Культурная и публичная дипломатия: концептуализация понятий

Актуализация культурной дипломатии, трактуемой как международное сотрудничество в сфере культуры, сегодня обусловлена несколькими факторами.

Во-первых, наблюдается кризис силовых моделей, ответом на который должен стать поиск новых средств и языков влияния. Система международных отношений за последние несколько лет претерпела значительную трансформацию, вследствие чего произошел рост конфронтации и усиление военной составляющей. Однако, несмотря на эту тенденцию, по-прежнему очевидно, что использование лишь силовых способов воздействия не всегда ведет к решению международных проблем. Поэтому происходит поиск новых стратегий влияния на политические процессы и пересмотр уже традиционных методов дипломатии. С одной стороны, силовая дипломатия не учитывает логику исторического развития, культурные и конфессиональные особенности партнера. С другой стороны, есть ряд стран, не обладающих мощными экономическими ресурсами и военно-политическим потенциалом, для них культурная дипломатия выступает, пожалуй, единственным инструментом формирования позитивного имиджа и узнаваемого образа в мировом символическом пространстве.

Во-вторых, следует говорить о тотальности культурализации как одной из тенденций в жизни современного общества. Культура никогда не была автономной сферой, что особенно проявляется на современном этапе. Сегодня она превратилась в универсальный код, пронизывающий те сферы, развитие которых в предшествующие периоды было обусловлено иными факторами. Следствием этого стало проникновение культурных значений и смыслов в экономику, политику и повседневную практику. Проявлением культурализации выступает брендинг, благодаря которому товар предстает уже не просто продуктом, имеющим конкретный функционал, а наделяется культурным значением, конструирующим особое пространство и отражающим образ жизни владельца. В области политики культурализация проявляется в использовании нарративов, комплекса символов и ритуалов, вследствие чего формируется как национальная идентичность, так и образ, транслируемый государством на международной арене. В контексте сказанного культурную дипломатию необходимо рассматривать не дополнением к сфере политики, а ее фундаментальной основой, поскольку работа здесь ведется со смыслообразующими источниками.

В-третьих, происходит цифровизация и трансформация культурного пространства. Развитие информационно-цифровых технологий, благодаря которым «наша планета стала единой целостностью, полностью доступной человеку, стала “меньше”» [1, с. 141], кардинально изменило условия международного сотрудничества. В виду этого актуализируются вопросы, связанные с глобализацией культур и формированием доминирующей культуры (или наоборот – ее отсутствием), соотношением глобального и локального, в рамках которого складывается представление, что всякое локальное априори не изолировано, а взаимосвязано с другими локусами и происходящими там процессами. В результате нивелирования границ возникает гибридное культурное пространство, где традиционные идентичности сосуществуют с транскультурными потоками. Сложившаяся ситуация актуализирует проблему сохранения культурного суверенитета и построения диалога, что и выступает главной задачей культурной дипломатии.

Таким образом, произошедшие изменения во всех сферах жизнедеятельности человека (политической, научной, творческой и пр.) требуют пересмотра не только дипломатии как феномена и уже сложившихся методов и способов ее изучения, но и концептуального аппарата в целом, уточнения смыслового содержания таких ключевых понятий, как «публичная дипломатия» и «культурная дипломатия», переосмысления международных отношений через призму культуры.

История демонстрирует массу примеров культурного обмена, начиная с древнейших времен (достаточно вспомнить, что одна и та же первобытная стоянка с небольшой разницей во времени становилась местом пребывания и неандертальца, и homo sapiens). На ранних стадиях развития человечества культурное общение между различными группами (племя, род и пр.) происходило стихийно, под влиянием комплекса различных нужд и потребностей. Оно не всегда было осмысленным, а иногда его результатом становилась насильственная ассимиляция (в частности, рабство, военные столкновения и миграционные процессы). Но даже эти, казалось бы, негативные факторы сыграли важную роль в становлении межкультурного взаимодействия. Однако осмысление культурного обмена как инструмента целенаправленной политики происходит лишь в Новое и Новейшее время.

В современном мире внешняя культурная политика является неотъемлемым элементом дипломатических отношений. Частью научного дискурса стали и соотносящиеся с внешней культурной политикой понятия «культурная дипломатия» и «мягкая сила», «межкультурные коммуникации», «международное гуманитарное сотрудничество». В ряде работ они выступают синонимами, другие исследователи стремятся к их разграничению. Отчасти это можно объяснить размытостью и поливариантностью термина «культура», содержание которого получило значительное расширение в последние десятилетия за счет влияния проблематики, связанной с информационно-цифровыми технологиями. Возникновение перечисленных понятий в последние десятилетия следует рассматривать в русле тенденции, связанной с активным вовлечением сферы культуры в международные отношения.

Появление новых терминов в той или иной сфере стоит учитывать как свидетельство произошедшего в ней сдвига. Так, появившееся в обиходе в начале 1960-х гг. понятие «политическая культура» констатировало поворот к пониманию политики как явления, укорененного в культурных кодах и практиках, желание связать две сферы, акцентируя внимание на политической составляющей (во всех ее проявлениях). В 1980-е гг. этот термин начинают активно использовать историки, что приводит к сдвигу «от социальной истории культуры к культуральной истории социума» [2, с. 120].

В русле этого же процесса следует рассматривать и эволюцию дипломатических концепций. Поскольку политические представления в разные эпохи отличаются, смысловое пространство концепта «культурная дипломатия» не могло не трансформироваться. Политическая философия должна стремиться к тому, чтобы показать что-то уже известное с нового ракурса (то, что Ф.Р. Анкерсмит, в частности, называет «политическим прозрением» [3]). Это вполне сопоставимо с художественным прозрением, поскольку восхищение работами великих мастеров «заключается не в том, что они сообщают нам новые истины о деревьях, пейзажах или людях, а в том, что их картины так впечатляющи и предлагают настолько новое видение всех этих знакомых элементов нашего повседневного мира, что мы уже никогда не посмотрим на них прежним взглядом» [3, с. 31].

Описанный выше процесс самым непосредственным образом связан с рождением и становлением основных понятий в области международной дипломатии и сотрудничества, движение же выстраивалось от стихийного обмена в древности к концептуализации в ХХ веке.

Впервые словосочетание «публичная дипломатия» появилось в 1865 г. в одной из статей Times, но в тот момент оно сводилось лишь к требованию английских политиков к американскому президенту Ф. Пирсу проявлять к ним вежливость.

Спустя 6 лет оно было использовано в статье New York Times, посвященной дебатам в Конгрессе и приводящей высказывание представителя демократической партии Самюэля С. Кокса, призывающего к открытости и честности в сфере политики. Активное использование словосочетания приходится на годы Первой мировой войны, когда оно расширяет свое значение, включая комплекс различных дипломатических практик (от обнародования международных соглашений до публичных дебатов). О перемещении этого словосочетания с периферии политического пространства в центр свидетельствует и эссе «Пресса и публичная дипломатия» журналиста Ж. Роско Драммонда, опубликованное в 1928 г. в Christian Science Monitor, где он называет первую треть ХХ в. «эпохой публичной дипломатии» [4] и пишет об ответственности СМИ за непредвзятое и правдивое освещение международных событий.

Однако с середины ХХ в. в том, что связано с «публичной дипломатией», видят лишь элемент зрелищности, либо начинают использовать словосочетание в одном ряду с понятиями «пропаганда» и «психологическая война», что в итоге приводит к трансформации его смысла и приобретению негативной коннотации.

Но именно в этот момент происходит концептуализация данного понятия. Отчасти это было связано с желанием Информационного агентства США (USIA), чья основная цель состояла во внешнеполитической пропаганде, найти альтернативное, более благозвучное обозначение своей деятельности. Кроме того, USIA стремилось к созданию позитивных смыслов, поэтому видело необходимость взять под контроль сферу культуры, которую курировали различные отделы Государственного департамента. Эти цели и были отражены в появившемся в 1965 г. определении Э. Галлиона, дипломата и сотрудника Агентства. Он отмечает, что «публичная дипломатия… изучает влияние общественного мнения на формирование и реализацию внешней политики. Она охватывает аспекты международных отношений, выходящие за рамки традиционной дипломатии; формирование правительствами общественного мнения в других странах; взаимодействие частных групп и интересов в одной стране с интересами в другой стране; освещение международных событий и его влияние на политику; коммуникацию между теми, чья работа связана с коммуникацией, например дипломатами и иностранными корреспондентами; а также процесс межкультурной коммуникации» [4].

Анализ публикаций, где упоминается словосочетание «публичная дипломатия» или дается его трактовка, демонстрирует широкое его распространение преимущественно в США и Великобритании (особенно в 1990-е гг.). Но для нашего исследования важно, что в своем определении Э. Галлион рассматривает межкультурные коммуникации как один из элементов публичной дипломатии, которые требуется изучать.

На определенном этапе публичная дипломатия начала критиковаться за пропагандизм и инструментальность, и пришло понимание, что для сохранения долгосрочных взаимоотношений необходимо нечто большее, чем положительный образ страны за рубежом. Эта идея и привела к трансформации теории международных отношений, когда экономический фактор перестает быть основополагающим, а на смену ему приходит цивилизационный подход, выводящий на международное культурное сотрудничество.

Суммируя сказанное, можно констатировать, что суть публичной дипломатии, формирование которой происходило в рамках информационного противостояния, сводится к стратегии коммуникации (посредством различных инструментов: СМИ, информационные агентства, выступления политиков, цифровые платформы и пр.) и воздействию на общественное мнение зарубежных стран для достижения внешнеполитических целей, продвижению своего политического курса и системы ценностей. В публичной дипломатии культурологический аспект (наука и образование, проекты в сфере культуры и пр.) часто используется фрагментарно, всего лишь как инструмент для улучшения имиджа государства, как средство смягчения восприятия продвигаемых политических идей и производимых действий. То есть контексту публичной дипломатии присуща следующая субъектно-объектная логика: государство выступает субъектом, а объектом является зарубежное общество (аудитория). Кроме того, поскольку исторически публичная дипломатия была нацелена в том числе и на пропаганду, нередко она воспринималась негативно и трактовалась как манипулятивная практика.

Культурная же дипломатия представляет современно иную парадигму, включающую комплекс аспектов, форм и видов межкультурного взаимодействия. Главным отличием культурной дипломатии от публичной выступает не только нацеленность на решение политических вопросов, но и ее самоценность, что способствует установлению и развитию взаимопонимания между народами. К тому же, культурная дипломатия акцентирует внимание на обмене опытом и сотворчестве, создавая основу для установления диалога.

Введение термина «культурная дипломатия» связано с именем профессора Йельского университета Ф.Ч. Баргхорна, который в середине ХХ в., давая оценку деятельности советской дипломатии в 1920–30-е гг., определяет ее как «манипуляцию культурными материалами и кадрами в пропагандистских целях» [См.: 5]. Оставим в стороне идеологическую составляющую, присущую многим работам американского советолога, подчеркивающего пропагандистский характер советской дипломатии, и сосредоточимся на отдельных фактах ее истории, упомянутых Баргхорном. Действительно, в 1920–30-е гг. перед советским правительством стояла сложная задача по созданию положительного имиджа только возникшего государства на международной арене. Советская Россия нуждалась в индустриализации, требующей не только привлечения денежных ресурсов, но и технологий, и специалистов в инженерной сфере. В кризисные периоды, «когда предстоит выбор исторического пути, именно надрациональный культурный код нации определяет ее дальнейшее развитие. При подобной трактовке нации большую роль играют культура и религия. Именно они выступают смыслообразующими факторами, которые устанавливают межвременнýю и межпоколенную связь, удерживают нацию от распыления и обеспечивают ее самовыражение» [6, с. 227]. В связи с этим использование потенциала культуры в построении коммуникации с Западом следует объяснить сформированной еще в предшествующие столетия традицией. Советское правительство применяло разные формы межкультурного сотрудничества – от визитов западных деятелей культуры, целью которых было описание происходящих в СССР процессов (Г. Уэллс, Р. Роллан, Б. Шоу, А. Барбюс и др.), до попытки вернуть хотя бы часть эмигрировавшей в 1920-е гг. художественной интеллигенции (в частности, А. Толстого, М. Горького, В. Короленко и др.). Под «манипуляцией культурными материалами» Баргхорн имел в виду, с одной стороны, проявление чрезмерного гостеприимства со стороны советских представителей, когда деятеля культуры Запада окружали такой заботой, что ему было уже сложно написать негативный отзыв, с другой стороны, демонстрацию лишь позитивных и положительных достижений советского общества.

Хотя термин «культурная дипломатия» и использовался первое время для описания манипулятивных действий, позже западные исследователи оперировали им уже с положительной коннотацией, подразумевая любые кон- такты в сфере культуры для улучшения взаимоотношений между различными странами. Например, М. Каммингс определяет культурную дипломатию, как «обмен идеями, информацией, ценностями, традициями, верованиями и другими аспектами культуры, которые могут способствовать улучшению взаимопонимания» [7]. М. Дэвид-Фокс трактует ее как «систематическое включение культурной составляющей в отношения с иностранными государствами или формальное канализирование внимания и ресурсов в сферу культуры в рамках внешней политики» [8, с. 41].

Несмотря на появление термина лишь в ХХ в., связанная с ним деятельность велась с древнейших времен. Так, например, «История» Геродота, помимо макроисторического повествования о древних народах, выполняла и другую важную функцию: являлась своего рода священной историей, которая закрепляет раздел мира для варваров и греков – Азии и Европы соответственно. «Это была попытка не просто исторически описать значительную часть мира, но и закрепить в дискурсе нормативное отношение ко времени, пространству, идентичности, источникам и процедурам исторического знания» [9, с. 39]. Регулятором общественных отношений выступил и Ветхий Завет, где история сотворения мира трансформировалась в историю еврейского народа. В течение тысячелетий она служила ориентиром для летописания и историографии. С появлением же христианства, где национальность перестает быть важным компонентом, и на первый план выходит лишь следование его заповедям, желание стать частью сакральной истории охватило многие народы.

В дальнейшем многие политические деятели также указывали на положительные стороны культурного сотрудничества в области межгосударственного взаимодействия. Например, Т. Джефферсон, будучи послом США во Франции, писал, что благодаря искусству можно «улучшить вкус моих сооте- чественников, повысить их репутацию, добиться уважения к ним со стороны всего мира и заслужить их похвалу»1.

Концептуализация термина в отечественной науке связана с именем С.К. Романовского, на протяжении длительного времени работавшего в Государственном комитете СССР по культурным связям с зарубежными странами (в разные годы комитет носил разные названия, но его функционал фактически не менялся) и послом СССР в Норвегии, Бельгии и Испании. Его исследования интересны не только с точки зрения фактического материала – в них представлена практика дипломатических отношений Советского Союза в области культуры. Романовский подчеркивает важность работы в этом направлении, рассматривает межкультурное сотрудничество как значимый компонент для установления мирных взаимоотношений с другими государствами. Он отмечает, что «составной частью внешних сношений Советского Союза наряду с политическими и экономическими отношениями являются связи в области культуры. В понятие “культурные связи” включаются различные формы сотрудничества и обменов в области образования, науки, здравоохранения, искусства, литературы, спорта, печати, радио, телевидения и т. д. В поддержании и развитии культурных связей, осуществляемых на основе соглашений, разного рода программ и планов, принимают участие многочисленные государственные учреждения, общественные организации и отдельные лица» [10, с. 171]. Среди современных исследователей встречаются различные определения понятия. Так, у А.В. Голубева культурная дипломатия рассматривается как «использование государством для достижения политических, дипломатических, пропагандистских целей, существующих или специально уста- новленных культурных, общественных и научных связей» [11, с. 5].

На наш взгляд, культурную дипломатию следует трактовать как международное сотрудничество в сфере культуры, где основой стратегии долгосрочных отношений выступает межкультурный диалог. Ее главной целью видится стремление не к сиюминутному воздействию, а к построению устойчивых связей, базирующихся на взаимном узнавании. Главными акторами в этом процессе чаще всего бывают неправительственные организации, фонды и культурные институты, усилиями которых реализуются культурные проекты, обмены в сфере искусства (театральные и музыкальные гастроли, выставки и пр.), науки и образования (обмен студентами, совместная работа ученых и пр.). То есть культура здесь выступает самоценностью, основой и условием для формирования контекста диалога. В рамках культурной дипломатии следует говорить о субъект-субъект-ных отношениях между участниками. Она работает с культурными кодами и ценностно-смысловой системой, способствуя их сближению и обогащению.

Наряду с этим «культурную дипломатию» иногда рассматривают тождественной «внешней культурной политике». Думается, что терминологическое разведение (или уточнение) дефиниций возможно при сопоставлении целей этих явлений (публичной дипломатии, культурной дипломатии и внешней культурной политики) и моделей их реализации. Так, внешняя культурная политика подразумевает выработку стратегии в использовании культуры как инструмента воздействия, что предполагает ее концептуалицию (т. е. научную обоснованность) и содержание в ней прогностического компонента (как правило, стратегия закрепляется в официальных документах, в частности, регулирующих государственную внешнюю политику). Культурная дипломатия, безусловно, выступает частью внешней культурной политики, но она не является един- ственным ее компонентом. Более того, реализацией стратегии занимаются общественно-государственные институции, в функции которых входит организация международных связей в области культуры (например, Россотрудничество, Гете-институт, Французский институт).

Исходя из сказанного, культурную и публичную дипломатию следует рассматривать как разные аспекты (инструменты) внешней культурной политики, служащей для них стратегическим контекстом.

Иногда термин «культурная дипломатия» выступает синонимом дефиниции «публичная дипломатия». Однако это все-таки разнопорядковые явления (хотя и связанные между собой). Проанализировав цели и задачи, отношение к сфере культуры культурной и публичной дипломатии, становится очевидна их разница (о чем уже указано выше). Кроме того, культурная дипломатия предполагает диалог не только на государственном уровне (участие официальных органов полностью исключить невозможно), но в большей степени между негосударственными и частными структурами, институции которых способствуют продвижению культуры за пределы родной страны, благодаря чему и достигаются стратегические цели культурной дипломатии. Культурная дипломатия выполняет ряд функций, среди которых необходимо отметить проективную, ответственную за трансляцию и представление национальных культурных традиций и ценностей на международной арене, и рецептивную, направленную на освоение и глубокое постижение культурного наследия народов других стран.

Процедура узнавания культуры другого государства чрезвычайно важна, ибо в противном случае не будут найдены точки соприкосновения и влияния. И. Берлин отмечал, что «носители одной культуры могут, дав волю воображению, понять (entrare, как говорил Вико) ценности, идеалы, образ жизни людей другой культуры или другого общества, даже если те далеки от них во времени и пространстве» [2, с. 13].

Однако иногда государство вынуждено прибегать и к другой модели культурной дипломатии, зиждущейся на подавлении. Эта модель опирается на пропагандистские методы, призванные, по сути, навязать собственную культуру, ее нормы и ценности.

Основным актором выступает государство. Лишь оно устанавливает принципы межкультурной коммуникации и контролирует любые проекты в этой области. Продолжительность использования данной модели культурной дипломатии зависит от конкретной ситуации, поэтому она может быть как кратковременной, так и долгосрочной.

Таким образом, одним из способов влияния на страну-реципиента выступает узнавание, ориентированное, во-первых, на изучение культуры страны-партнера, во-вторых, базирующееся на трансляции собственной культуры. Подобная модель предполагает долгосрочное сотрудничество, в основе которого лежат субъект-субъектные отношения и желание понять характерные черты и ценностные доминанты культуры другой страны. В рамках модели подавления инструментарий для ее реализации не меняется: различные виды межкультурного взаимодействия (гастроли, культурные и научные обмены и пр.), но главным методом выступает все-таки пропаганда и навязывание своей культуры [12]. Однако, несмотря на присущие ей субъект-объектные отношения, не следует исключать и возможность построения межкультурного диалога, но его специфика будет заключаться в том, чтобы выявить способы наиболее эффективного воздействия на страну-реципиента.

Резюмируя вышесказанное, можно сделать следующие выводы. Трактовка термина «культурная дипломатия» зависит от исследовательского подхода, в рамках которого она может выступать и элементом модели публичной дипломатии, и ее синонимом, и автономным явлением. Однако, исходя из результатов проведенного анализа, можно констатировать их разницу и рассматривать культурную дипломатию как самостоятельное явление, характеризующееся определенной направленностью деятельности, наделенное особым комплексом функций и способом реализации.

Переход от публичной дипломатии к культурной свидетельствует о произошедшем в международных отношениях сдвиге парадигмы. Возникшее в годы холодной войны понятие «публичная дипломатия» было все-таки связано с информационным противоборством и ориентировано на формирование благожелательного образа страны другим государством, что способствовало продвижению национальных интересов. Но постепенно становится очевидной неэффективность данного подхода, поскольку навязывание ценностей и смыслов часто приводит к обратному результату, вызывает отторжение и воспринимается как вмешательство во внутренние дела. То есть эволюция от публичной дипломатии в сторону культурной свидетельствует о переходе от парадигмы влияния и манипуляции к парадигме диалога и совместного создания пространства культуры. Целью культурной дипломатии, трактуемой как стратегически ориентированное международное сотрудничество в символической сфере культуры, выступает не только продвижение собственных интересов и их отстаивание, но и установление доверия и взаимопонимания на основе схожих ценностей и идей, благодаря чему продуцируется общее культурное пространство, являющееся гарантом долгосрочных партнерских отношений. Она не ставит задачу подменить или вытеснить публичную дипломатию, но занимает свою принципиально важную нишу. В современном мире, которому свойственен информационный шум и пропаганда, лишь основанные на взаимном уважении и интересе межкультурный диалог и обмен становятся гарантом устойчивого партнерства и опорой для преодоления цивилизационных разломов. Культурная дипломатия, оперируя глубинными культурными кодами, формирует ту почву взаимного доверия, на которой могут строиться отношения в разных сферах, в том числе в области политики и экономики.