Эволюция Шотландской национальной партии: от периферийного протеста к доминированию и системному кризису

Казанский (Приволжский) федеральный университет, Казань, Россия, ,

,

возрастает на экономически зависимых территориях с этнически самобытным населением, где существует иерархическое разделение труда (Hechter, 1975). Однако эти теории, объясняя причины возникновения движений, не всегда могут предсказать их электоральную динамику в долгосрочной перспективе. Для понимания того, как региональная партия достигает устойчивого успеха и почему может его утратить, необходимо обратиться к теориям политической конкуренции и мобилизации ресурсов.

История Шотландской национальной партии (SNP) представляет собой уникальный кейс, демонстрирующий полный жизненный цикл политической силы: преодоление ограничений мажоритарной системы, достижение статуса гегемона и последующее столкновение с пределами роста и системным кризисом.

Цель настоящей статьи – рассмотреть эволюцию Шотландской национальной партии как политического образования.

Основная часть . Корни SNP были заложены с образованием Национальной партии Шотландии (NPS) в 1928 г. В 1934 г. NPS объединилась с Шотландской партией (Scottish Party), чтобы сформировать Шотландскую национальную партию, приверженную идеи независимости Шотландии. Н. Макгарви и П. Кэрни отмечают, что в течение первых нескольких десятилетий своего существования SNP была немного бόльшим, чем политическое движение «безуспешного меньшинства» (McGarvey, Cairney, 2008: 4). В 1960-х и 1970-х гг. SNP начала переходить от стратегии политического движения к более традиционной партийной деятельности.

Партия получила свое первое место на всеобщих выборах в 1970 г. и с тех пор присутствует в Вестминстере, но в своей истории переживала и взлеты, и падения. В 1970-х гг. открытие нефти у берегов северо-восточной Шотландии побудило SNP провести кампанию за «шотландскую нефть», поэтому первый пик достижений партии на национальных выборах пришелся на это же время. Объяснения этого успеха включали падающую поддержку традиционных партий, экономические проблемы и рост интереса средств массовой информации (СМИ) к партии и в целом к шотландским проблемам (Mitchell, 2009). Однако SNP имела ограниченное влияние на выборах в парламент Великобритании из-за длительного доминирования лейбористов в Шотландии и мажоритарной избирательной системы, которая дискриминирует небольшие партии с широкой, не концентрированной территориально поддержкой. В 2015 г. положение дел изменилось. SNP разгромно победила шотландскую Лейбористскую партию, выиграв почти во всех 59 избирательных округах (Keating, 2010: 51).

До 2015 г. SNP добивалась успехов преимущественно на региональном уровне. Создание национального парламента после принятия Акта о Шотландии (1998)1 дало региону законодательные права во внутренней политике. Смешанная избирательная система (MMP) обеспечила большую пропорциональность, предоставив широкие возможности для SNP (Bennie, 2002). Вопреки прогнозу Дж. Робертсона о том, что «деволюция убьет национализм», реформа укрепила партию. Получив 35 мест в 1999 г., SNP обрела статус официальной оппозиции, ресурсы и управленческий опыт (Swenden, McEwan, 2014). В 2007 г. партия незначительно опередила лейбористов, а в 2011 г. уже сформировала парламентское большинство. Успех был закреплен и на муниципальном уровне: несмотря на реформу 2007 г., усложнившую получение большинства, SNP лидировала по числу мест в советах как в 2007, так и в 2012 г. (Clark, 2013).

Успех SNP нельзя объяснить только институциональными факторами; важнейшую роль сыграла идеологическая трансформация и стратегия руководства. С. Тарроу в рамках ресурсномобилизационного подхода выделяет лидерство и партийную организацию как ключевые внутренние ресурсы (Tarrow, 2011). Первоначально SNP объединила очень разные идеологические течения (левые и правые) (Brand, 1992: 82). Эта содержательная нечеткость позволила оппонентам атаковать структуру и как левую, и как правую, и как партию «тартановых тори». Однако с 1960-х гг. SNP трансформировалась в социал-демократическую, и этот процесс происходил поэтапно. Партия заняла антиядерную позицию, возражая против размещения в Шотландии базы атомных подводных лодок «Поларис».

Ценности SNP в значительной степени сформировались как ответ на вызовы тэтчеризма: партия отреагировала на деиндустриализацию и рост безработицы идеологическим дрейфом. С приходом к власти А. Салмонда в 1990 г. SNP четко зафиксировала свою позицию как левоцентристская и социал-демократическая сила, став прямым конкурентом лейбористов. Партия последовательно выступала за государственное вмешательство и сокращение неравенства, отвергая доминирующую культуру снижения налогов. Исследования членской базы 2007–2008 гг. подтвердили укорененность этих взглядов: активисты идентифицируют себя как «левых», поддерживая перераспределение богатства, но при этом сохраняют прагматичный подход к смешанной экономике и частному бизнесу (Bennie et al., 2021).

Г. Хассан (Hassan, 2009: 5) предполагает, что социал-демократия в сочетании с неолиберализмом формирует доктрину SNP, но «этос» или «душа» партии – шотландский национализм. В первые годы своего существования партия фактически выступала за национальное самоуправление и суверенитет, позже независимость стала объединяющим лозунгом. Модель национализма, связанная с SNP, всегда была инклюзивной и основывалась на гражданстве, а не на этническом единстве (Schulman, 2002: 559). Хотя Шотландия отличалась культурой, национализм SNP не был связан с языком, расой или этнической принадлежностью или с национальной культурой. SNP продвигала «шотландское гражданство», которое было «правом всех, кто живет в Шотландии, а не только тех, кто может в каком-то смысле принадлежать к шотландской расе» (Brand, 1978: 17). Современный национализм SNP обычно описывается как либеральный и инклюзивный (Lynch, 2013), более того, гражданско-этническое различие вошло в дискурс партийно-политических дебатов в Шотландии. SNP стремится изобразить свой национализм как открытый, либеральный и гражданский по своему характеру, и политические оппоненты обычно не оспаривают эту интерпретацию.

Успех SNP подчеркивает иную систему партийной конкуренции в Шотландии по сравнению с другими частями Великобритании. Консерваторы здесь находятся в упадке с 1950-х гг., доминируют левоцентристские партии. До деволюции в стране была своя общественная сфера, образовательные и правовые институты, но велись споры о том, имеют ли шотландские избиратели другие ценности и политические приоритеты. Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что шотландцы обладают сильным чувством национальной идентичности; по сравнению с другими народами Великобритании, они иногда кажутся более привязанными к услугам государственного сектора и, возможно, немного более проевропейскими (Carman et al., 2014). Объяснение кроется в самобытной политической культуре Шотландии. М. Китинг говорит об «определенном эгалитарном духе, который доминировал в публичных дебатах и определял политическую дискуссию в Шотландии» (Keating, 2010: 47). В этом контексте SNP вышла за рамки традиционной базы поддержки малых городов и сельских районов и обратилась к традиционным избирателям лейбористов в промышленно развитых районах. Партия стала успешной универсальной партией и теперь обращается к широкой части шотландского общества.

С точки зрения теории рационального выбора, избиратели поддерживают региональные партии, если видят в этом выгоду или инструмент для политических перемен. SNP успешно использовала модель «валентной политики» (valence politics), описанную Р. Джонсом и Дж. Митчеллом (Johns, Mitchell, 2016: 296). Эта модель предполагает, что избиратели вознаграждают партии за компетентность, лидерство и эффективность. Находясь у власти с 2007 г. (сначала как правительство меньшинства, а затем и большинства), SNP сумела создать имидж партии, которая «готова встать на защиту Шотландии» эффективнее, чем лондонское правительство. Реализация политики универсализма – бесплатное высшее образование, отмена рецептурных сборов, бесплатный уход за пожилыми – стала маркером отличия шотландской социальной модели от английской. Партия доказала, что способна не только протестовать, но и управлять, при этом сохраняя антиистеблишментский запал по отношению к Вестминстеру.

Особого внимания заслуживает стратегия партии в отношении вопроса независимости. Внутри SNP всегда существовала напряженность между «фундаменталистами», требовавшими немедленной независимости, и «прагматиками», выступавшими за постепенное расширение автономии. Победу одержала линия А. Салмонда, относившегося ко вторым. Решение провести референдум о независимости в 2014 г. стало кульминацией этой стратегии. Несмотря на поражение сторонников независимости (45 % голосов «за»), голосование привело к неожиданным последствиям. Как отмечает М. Квортруп, референдумы о независимости редко бывают успешными, если изначально поддержка меньшинства невелика (Qvortrup, 2014: 5). Однако кампания «Yes Scotland» привела к беспрецедентной политической мобилизации. Вместо деморализации после поражения, SNP пережила феноменальный рост: количество членов в партии увеличилось с 25 тыс. до более чем 100 тыс. человек всего за несколько месяцев. Это подтверждает тезис о том, что региональные партии могут аккумулировать ресурсы даже в условиях поражения, если им удается монополизировать тему защиты региональных интересов. На всеобщих выборах 2015 г. SNP конвертировала эту мобилизацию в триумф, получив 56 из 59 шотландских мест в Палате общин и фактически уничтожив представительство лейбористов в регионе. Этот успех подчеркивает важность организационной гибкости. П. Линч утверждает, что способность SNP к адаптации и сотрудничеству с другими силами была решающей (Lynch, 2013: 265). Партия продемонстрировала умение работать в рамках многоуровневой системы управления, используя ресурсы регионального правительства для давления на центр. Однако дальнейшая история организации показывает, что доминирование не гарантирует иммунитета от внешних шоков и внутренних кризисов.

Период после 2015 г. стал испытанием на прочность для стратегии SNP, столкнувшейся с вызовами Брекзита и стагнацией конституционного процесса. Референдум 2016 г. о выходе Великобритании из ЕС, на котором Шотландия проголосовала против (62 % за сохранение членства), стал причиной нового структурного раскола1. Н. Стерджен, сменившая А. Салмонда, попыталась использовать этот диссонанс как обоснование для проведения второго референдума о независимости. Как отмечает Е. Хепберн, подход партии к суверенитету всегда был «изменчивым» (Hepburn, 2010: 190), и в новых условиях SNP усилила ориентацию на ЕС, представив независимость как единственный способ сохранить Шотландию в «европейской семье».

В попытке предотвратить «жесткий Брекзит» и найти компромиссное решение правительство Шотландии опубликовало в декабре 2016 г. всеобъемлющий документ «Scotland’s Place in Europe»2. Он представляет собой наиболее детальную проработку позиции SNP по Единому рынку и является ключевым источником для понимания технической стороны предложений партии. Документ четко структурировал приоритеты шотландского правительства, предлагая серию возможных позиций. Первая опция – сохранение членства Великобритании в ЕС. SNP подчеркивала, что это наилучший вариант для экономики и общества. Вторая опция была компромиссной, если Великобритания в конце концов покинула бы ЕС, она должна была остаться членом Единого рынка через Европейскую экономическую зону. Это так называемая «мягкая» модель Брекзита. Третью опцию можно назвать дифференцированной. Если правительство Великобритании настаивает на выходе из Единого рынка, Шотландии должно быть позволено сохранить свое членство в нем, даже оставаясь в составе Британии. Наиболее революционной частью документа было предложение, согласно которому Шотландия может остаться в Едином рынке, в то время как Англия и Уэльс его покидают. Предлагалось, чтобы Великобритания спонсировала членство Шотландии в Европейской ассоциации свободной торговли. Это позволило бы последней стать участником Соглашения о Европейской экономической зоне, она соблюдала бы все правила Единого рынка и платила бы взносы в бюджет ЕС. Документ ссылался на гибкость европейских конституционных механизмов, приводя в пример политику Нормандских, Фарерских островов и Гренландии, которые имеют отличные от своих метрополий отношения с ЕС. Аргумент строился на том, что ЕС способен адаптироваться к сложным конституционным реальностям, если на то есть политическая воля.

Правительство Т. Мэй отвергло предложения SNP, аргументируя это необходимостью сохранения целостности внутреннего рынка Великобритании и невозможностью заключения сепаратных сделок для регионов. Отказ Лондона рассматривать дифференцированный подход стал мощным политическим оружием в руках SNP. Это позволило Н. Стерджен утверждать, что Вестминстер не просто выводит Шотландию из ЕС против ее воли, но и игнорирует конструктивные, технически обоснованные компромиссы, предложенные Эдинбургом. Это укрепило нарратив о том, что интересы Шотландии структурно несовместимы с политической системой Вестминстера.

До момента выхода Великобритании из ЕС 31 января 2020 г. SNP была глубоко интегрирована в структуры Европейского парламента. Стратегия партии строилась на выборе таких альянсов, которые максимизировали бы ее влияние как региональной силы и подчеркивали бы ее прогрессивный характер. Основой европейской партийной идентичности SNP являлось членство в Европейском свободном альянсе (European Free Alliance – EFA). Это политическая партия, признанная ЕС, которая объединяет регионалистские, автономистские и выступающие за независимость партии. В ее состав входят такие силы, как Plaid Cymru (Уэльс), ERC (Каталония), N-VA (Фландрия) и корсиканские националисты. Главная цель EFA – продвижение права на самоопределение и концепции «Европы народов» в противовес «Европе государств». Шотландская национальная партия исторически являлась «тяжеловесом» внутри EFA. Благодаря своим электоральным успехам, SNP часто делегировала наибольшее количество депутатов среди всех членов альянса. Это лидерство формализовалось в назначении представителей SNP на высшие посты. Так, Э. Смит был избран президентом парламентской группы EFA в 2019 г., а И. Хадтон долгие годы занимал пост вице-президента3. Это позволяло SNP формировать повестку дня всего движения за самоопределение в Европе.

В Европейском парламенте депутаты от EFA (включая SNP) не создавали отдельную фракцию из-за недостаточной численности. С 1999 г. они входили в состав объединенной группы Greens/EFA вместе с Европейской партией зеленых. В период 2016–2020 гг. депутаты SNP использовали платформу Greens/EFA для интернационализации шотландского вопроса. Знаковым моментом стало выступление Э. Смита в Европарламенте сразу после референдума 2016 г., где он призвал Европу «не подводить Шотландию»1, что было встречено овацией. Этот эмоциональный призыв закрепил в сознании европейских элит образ Шотландии как жертвы Брекзита. Руководство группы Greens/EFA, включая сопредседателя Р. Хармс, оказывало публичную поддержку Н. Стер-джен, призывая институты ЕС рассмотреть варианты сохранения членства Шотландии. Эта стратегия позволила партии удерживать электоральное первенство на выборах 2019 и 2021 гг., мобилизуя избирателей вокруг защиты национальных интересов от «тори Брекзита».

Тем не менее к 2022 г. стратегия столкнулась с институциональным тупиком. Решение Верховного суда Великобритании, подтвердившее невозможность проведения референдума без согласия Вестминстера, лишило партию легального механизма достижения главной цели. Неспособность реализовать ключевое программное обещание начала подрывать доверие базового электората. Одновременно с этим дала сбой модель «валентной политики». Длительное пребывание у власти (более 15 лет) привело к накоплению претензий к качеству управления в сферах здравоохранения и образования, что сделало партию уязвимой для критики оппозиции.

Период с 2024 по 2025 гг. войдет в политическую историю Шотландии как время тектонических сдвигов, ознаменовавших завершение почти двадцатилетнего периода неоспоримого доминирования Шотландской национальной партии. Политический ландшафт, казавшийся незыблемым со времени исторического референдума о независимости 2014 г. и триумфальных всеобщих выборов 2015 г., подвергся эрозии под воздействием мощной конвергенции внутренних управленческих кризисов и внешних экзистенциальных угроз. С одной стороны, электоральное возрождение Лейбористской партии, вернувшей себе доверие избирателей в «Красном поясе» Центральной Шотландии, разрушило монополию SNP на представительство интересов рабочего класса. С другой – неожиданный и стремительный рост правопопулистской партии Reform UK, возглавляемой Н. Фараджем, поставил под сомнение устоявшийся миф о «шотландской исключительности» – убеждение в том, что гражданский национализм SNP надежно иммунизировал шотландский электорат от правого популизма, захлестнувшего Англию и США. Наконец, возвращение Д. Трампа в Белый дом в 2025 г. создало новую геополитическую и экономическую реальность, угрожающую ключевым отраслям шотландской экономики и требующую от руководства SNP сложнейшей дипломатической эквилибристики между защитой национальных интересов и сохранением идеологической чистоты.

Всеобщие выборы 4 июля 2024 г. стали для SNP не просто поражением, а событием, кардинально изменившим конфигурацию политического представительства в Вестминстере. Если в 2015 г. партия на волне пост-референдумного энтузиазма завоевала 56 из 59 шотландских мест, а в 2019 г. уверенно удерживала 48 мандатов, то в 2024 г. представительство SNP сократилось до всего лишь 9 мест. Этот результат стал худшим для партии с 2010 г. и продемонстрировал диспропорциональный эффект мажоритарной избирательной системы, которая ранее служила трамплином для SNP. Потеряв около 15 % голосов избирателей (снижение с 45 до 30 %), партия лишилась более 80 % своих депутатских мандатов2.

Поражение было обусловлено не только ростом популярности лейбористов, но и фундаментальным сдвигом в мотивации избирателей. Если в 2015–2019 гг. доминирующим фактором был конституционный вопрос (Brexit и независимость), то в 2024 г. на первый план вышло тактическое голосование с целью смены консервативного правительства в Лондоне. Избиратели, уставшие от 14 лет правления тори, предпочли «прямой инструмент» смены власти – Лейбористскую партию К. Стармера, посчитав SNP менее эффективным средством для достижения этой цели в общебританском масштабе. Долгое время электоральная устойчивость SNP базировалась на концепции «валентной политики». Партия успешно убеждала избирателей в том, что она управляет Шотландией более компетентно и социально справедливо, чем правительство в Вестминстере, защищая такие достижения, как бесплатное высшее образование и бесплатные рецепты. Однако к 2024 г. этот имидж был подорван накопившимися проблемами в системе здравоохранения и кризисом стоимости жизни. Данные опросов за ноябрь 2025 г.3 подтверждают катастрофическое падение доверия к управленческим способностям партии. Рейтинг одобрения деятельности правительства SNP упал до 25 %, в то время как уровень неодобрения достиг 56 %. Это свидетельствует о том, что «щит компетентности», защищавший партию от критики по поводу отсутствия прогресса в вопросе независимости, был разрушен. Избиратели начали оценивать SNP не как борцов за свободу, а как действующую власть, несущую ответственность за длинные очереди в больницах и падение уровня жизни.

Расследование Operation Branchform и аресты в руководстве партии в 2023 г. нанесли сокрушительный удар по имиджу SNP, лишив ее статуса моральной альтернативы Вестминстеру. Возглавив партию в мае 2024 г., Дж. Суинни начал реформу аппарата. Назначение исполнительным директором К. Битти было попыткой технократической и фискальной стабилизации, однако ее внезапная отставка в 2025 г. обнажила сохраняющуюся неустойчивость структуры. Приход на этот пост К. МакКейга в сентябре 2025 г. ознаменовал смену вектора: от административной оптимизации к политической мобилизации. Опыт МакКейга как стратега и советника двух Первых министров стал ключевым ресурсом для подготовки партии к выборам 2026 г.

Политический курс Дж. Суинни ознаменовал прагматичный разворот от конституционной риторики к решению насущных проблем. В «Программе для правительства»1 приоритетами были обозначены: борьба с детской бедностью, поддержка NHS, климатическая повестка и экономический рост. Назначение К. Форбс заместителем Первого министра стало сигналом к восстановлению диалога с бизнесом, а символическая ликвидация поста министра по делам независимости закрепила отказ от форсирования референдума. Этот маневр, несмотря на критику внутрипартийных радикалов, был нацелен на возвращение доверия центристского электората, обеспокоенного стоимостью жизни.

На партийной конференции 2025 г. Дж. Суинни представил обновленную стратегию: получение большинства на выборах в шотландский парламент 2026 г. будет трактоваться как прямой мандат на референдум2. Этот шаг знаменует отказ от радикальной концепции «де-факто референдума» в пользу традиционной парламентской логики. Возвращение к институциональному подходу призвано не только легитимизировать требования к Лондону, но и консолидировать сторонников независимости вокруг SNP, предотвращая распыление голосов в пользу малых партий.

Одним из самых неожиданных и тревожных для SNP явлений 2024–2025 гг. стал стремительный рост популярности партии Reform UK в Шотландии. Долгое время шотландский политический истеблишмент жил в иллюзии, что регион иммунен к правому популизму Н. Фараджа благодаря доминированию левоцентристского дискурса, однако победа кандидата Reform UK на дополнительных выборах в совете Западного Лотиана опровергла этот тезис. Она имеет принципиальное значение, поскольку была достигнута не в консервативной глубинке, а в постиндустриальном районе, исторически голосующем за лейбористов или SNP. Подобное свидетельствует о миграции рабочего класса: избиратели, ранее поддерживавшие независимость как форму протеста, разочаровались в способности SNP улучшить их жизнь. Технически победа была обеспечена благодаря системе единого передаваемого голоса и перетоку поддержки от консерваторов, что утвердило Reform UK в роли новой точки сборки для анти-SNP и антиистеблишментского электората. Лидер шотландских лейбористов А. Сарвар объяснил всплеск поддержки Reform UK действием «фактора сканнера» (scunner factor) – специфического шотландского феномена, отражающего глубокую усталость электората от бесконечных конституционных споров и скандалов3. Для части избирателей поддержка популистов стала способом показать «красную карточку» всему политическому истеблишменту. Однако база Reform UK не ограничивается аполитичным протестом, а представляет собой устойчивую идеологическую коалицию. В нее вошли радикальные юнионисты, считающие позицию Консервативной партии недостаточно жесткой, и социальные консерваторы, отвергающие прогрессивную повестку SNP (в частности, гендерную реформу) и политику Net Zero, которую они воспринимают как прямую угрозу экономике нефтегазового сектора.

Возвращение Д. Трампа в Белый дом в 2025 г. создало для SNP острую дилемму, в которой экономические императивы вошли в конфликт с идеологическими установками партии. Риск введения США универсальных тарифов поставил под удар индустрию виски – ключевой экспортный актив стагнирующей шотландской экономики. В попытке защитить национальные интересы Дж. Суинни совершил визит в Вашингтон, де-факто действуя в логике внешней политики независимого государства4. В переговорах он использовал аргумент о трансатлантической взаимозависимости

(связь с производителями бурбона), стремясь добиться «специального исключения» для Шотландии. Однако этот прагматизм спровоцировал ценностный раскол в Холируде: Партия зеленых жестко осудила попытку «нормализации» Д. Трампа. Это вынудило Дж. Суинни проводить сложную линию: демонстрировать дипломатическое уважение к администрации США ради сохранения рабочих мест, одновременно жестко критикуя идеологию правого популизма внутри Британии, чтобы удержать прогрессивный электорат. Стратеги SNP используют «фактор Трампа» для обновления аргументации, утверждая, что постбрекзитная Британия не способна защитить регион от американского протекционизма, тогда как членство в ЕС обеспечило бы независимой Шотландии защиту Единого рынка. Этот нарратив призван актуализировать популярную проевропейскую повестку. Однако аргумент уязвим: в условиях глобальной турбулентности экономическая зависимость от Англии (куда направляется 60 % экспорта) может перевесить гипотетические выгоды от ЕС, так как избиратели опасаются возникновения торговых барьеров на границе с Великобританией.

К концу 2025 г. стратегия Дж. Суинни оформилась в трехстороннюю модель. Первое направление – экономическая компетентность: решение проблем NHS и стоимости жизни призвано вернуть электорат, дрейфующий к лейбористам. Второе – идеологическая мобилизация, использующая угрозу правого популизма (Reform UK и фактор Трампа) для консолидации прогрессивных сил вокруг SNP. Третье – конституционная ясность: выборы 2026 г. позиционируются как плебисцит, где победа партии будет трактоваться как прямой мандат на референдум.

Заключение . Таким образом, пример SNP демонстрирует, что электоральный успех региональной партии зависит от сложной конфигурации факторов, которые динамичны во времени. Во-первых, это наличие благоприятной институциональной среды, которую партия эффективно использует на этапе подъема, но которая может стать ограничением на этапе зрелости (блокировка референдума). Во-вторых, это способность трансформировать архаичный этнический национализм в современный гражданский проект, что обеспечило SNP широкую базу поддержки, но потребовало сложных компромиссов (коалиция с «зелеными»), отпугнувших часть консервативного электората. В-третьих, это профессионализация партийной организации и харизматичное лидерство. Как показал опыт 2023–2025 гг., чрезмерная зависимость от личности лидера и централизация власти могут стать фатальными при смене руководства. Успех SNP подтверждает выводы теории конкуренции: модернизация и глобализация создают условия для регионализма, но удержание гегемонии требует постоянной адаптации стратегии. Партия, сумевшая стать «универсальной» (catch-all party) для Шотландии, к середине 2020-х гг. столкнулась с необходимостью переизобретения своей миссии в условиях, когда старые лозунги перестали работать, а доверие избирателей было подорвано.