзя рассматривать как нечто постороннее, внешнее человеку. Они суть части его организма, его духовного “Я”, вылившиеся в вещественных доказательствах30. Продолжая сотрудничество с Финно-Угорским обществом, Налимов присылает на его адрес многочисленные заметки по этнографии пермских народов, невольно закладывая основы “Налимов-ской коллекции” архива Общества31.

Окончив в 1912 г.университет по специальности “антропология и география”, В.П. Налимов не оставляет надежды на продолжение научной карьеры. С 1918 по 1921 г. он профессор Нижегородского университета, а в следующем, 1922 г., этнограф перебирается в Москву. С этого момента бе- рет начало десятилетие широкого признания Налимова как ученого, способного не только на описательные штудии, но и на теоретические постро-ения32. Не случайно он одновременно работает в МГУ-2, Медико-педологическом институте, Тимирязевском НИИ, НИИ народов Востока, Географическом НИИ при МГУ. В.П. Налимов выезжает в этнографические экспедиции к коми и удмуртам, часто выступает в печати, становится одним из лидеров краеведческого движения33. Кроме того, профессор старался поддерживать “финно-угорские начинания” более молодых коллег – студентов и аспирантов34. Но проблемы возникли в начале 1930-х гг., когда прежние международные научные связи были признаны порочными. В 1933–1935 гг. В.П. Налимов отбывал ссылку как “буржуазный националист”, к этому обвинению вскоре добавится подозрение в шпионаже в пользу Финляндии35. Краткое возвращение на свободу завершилось новым арестом по делу “СОФИН” и гибелью в сыктывкарской тюрьме36.

Таким образом, можно отметить, что длительный процесс формирования финно-угорских этнографических исследований в России на рубеже XIX–XX вв. достиг той стадии, когда ценности народной культуры и значимость ее научного изучения была осознана самими российскими финно-уграми, когда из среды вчерашних просвещаемых выделились собственные просветители, для которых этнография родного края стала тем средством, с помощью которого можно было заявить о себе научному миру.

К настоящему времени в фондах научно-отраслевого архива Удмуртского института истории, языка и литературы УрО РАН, научного архива Коми НЦ УрО РАН и архива Мордовского объединенного краеведческого музея выявлены следующие работы, заслуживающие публикации: В.П. Налимов “Отчет этнографической экспедиции к удмуртам в 1925 г.”, М.Т. Маркелов “Полевая тетрадь этнографической экспедиции в Удмуртию в 1931 г.”, рукопись М.Т. Маркелова “Этнографическое изучение удмуртов к десятилетию Вотской автономной области” (1930 г.), рукопись М.Г. Худякова “Очерк экономической истории Среднего Поволжья” (1929 г.), переписка Д.К. Зеленина с В.П. Налимовым, хранящаяся в ПФА РАН, выявлены анкеты ЦСУ РСФСР о землепользовании в Волго-Вятском регионе (на материалах марийских, коми-пермяцких и удмуртских населенных пунктов), хранящиеся в Государственном архиве Кировской области. Выявлены документальные свидетельства о межнациональных отношениях марийских и русских крестьян в Марийской автономной области в 1920–1921 гг., хранящиеся в Государственном архиве Республики Марий Эл.

Опубликован сборник документов “Революция для всех: Анкеты Вятского научно-исследовательского института краеведения “Влияние революции на быт нацмен” (1924–1927 гг.)”, в котором представлены материалы Вятского научно-исследовательского института краеведения об изменениях в социально-экономической, общественно-политической и духовной жизни нерусского крестьянства Урало-Поволжского региона в первой четверти XX в.37.

В перспективе предусматривается проведение работ по археографической обработке этнографических описаний, сохранившихся в виде неопубликованных текстов участников экспедиций центральных исследовательских учреждений и корреспонденций местных научных обществ. Одной из приоритетных задач является подготовка к публикации материалов, собранных репрессированными исследователями. Параллельно будет решаться задача по составлению сводного каталога рукописей, содержащих сведения по истории и культуре финно-угорских народов исследуемого региона первых десятилетий советской власти. Думается, что реализация данного проекта существенно обогатит источни-ковую базу финно-угорских исследований.

Статья подготовлена в рамках Программы фундаментальных исследований Президиума РАН “Историко-культурное наследие и духовные ценности России”. Направление 8. Музейные и архивные фонды: изучение, введение в научный оборот, обеспечение нового качества доступа к культурному наследию. Проект: Новые источники по истории и культуре финно-угорских народов Среднего Поволжья и Приуралья.