Эволюция масштабов и единиц анализа ислама и политики в постсоветской России

DOI:

Российское исламское сообщество не является однородным. Оно неоднородно по историко-конфессиональному, демографическому, социально-поселенческому и территориальному признакам. Этот самоочевидный факт с течением времени позволил многим говорить о феномене мусульманской регионализации. В терминах внутрироссийского пространственного разделения принято выделять Северо-Кавказский и Волго-Уральский мусульманские мезо-ареалы. В рамках данного разделения особенно популярным стал анализ исламского возрождения на примере двух наиболее ярких мусульманских регионов России: Дагестана и Татарстана. Компаративное исследование развития ислама в этих двух республиках стало распространенной темой в научных исследованиях отечественного мусульманства. Более того, данные региональные разновидности организации мусульманской уммы оценивались как модели для более макро-региональных исламских сообществ. Например, А. Малашенко весьма уверенно заявил о том, что «Дагестан является моделью Северного Кавказа» [13, c. 107]. Дагестанский социолог З. Абдулагатов осторожно допустил, что дагестанский ислам олицетворяет основные характеристики ислама на Северном Кавказе [1, c. 135].

Сопоставление этих двух исламских ареалов отражают наиболее очевидные различия в характере постсоветского мусульманского возрождения и политизации ислама. Д.Г. Мир-заханову удалось углубить выявление и понимание данных различий. Он, в частности, доказывает, что в России складываются разные исламы не только в плане государственномусульманских взаимоотношений, но и в плане взаимоотношений татарско-поволжского и кавказско-мигрантского религиозных общин. Данный вывод ставит под сомнение перспективу складывания единой российской мусульманской уммы. Это обстоятельство не только открывает возможность осмысления различных исламо-политических феноменов, но также делает в перспективе вероятной стол- кновение разных исламов в Поволжье: татарско-старожильческого и мигрантско-кавказского [16, c. 96–99].

Для казанских исследователей при детальном изучении государственно-исламских отношений и такого интересного аспекта, как феномен мусульманского реформаторства в истории поволжского магометанства, более характерно акцентирование внимания на проблемах взаимоотношений татарского ислама и татарских национальных движений в постсоветский период. Это объясняется тем, что с начала 1990-х гг. мусульманский фактор начал активно использоваться как фактор политической борьбы различными элитными группами и националистическими организациями [18, c. 197; 21, c. 5–11].

Проблема эволюции исламского сознания и конфессиональных институтов на примере различных российских регионов была исследована в работах Р.М. Мухаметшина, Р.Н. Мусиной, З.М. Абдулагатова [17, c. 112– 113; 20, c. 404–414; 2, c. 12–82]. З.М. Абду-лагатов предложил типологию верующих мусульман, обусловленную видами религиозного сознания. В процессе изучения типов мусульманского сознания особое внимание уделялось на определение факта, насколько верующий мусульманин расположен исполнять исламские религиозные предписания [2, c. 12–82]

После событий 11 сентября 2001 г. наблюдался стремительный рост интереса к проблеме ислама и политики. В центре особого внимания ученых и политиков оказались формы и способы проявления исламского фундаментализма. Интерес к данному сюжету был обусловлен обострившимися в постсоветские десятилетия проблемами религиозного экстремизма [7; 3, с. 13]. Однако политически мотивированные анализы и интерпретации только усугубляли понятийный хаос в рассмотрении исламо-политических проблем. Э. Кисриев критикует терминологическую путаницу в отношении исламского фундаментализма, особенно в отношении политических дефиниций, которые дают самим себе и своим религиозным манифестам их авторы и основные участники [9, c. 106; 107].

Именно тогда российское научное сообщество столкнулось с проблемой адекватного описания исламского возрождения в постсоветской России. Можно даже говорить о том, что оно стало испытывать чувство интеллектуальной неуверенности перед исламом. Степень этой неуверенности высказал в свое время главный редактор журнала «Отечественные записки» В. Куренной, который вынужден был отметить, что по мере своего исследования, ислам все больше демонстрирует свойства «ускользающего объекта» [10].

Взлет популярности мусульманской тематики привел к появлению исламо-политической экспертизы и информационно-аналитической активности. Она характеризовалась ангажированностью и идеологизацией. Мы намеренно не будем затрагивать поднявшийся в России после 11 сентября 2001 г. вал исламофобии. Укажем в качестве примера на идеологически привлекательную, но несколько запутанную теорию «русского ислама», которая была разработана экспертами Центра стратегических исследований (далее – ЦСИ) Приволжского федерального округа (далее – ПФО) под руководством Сергея Градировс-кого. Данная концепция имела целью пиаровское сопровождение позиции первого полпреда президента в ПФО Сергея Кириенко о «мирном сосуществовании» между основными религиями в России. Культурологически расцвеченные выводы доклада декларируют «взаимную аккультурацию русской и исламской культур», «диалог с исламом в культурном пространстве» и прочие комплиментарные тезисы [6]. Доклад и его идеи вызвали большой резонанс. Не приходится удивляться, что некоторые экспертные и политические группы в России оценили идею «русского ислама» как провокацию.

Более широкий взгляд на мусульманское сообщество России как на сложное явление с множеством уникальных характеристик в самых разных сферах позволил известному российскому исламоведу А. Игнатенко обратиться к идеям неоклассицизма для лучшего понимания исламо-политических процессов. Речь идет об использовании в первую очередь эмпирических исследований конкретных направлений, движений, течений, «возникающих и существующих в исламе как исламские» [8, c. 6].

Тогда же проявилась тенденция анализировать отечественные исламо-политические процессы в рамках еще более сложных подходов и ракурсов. Территориально-пространственный подход, описывающий феномен мусульманской регионализации, был тесно увязан с многоуровневой методологией к изучению и пониманию исламо-политических процессов. Мысль о «многоуровневой» природе современной мусульманской динамики, которая реализуется на четырех уровнях (глобальном, макро-региональном, национально-государственном, местническо-локальном) была озвучена А. Малашенко [14, c. 22–23].

В данном контексте весьма плодотворными и полезными с эвристических позиций можно считать результаты исследовательского проекта «Ислам и политика России: многослойный и сравнительный подход», который проводился с 2003 по 2006 гг. на средства Министерства образования, культуры, спорта, науки и технологии Японии. Инициатором данного проекта был профессор университета Тохоку Сейити Китагава, а научным руководителем – известный специалист по России, профессор университета Хоккайдо Кимитака Мацузато. В рамках данной работы идеи многоуровневого и сравнительного анализа российского исламского сообщества были опробованы на четырех международных научных форумах, включая конгресс японского Общества исследований России и Восточной Европы и VII конгресс Международного совета по исследованию Центральной и Восточной Европы (ICCEES). Предлагая многоуровневую методологию познания российского ислама и политики, инициаторы проекта исходили из того, что глобализация да ет толчок ускоренному развитию наднациональной и субнациональной регионализации. В сумме все это ведет к диверсификации уровней и структур власти. Это особенно актуально в свете того, что распад СССР повлек за собой не только дестабилизацию сложившейся системы международных отношений, но и обусловил процессы регионализации постсоветской России.

Сегодня становится очевидно, что аналогичная дезорганизация Ближнего Востока хао-тизировала пространство Южной Евразии в начале XXI столетия, вызвав к жизни исламские движения, чья активность выходит далеко за пределы национальных государств [4, c. 53–59]. Ослабление власти центрального правительства и умножение политических уровней поощряло самостоятельность регионов и локальных акторов политического процесса. Признание данной тенденции позволило участникам проекта следовать многоуровневому подходу как новой и многообещающей перспективе в исследовании постсоветского ислама. Таким образом, изменение формата и структуры посткоммунистической политики потребовало изменения формата и единиц анализа .

Одной из главных новаций данного исследовательского проекта стало определение российской оси исламских координат в контексте мирового мусульманского развития. По мнению К. Мацузато, при исследовании исламской политики на уровне макроареалов ключевыми являются четыре характеристики: 1) местонахождение регионов; 2) мусульманский человеческий капитал, включающий в себя уровень исламского образования и исламские интеллектуальные ресурсы; 3) формирование локальной мусульманской идентичности; 4) политика региональных светских властей в отношении ислама. По сумме данных параметров К. Мацузато предложил модель мусульманского развития России, используя градацию «центр» – «полупериферия» – «периферия» исламского возрождения России в рамках мировой исламской динамики. Анализы К. Мацузато и А. Магомедова основаны на пространственном подходе к изучению всего волго-уральского ислама с упором на три базовые характеристики данного метода: расстояние и территориальная принадлежность, пути мусульманских коммуникаций, ресурсы. К. Мацузато делает акцент на ресурсном параметре исламской политики, исследуя мусульманское образование и стратегии региональных властей по формированию региональной идентичности с использованием значительного исламского компонента [15, c. 118–158]. Магомедов выбирает для своего анализа концепт «пути мусульманских коммуникаций». С помощью данного концепта он осуществил компаративный анализ двух провинций, расположенных, по его мнению, на исламской периферии России: Астраханской и Ульяновской областей [12, c. 159–197]. Используя понятие «пути коммуникации», А. Магомедов и В. Викторин исследовали процесс политизации ислама в рамках мусульманских коммуникаций Каспийского и Каспийско-Поволжского мезо-регионов. В качестве отправной точки для данного подхода они использовали факт стремительно нарастающего миграционного давления с мусульманского «юга России» как на пограничные области, так и на «полумусульманские» регионы Поволжья и Урала. Авторы анализируют природу пограничного ислама, обусловленную каспийско-предкавказскими миграционными перемещениями и переселениями [11, c. 147–162].

Даже в рамках одного исследовательского проекта различные его участники выражали несовпадающие позиции в отношении основных исламо-политических процессов. Так, А. Магомедов и Н. Мухарямов оценивают проект «русский ислам» с совершенно различных позиций. Аналогичным образом Н. Мухарямов и Р. Галлямов по-разному подходят к проблеме политизации ислама. Так, Мухарямов понимает под политизацией ислама текущую политическую субъектность мусульманских акторов, институтов и центров влияния. Исходя из такого понимания явления, Мухарямов делает вывод о том, что политизация ислама в Поволжье не состоялась [19, с. 69–70]. К такому выводу автора подтолкнул анализ неудачного процесса мусульманской институционализации в России в виде попыток создания исламских политических партий. Одновременно им были выявлены сложности исламского возрождения в светском социуме Поволжья, включая ключевой мусульманский регион – Татарстан. Мухарямов показал, что на этом фоне инициирование весьма неоднозначных проектов «русского ислама» и «евроислама» были обусловлены тем, что они представляли собой конъюнктурные попытки светских властей (в первом случае руководства Приволжского федерального округа, во втором – руководства Республики Татарстан) предложить оригинальные идеи, не опиравшиеся на глубокую культурно-политическую традицию. Уфимский исследователь Р. Галлямов предлагает другое понимание политизации ислама. По его мнению, она заключается в следующих проявлениях: 1) умении руководителей светских властей апеллировать к исламским лидерам и общественности и использовать их в политических процессах на своей стороне; 2) протекционистской политике региональных светских лидеров по отношению к местным исламским общинам; 3) регионализации мусульманских сообществ, расколе единого прежде муфтията на различные фракции (в том числе локальные), борьбе за власть и ресурсы между российскими исламскими лидерами. Исходя из того что наличие всех этих проявлений налицо, Р. Галлямов делает вывод о том, что «политизация ислама в России уже состоялась» [5, с. 86].

Многообразие российского ислама, обусловленное региональными различиями, отмечает французский исследователь Ксавье Ле Торривеллек. Подчеркивая разнообразие «территориального» ислама, он выделяет не просто две конкретные мусульманские республики в лице Дагестана и Татарстана, но основные мусульманские территории России – Северный Кавказ и Урало-По-волжье. При этом французский автор делает весьма существенное замечание, говоря о том, что отечественное мусульманство нужно рассматривать не как «ислам в России», а как «российский ислам». Тем самым подчеркивается тот факт, что Россия является мусульманской страной, а мусульмане являются коренными жителями, а не пришлыми и чуждыми переселенцами. Другим важным замечанием является понимание «мусульманства» не только как вероисповедания, но и как принадлежности к культуре. Из этого автор делает два вывода. Первый: ислам является фундаментом самоидентификации и самоопределения мусульманских народов Северного Кавказа и Урало-Поволжья. Второй: несмотря на различные векторы развития российского исламского сообщества, включая радикализацию, несмотря на информационное и силовое давление со стороны государства, ислам остается фактором системного порядка и системной стабильности российского социума [22, c. 3–24].

Таким образом, многоуровневая модель, частью которой является концепт «мезо-регион», позволяет по-новому объяснить динамику пост-советских процессов. Она оказалась плодотворной для анализа исламских пространственно-демографических единиц, рожденных геополитическими потрясениями конца XX века. Выдвижение многоуровневого подхода можно рассматривать не только как признание реальных субъектов и единиц постсоветской мусульманской политики. В академических целях такое выдвижение предназначено для того, чтобы дисциплинировать изучение и понимание политических реалий, связанных со стремительным постсоветским исламским ренессансом.