К вопросу о времени бытования и функции редкой разновидности каменных наверший булав бронзового века

Вооружение – одна из наиболее динамично развивающихся отраслей культуры, в том числе и для традиционных обществ. Причины такой динамики, как и легкости заимствования достижений, лежат на поверхности, конечно, при сопоставимых (но не обязательно идентичных) технологическом и социальном уровнях взаимодействующих сторон. Вместе с тем, уже в эпоху бронзы для ряда обществ Северной Евразии уверенно диагностируется социальная неоднородность, которая проявляется и в сфере военного дела. Следует думать, что ряд категорий вооружения и военной техники использовался меньшинством потенциальных воинов даже в случаях безгосударственных социумов2. Это связано с высокой ценностью некоторых образцов, а также необходимостью формирования специальных навыков их применения. В результате появляется комплекс специализированного вооружения, который во многих случаях обретает черты атрибутов статуса. Таким образом возникает дополнительный (наряду с прагматическим) мотив заимствований.

Булава практически единодушно признается знаком высокого социального статуса начиная с очень раннего периода ( Цимиданов , 2004 и др.), хотя часто оговаривается условность включения этой категорий в состав вооружения

( Говедарица , 2009. С. 419, 426 и др.). Следует отметить также, что некоторые авторы не соотносят эту категорию находок с воинским статусом погребенных ( Зданович , 1997; Цимиданов , 2004. С. 71).

Ареал этой категории находок весьма обширен, а их типология дробна, в том числе и за счет длительного бытования традиции. Несмотря на эти обстоятельства, есть повод обратиться к яркой, хотя и представленной единичными экземплярами, разновидности, тем более что часть находок имеет достоверный культурный и хронологический контекст. Речь идет о шестиконечных каменных артефактах без втулки, первоначально интерпретированных как заготовки навер-ший ( Сальников , 1967. С. 71). Эта версия была поддержана другими исследователями ( Бахшиев , 2007. С. 159) и даже получила внешне наглядное подкрепление в виде находки на поселении Тюбяк ( Обыденнов и др. , 2001. Рис. 23, 1 ), к которой мы вернемся ниже. Однако имеются и контраргументы, опровергающие эту версию. Рамки статьи заставляют ограничиться только некоторыми аспектами темы, а именно хронологией и функциональной принадлежностью находок.

На сегодняшний день на территории Урала и Поволжья известны три комплекса: поселение Лбище ( Васильев , 2003), Мало-Кизильское селище ( Сальников , 1967. Рис. 5, 11 ), могильник Каменный Амбар-5 ( Епимахов , 2005. Илл. 30, 8 ). Этот краткий список может быть пополнен упомянутой выше находкой с поселения Тюбяк ( Обыденнов и др. , 2001. Рис. 23, 1 ). Однако есть разница между последней и прочими изделиями (следы сверления втулки в основании одного из выступов и размеры). Впрочем, остальные артефакты также не вполне идентичны по степени округлости выступов. Ни в одном из случаев достоверных следов использования нет.

Поселение Лбище расположено на правом берегу р. Волги, на высоте 30–35 м от уровня воды, близ одноименного поселка. Данная территория является зоной южной лесостепи. Раскоп в 420 м² дал коллекцию фрагментов не менее чем 50 сосудов ( Васильев, Кузнецов , 2000. С. 66–71). Особо следует подчеркнуть, что памятник однослойный. Коллекция каменных изделий сравнительно невелика и включает каменные грузила, песты, наконечник стрелы, пряслице и шестиконечное навершие (рис. 1, 3 ). Последнее представляет собой сложно профилированное, довольно крупное (87 × 85 мм) изделие с хорошо выделенными выступами цилиндрической и призматической формы, высота которых составляет 12–15 мм. Часть граней уплощенные, другие – округлые.

Мало-Кизильское селище располагается на северном берегу старицы р. Малый Кизил (правый приток Урала), в 1,5 км от устья, в современных границах п. Супряк (северная окраина территории г. Магнитогорска Челябинской обл.). Памятник локализуется в пограничной зоне современной степи и лесостепных предгорий восточного склона Урала. С высокой долей вероятности можно утверждать, что на момент гибели поселения в ходе военной катастрофы ( Черных , 1972) данный участок находился в зоне лесостепи или даже широколиственных лесов.

К.В. Сальников интерпретировал селище как памятник, «оставленный особой группой абашевских племен, подвергшихся сильному влиянию со стороны представителей других уральских племен» ( Сальников , 1967. С. 124, 125). Повторное обращение к этим материалам ( Епимахов , 2002) обнаружило ряд черт

Рис. 1. Шестиконечные навершия булав бронзового века из Волго-Уралья

1 – Мало-Кизильское селище; 2 – могильник Каменный Амбар 5; 3 – поселение Лбище сходства (прежде всего технология и, в меньшей степени, морфология керамики, а также другой инвентарь) с синташтинскими памятниками.

Артефакт выявлен в раскопе III (кв. II-6) и предположительно имеет отношение к котловану постройки. Изделие из мягкой породы (мрамор?) имеет максимальные размеры около 75 × 75 мм. Не вполне симметричная форма (один из выступов отличается большими диаметром и высотой), видимо, и стала причиной его первичной интерпретации как заготовки ( Сальников , 1967. С. 71). Хорошо профилированные выступы с округлыми или слегка уплощенными завершениями существенно варьируют в диаметре основания (от 27 до 40 мм).

Могильник Каменный Амбар-5 располагался на правом берегу р. Карагай-лы-Аят (Тобольский бассейн), в 9 км к востоку от с. Варшавка (Карталинский р-н Челябинской обл.). Три исследованных кургана (Епимахов, 2005) содержали 35 могил и 97 погребенных практически всех возрастных групп. Навершие выявлено в коллективной могильной яме 8 кургана 2, где единовременно были захоронены четверо (мужчина 22–26 лет в позе объятий с индивидом 8 ± 2 лет, а также двое детей 5 ± 2 и 6 ± 3 лет). Захоронение, судя по ряду черт, неординарное, хотя и локализовалось на периферии курганного пространства. Достаточно упомянуть, что оно содержало имитацию установки колесницы (Епимахов, Чечушков, 2006), две пары роговых псалиев, массивные металлические изделия и пр. Комплекс обеспечен радиокарбонной датой3 (Hanks, Epimakhov, Renfrew, 2007) – 1950–1780 (1980–1770)4 гг. до н. э.

Находка была сделана заполнении небольшой ямки, выкопанной в дне могилы, близ головной части парного захоронения. Ямка напоминала след установки столба, в придонной ее части в небольшом количестве обнаружен древесный тлен, общая глубина 25 см. Традиция использования столбовых конструкций не слишком часто, но встречается в синташтинской погребальной практике, в том числе в захоронениях со следами колесниц ( Генинг, Зданович, Генинг , 1992. С. 156, 180, 202, 210; Епимахов , 1996 и др.). Особо следует подчеркнуть уникальное сочетание в пределах одного комплекса каменных наверший шестиконечной и округлой формы. Второе изделие, несмотря на привычную форму и наличие отверстия для насаживания на древко, также выбивается из общего ряда, поскольку оно выполнено из привозного материала (вулканическая порода с вариолитовой структурой) ( Левит , 2005. С. 175) и имеет очень выразительную цветовую гамму: мезократовая зеленовато-темно-серая, пятнистая.

Интересующий нас артефакт изготовлен из темно-серого известняка, покрытого тонким слоем белой каолиновой глины. Максимальные размеры изделия 82 × 77 мм. Как и в случае с малокизильским навершием, один из выступов имеет больший диаметр (около 40 мм против 32–34 мм) и его окончание (как и противолежащего) уплощено. Остальным выступам придана более округлая форма.

Крестовидные булавы с втулкой хорошо известны специалистам ( Килейни-ков , 2004; Калиева, Логвин , 2009. Рис. 15, 3 и др.). Местное производство этих изделий подтверждено также находкой на поселении Устье I (Южное Зауралье), где выявлены синташтинский и перекрывающий его петровский слои ( Виноградов , 2011). В этом ряду находка на поселении Тюбяк (лесостепное Приуралье) занимает промежуточное положение между анализируемыми шестиконечными артефактами и полноценными крестовидными булавами.

Эта находка сделана при разборке культурного слоя, где зафиксирована аба-шевская и срубная керамика. С некоторой долей условности можно соотнести навершие с абашевской фазой функционирования памятника. Для данного участка имеется единственная радиоуглеродная дата ( Hanks, Epimakhov, Renfrew , 2007. Fig. 3) – 1880–1690 (1880–1680) гг. до н. э. К сожалению, контекст находки кости свиньи, использованной для анализа, не исключает раннесрубной атрибуции.

Таким образом, с точки зрения культурной атрибуции, находки относятся к вольско-лбищенским, абашевским и синташтинским памятникам. В этой связи синхронность артефактов может быть поставлена под сомнение. К тому же, нельзя исключить и длительное использование (или переиспользование) этой редкой категории находок. Тем не менее, с высокой степенью вероятности можно утверждать, что артефакты связаны с периодом, близким к началу позднего бронзового века. Наиболее ранними в этом списке являются вольско-лбищен-ские древности.

Они имеют некоторые аргументы в обоснование относительной хронологии ( Ткачев , 2007), но радиоуглеродные датировки, увы, отсутствуют. Их датировка опирается на единичные стратиграфические наблюдения ( Богданов , 2004; Малов, Сергеева, Ким , 2007; Кузнецов , 2007; Ткачев , 2007) и типологические аргументы, т. е. суждения о степени сходства с культурами, обладающими более надежными основаниями для датирования. При этом керамический комплекс легко опознается в составе разных коллекций. Он отличается как от стратиграфически предшествующего энеолитического, так и от перекрывающего срубного. На основании сходства орнаментальных мотивов предполагается «катакомбно-полтавкинское» влияние или синхронизация с полтавкинскими древностями⁵. Впрочем, по отдельным чертам диагностируется и сходство с абашевскими традициями ( Васильев, Кузнецов , 2000. С. 67–69).

В целом, по согласованному мнению специалистов, верхняя граница бытования вольско-лбищенских традиций близка к началу позднего бронзового века. Уточнение этого предположения касается отнесения рассматриваемой группы к посткатакомбному кругу, в пользу чего также есть отдельные аргументы – синхронизация с криволукскими материалами ( Мимоход , 2009). В калиброванных значениях П.Ф. Кузнецов (2007) определяет рамки существования типа XXV–XX вв. до н. э.⁶, с учетом поправки Р.А. Мимохода этот интервал может быть близок к 2300–1700 гг. до н. э. (Кривая Лука) или 2130– 1690 гг. до н. э. (Лола, II этап) ( Мимоход , 2011. Рис. 4; 9)⁷. На мой взгляд, наиболее реалистичным выглядит период последней трети III тыс. до н. э.

Как минимум два навершия связаны с абашевско-синташтинским кругом памятников, имеющих черты сходства (родства) и близкую хронологию ( Епима-хов , 2007; Черных , 2007. С. 85; Епимахов, Чуев , 2011; и др.). В целом датировки близки к концу III – первым векам II тыс. до н. э. (в системе калиброванных радиокарбонных дат). Для алакульско-срубного периода (ПБВ II) этот тип изделий нам не известен.

Наиболее неожиданные аналогии обнаруживаются среди так называемых «резных каменных шаров» Шотландии и Ирландии ( Marshall , 1976/1977), которых насчитывается более четырех сотен. Правда, из этого числа лишь один подтип (4a – с шестью хорошо профилированными выступами, без гравировки) соответствует волго-уральским находкам бронзового века, однако и он весьма представителен ( Marshall , 1976/1977; 1983). Поскольку большинство артефактов найдено вне археологического контекста, датировка их довольно широка: поздний неолит – бронзовый век, т. е. обозначенный для восточноевропейских примеров интервал в целом укладывается в обозначенные рамки.

Вопрос об использовании этих сложно профилированных изделий остается открытым как в части единичных волго-уральских, так и в отношении многочисленных шотландских артефактов. Как понятно из вышеизложенного, контекст находок не многое дает для интерпретации, хотя шотландская серия в некоторых случаях явно связана с церемониальными и погребальными структурами ( MacGregor , 1999. P. 259). По этому поводу выдвинуто множество версий, которые можно условно разделить на две группы: утилитарно-функциональную (оружие, болас, гири, атрибуты игры) ( Marshall , 1976/1977. P. 63 etc.) и социально-символическую (посредник между миром живых и предков (богов), знак статуса и пр.) ( MacGregor , 1999. P. 263).

Конечно, строгие аргументы для каждой из интерпретаций вряд ли удастся выдвинуть, поэтому попробуем отсеять заведомо нереальные. Во-первых, одна из волго-уральских находок точно является завершенным изделием, и предположение о «заготовке» представляется несостоятельным. Использование этих каменных артефактов в качестве детали оружия (болас, кистень, булава) также кажется маловероятным ввиду трудностей закрепления на древке или ремне (веревке). К тому же, необходимость столь вычурной формы для столь простой цели, по меньшей мере, не очевидна. Судя по находке в могильнике Каменный Амбар-5, изделие вообще не предназначалось для нанесения ударов. С точки зрения сенсорной идентификации ( MacGregor , 1999), артефакты явно были ориентированы на визуальное восприятие и тактильные ощущения. Таким образом, наиболее аргументированной остается «социально-символическая», знаковая версия, т. е. изделие не должно интерпретироваться в качестве навершия булавы, даже с оговоркой о символическом характере этого типа оружия.