К вопросу о параллельном институциональном строительстве Китая в условиях трансформации международного политико-экономического порядка

Сюй Хао

Журнал: Общество: политика, экономика, право @society-pel

Рубрика: Политика

Статья в выпуске: 9, 2026 года.

Бесплатный доступ

В статье рассматривается вопрос о характере трансформации международного политико-экономического порядка на фоне роста экономического веса Китая и расширения институтов, в создании или продвижении которых он играет ключевую роль, – Азиатского банка инфраструктурных инвестиций, Регионального всеобъемлющего экономического партнерства, обновленного БРИКС, а также системы трансграничных расчетов в юанях CIPS. На основе сопоставления теоретических моделей мирового порядка (либерально-институционалистской, реалистской, китайской школы морального реализма) и статистических данных Международного валютного фонда, Азиатского банка инфраструктурных инвестиций, БРИКС, RCEP и SWIFT за период 2001–2024 гг. показано, что институциональная и валютная экспансия Китая носят преимущественно параллельный, а не замещающий характер по отношению к бреттон-вудской архитектуре. Сделан вывод, что на рассматриваемом этапе наблюдаемую динамику точнее характеризовать как параллельное институциональное строительство: новые механизмы дополняют существующие институты, но не заменяют их базовые правила.

международный политико-экономический порядок \ параллельное институциональное строительство \ роль Китая \ глобальное управление \ институциональная конкуренция \ многополярность

Короткий адрес: https://sciup.org/149152237

IDS: 149152237   |   УДК: 327:339.9(510)   |   DOI: 10.24158/pep.2026.9.5

On China’s Parallel Institutional Building amid the Transformation of the International Political-Economic Order

The article examines the issue on the character of the transformation of the international political-economic order against the background of China’s economic weight growing and the institutions expansion, in which creation and promoting it plays a key role – the Asian Infrastructure Investment Bank, the Regional Comprehensive Economic Partnership, the enlarged BRICS, and the cross-border yuan settlement system CIPS. Drawing on the comparison of theoretical models of world order (liberal institutionalist, realist, and the Chinese school of moral realism), and statistical data from the Interational Monetary Fund, Asian Infrastructure Investment Bank, BRICS, RCEP, and SWIFT for the period 2001–2024, the author shows that China’s institutional and currency expansion is predominantly parallel rather than substitutive nature with respect to the Bretton Woods architecture. The work concludes that at the present stage, the observed dynamics are more accurately described as a parallel institutional building: new mechanisms complement the existing institutions but do not replace their basic rules.

Текст научной статьи К вопросу о параллельном институциональном строительстве Китая в условиях трансформации международного политико-экономического порядка

курсов – строились вокруг этого факта, а не вопреки ему. Порядок, который принято называть либеральным международным, с самого начала совмещал универсалистскую риторику с довольно конкретной географией власти. Это несовпадение вербализованных намерений и распределения силы не было проблемой, пока разрыв между ними оставался большим. Ею оно стало тогда, когда разрыв начал сокращаться. Экономический подъем Китая – самый заметный, но не единственный пример такого сокращения.

К этому основному сюжету развития событий добавляются новые институты и валютные механизмы последнего десятилетия: Азиатский банк инфраструктурных инвестиций, Региональное всеобъемлющее экономическое партнерство, расширение БРИКС, платежная система CIPS для расчетов в юанях. В подобных условиях проблемный исследовательский вопрос, реконструирует ли Китай международный порядок, формулирует спорную гипотезу. Реконструкция предполагает намерение изменить архитектуру, а не просто занять в ней более значимое место. Отличить одно от другого по одним лишь количественным показателям невозможно, но именно с них приходится начинать, потому что качественная интерпретация фактов в противном случае превращается в проекцию собственных ожиданий на чужую политику.

Дж. Айкенберри, один из главных теоретиков либерального порядка, кризис послевоенной системы связывал прежде всего с внутризападной эрозией – подъемом популизма, протекционизма, разочарованием стран в собственных элитах, а не с прямым вызовом со стороны незападных ревизионистских держав, которого ожидали десятилетиями (Ikenberry, 2018). Если его наблюдение верно хотя бы отчасти, то утверждение «реконструкция порядка Китаем» ведет к переоценке внешнего фактора и недооценке внутреннего.

А. Ачарья предлагает другую метафору – не замену одного гегемона другим, а «мультиплексный» мир, в котором ни одна держава, включая Китай, не получает того рода структурирующей роли, какую в свое время имели США (Acharya, 2014).

Обе позиции демонстрируют сходное отношение к понятию «реконструкция», но по разным причинам, и это необходимо учитывать при анализе мировой ситуации.

Целью настоящей статьи является сопоставление теоретических моделей трансформации международного порядка с эмпирическими показателями институциональной и экономической экспансии Китая за период 2001–2024 гг., чтобы оценить, в какой мере понятие «реконструкция» соответствует наблюдаемой динамике, а в какой – требует уточнения или замены менее нагруженным термином.

Материалы и методы . Материал исследования образуют две группы источников. Первая – теоретические работы по трансформации международного порядка: либерально-институционалистская диагностика Дж. Айкенберри (Ikenberry, 2018), концепция «мультиплексного мира» А. Ачарьи (Acharya, 2014), тезис Д. Шамбо о Китае как «частичной державе», чье глобальное присутствие шире, чем глубина его влияния (Shambaugh, 2013), и теория морального реализма Янь Сюэтуна, представляющая китайский взгляд на условия, при которых восходящая держава замещает доминирующую (Yan, 2019), вместе с рецензиями на эту работу, фиксирующими расхождение в ее прочтении (Kanin, 2023). Вторая группа – статистические и институциональные данные: показатели доли Китая в мировом валовом внутреннем продукте (ВВП) по паритету покупательной способности1, динамика членства Азиатского банка инфраструктурных инвестиций (АБИИ)2, дата вступления в силу и охват Регионального всеобъемлющего экономического партнерства (RCEP) (Акимов, 2025), состав и совокупная доля БРИКС до (Яковлев, 2023) и после расширения 2024 г. (Леонова, 2024), обзор российских экспертных оценок пределов расширения объединения (Рогожина, 2025; Семенова, 2024; Хаткевич, 2025), а также данные о доле юаня в трансграничных платежах по системе SWIFT как отдельном индикаторе валютной, а не только торгово-институциональной экспансии3.

Метод работы – сопоставление двух рядов: теоретического, где каждая модель предлагает свой критерий разграничения реформы от реконструкции, и эмпирического, где прослеживается институциональная, экономическая и валютная динамика 2001–2024 гг., от вступления Китая во Всемирную торговую организацию (ВТО) до расширения БРИКС, роста Азиатского банка инфраструктурных инвестиций (АБИИ) и оборота платежной системы CIPS. Ограничение метода следует обозначить сразу: количественные показатели членства, доли внутреннего валового продукта (ВВП) и объема расчетов фиксируют факт институционального и валютного роста, но не раскрывают напрямую политическую интенцию, стоящую за ним, – вопрос об интенции остается предметом теоретической интерпретации, а не прямого измерения.

Результаты . Институциональная динамика последних двух десятилетий действительно впечатляет по абсолютным цифрам (таблица 1).

Таблица 1 . Институциональная и экономическая динамика, 2001–2024 гг.1

Table 1 . Institutional and Economic Dynamics, 2001–2024

Год

Показатель

Значение

Контекст

2001

Вступление Китая в ВТО

143-й член

Начальная точка отсчета

2001

Доля Китая в мировом ВВП (ППС)

~7–8 %

До ускоренного роста

2015

Учреждение АБИИ

57 стран-основателей

Параллельно Всемирному банку

2020

Подписание RCEP

15 стран, ~30 % мирового ВВП

Не заменяет ВТО

2022

Вступление RCEP в силу

1 января

Крупнейшая зона свободной торговли (ЗСТ) в мире

2024

Расширение БРИКС

5 → 9 стран

Египет, Иран, Объединенные Арабские Эмираты (ОАЭ), Эфиопия

2024

Членство АБИИ

110 стран2

Рост со стартового 57 места

2024

Доля Китая в мировом ВВП (ППС)

~19 %

Крупнейшая доля в мире

2024

Доля юаня в платежах SWIFT

~3,9 % (4 место)

Доллар – около 50 %

Из таблицы 1 видно, что рост не был равномерным: скачок доли Китая в мировом ВВП пришелся на 2001–2015 гг., тогда как институциональное строительство сконцентрировалось во второй половине этого периода. АБИИ был учрежден в 2015 г. 57 странами-основателями и к концу 2024 г. включал уже 110 членов – рост почти вдвое за девять лет, но при этом банк остался институтом финансирования инфраструктуры, действующим параллельно Всемирному банку и Азиатскому банку развития, а не вместо них: согласно собственной отчетности АБИИ, значительная часть его проектов софинансируется совместно с этими же институтами, что само по себе говорит о встроенности нового банка в прежнюю архитектуру развития, а не о его противопоставлении ей.

RCEP демонстрирует ту же логику дополнения, а не замещения. Соглашение объединило 15 стран с совокупным весом около 30 % мирового ВВП и населения, вступило в силу 1 января 2022 г. и стало крупнейшей зоной свободной торговли в мире по этому показателю, но оно не создает альтернативных ВТО норм происхождения товара или разрешения споров в глобальном масштабе, а действует поверх уже существующих двусторонних соглашений АСЕАН, упрощая их, а не отменяя многостороннюю систему.

БРИКС – случай более сложный, потому что здесь институциональная неопределенность выражена сильнее прочих. Исходная пятерка представляла 35,7 % мирового ВВП и свыше 40 % населения планеты (Семенова, 2024). Расширение 2024 г. добавило Египет, Эфиопию, Иран и ОАЭ, доведя число подтвержденных участников до девяти; Саудовская Аравия была приглашена, но пока официально не подтвердила членство. Количественный рост состава при этом не сопровождался сопоставимым институциональным оформлением: у объединения по-прежнему нет постоянного секретариата сопоставимого с ВТО или МВФ масштаба, а решение о темпах и критериях дальнейшего расширения было отложено на неопределенный срок.

Четвертый показатель динамики – не институциональный, а валютный – касается интернационализации юаня как инструмента расчетов, альтернативного долларовой инфраструктуре. Китайская трансграничная межбанковская платежная система CIPS, запущенная Народным банком Китая в 2015 г., к 2024 г. обработала 8,22 млн транзакций на сумму 175,49 трлн юаней, увеличив оборот на 42,6 % (Фань Иньбинь, 2025). Показатель впечатляет темпом роста, но не абсолютным масштабом: доля юаня в глобальных платежах достигла к ноябрю 2024 г. лишь 3,89 %, что позволило ему обойти японскую иену и занять четвертое место, тогда как доллар сохранял долю на уровне около половины всех расчетов3. Разрыв между темпом роста и абсолютной долей здесь тот же, что и в институциональной динамике АБИИ и RCEP: система растет быстро относительно собственной базы, но остается на порядок меньше системы, которую должна была заменить.

Обсуждение . Четыре теоретические рамки предлагают разные объяснения одной и той же институциональной картины, и ни одна не описывает ее исчерпывающе.

Тезис Д. Шамбо о «частичной державе» хорошо «ложится» на разрыв между ростом членства АБИИ и его фактическим влиянием на глобальные правила финансирования развития: банк расширяется количественно, но заимствует стандарты у старших институтов, а не навязывает собственные (Shambaugh, 2013). Эта асимметрия между широтой присутствия и глубиной влияния – формула самого Д. Шамбо – применима и к RCEP, и отчасти к БРИКС: масштаб участия растет быстрее, чем способность объединения формулировать собственные, отличные от существующих, правила игры. Данные по юаню в системе SWIFT укладываются в ту же формулу едва ли не нагляднее прочих: рост оборота CIPS на 42,6 % за год выглядит внушительно до тех пор, пока его не сопоставляют с абсолютной долей юаня в глобальных платежах, которая после десятилетия целенаправленной интернационализации все еще уступает доллару почти в 13 раз1. «Частичность» власти здесь измеряется не метафорически, а буквально – в процентных пунктах.

Позиция Дж. Айкенберри добавляет к этой картине важное уточнение: если кризис либерального порядка вызван прежде всего внутризападной динамикой, то институциональная активность Китая – скорее использование открывшегося вакуума, чем его целенаправленное создание (Ikenberry, 2018). Различие существенно для интерпретации самого термина «реконструкция»: использовать существующий кризис не то же самое, что его спровоцировать.

Янь Сюэтун предлагает рамку, которая на первый взгляд ближе всего к идее реконструкции: его теория морального реализма утверждает, что восходящая держава замещает доминирующую именно через качество политического лидерства, а не через одну лишь экономическую массу (Yan Xuetong, 2019). Но и это не равно намерению разрушить существующий порядок – в логике исследователя замещение происходит через демонстрацию более состоятельного лидерства внутри уже сложившейся системы международных отношений, а не через слом ее институциональной структуры. Рецензенты книги расходятся именно в этом пункте: Д. Канин расценивает моральный реализм Яня Сюэтуна как продуманный и не вполне безобидный план того, как восходящий Китай намерен превзойти западный порядок, а не просто ужиться с ним2, тогда как более другие исследователи в западной академической периодике (Menon, 2020; Pu, 2019; Rajagopalan, 2019) трактуют ту же теорию скорее как описательную модель без встроенного конфронтационного вывода. Сам текст, по крайней мере в опубликованном виде, допускает оба прочтения, и это, вероятно, не редакторская недоработка, а свойство теории, которая сознательно оставляет вопрос о конечной цели лидерства открытым.

«Мультиплекс» Э. Ачарьи переводит спор в иную плоскость: если ни США, ни Китай, ни какая-либо другая держава не способны в одиночку задавать структуру всего порядка, то сама постановка вопроса «кто реконструирует порядок» может быть некорректной – речь идет не о смене «архитектора», а о размывании самой позиции единственного архитектора (Acharya, 2014). Российская экспертная оценка БРИКС+, о которой пишет М.С. Семенова, косвенно подтверждает эту логику на конкретном материале: расширение объединения ставит перед его участниками задачи институциональной консолидации, с которыми БРИКС+ пока справляется медленнее, чем растет список желающих вступить в организацию, а значит, само объединение оказывается ареной множественности, а не единым центром альтернативного порядка (Семенова, 2024).

Собранные вместе, эти позиции не складываются в согласованный ответ, и это, вероятно, не недостаток анализа, а свойство самого предмета. Институциональные данные фиксируют быстрый количественный рост присутствия Китая в глобальном управлении; они же показывают, что этот рост пока принимает форму параллельных и дополняющих структур, а не открытого вызова существующим. Совокупность этих наблюдений позволяет квалифицировать рассматриваемую динамику прежде всего как параллельное институциональное строительство: новые механизмы дополняют действующие институты, не отменяя их базовых правил.

Заключение . Институциональная и экономическая динамика 2001–2024 гг. свидетельствует прежде всего о параллельном институциональном строительстве Китая и не подтверждает замещения базовых институтов международного политико-экономического порядка. Рост доли Поднебесной в мировом ВВП с 7 до 19 %, расширение АБИИ почти вдвое за девять лет, вступление в силу RCEP, увеличение количественного состава БРИКС и рост оборота CIPS – все это реальные и значительные сдвиги, но каждый из них по отдельности воспроизводится скорее в логике параллельного институционального строительства, чем прямого замещения существующих структур. Показательно, что даже там, где рост выглядит наиболее впечатляющим в относительных величинах – оборот CIPS вырос почти на 43 % за один год, – абсолютная доля юаня в мировых расчетах остается на порядок меньше доли доллара.

Продуктивнее, по-видимому, отказаться от бинарного выбора между «реформой» и «реконструкцией» и рассматривать наблюдаемый процесс как накопление параллельной институциональной инфраструктуры, отношения которой с изначальной бреттон-вудской архитектурой остаются не до конца определенными, причем, что важно, даже для самих участников этого процесса, включая китайскую сторону. Применительно к 2001–2024 гг. имеющиеся данные позволяют говорить о параллельном институциональном строительстве, а не о завершенной реконструкции международного порядка.

Ограничение исследования состоит в том, что оно опирается на агрегированные институциональные показатели, на англо- и русскоязычную теоретическую литературу, оставляя за рамками анализа значительный массив китайских источников, где дискуссия о характере «нового типа международных отношений» ведется с иными акцентами. Для дальнейшей проверки сделанного нами вывода необходим более систематический анализ официальных китайских внешнеполитических документов и сопоставление их риторики с фактическим институциональным материалом.