Логика феминистской онтологической безопасности с китайской спецификой

В 1995 г. четвертая Всемирная конференция по положению женщин ООН приняла знаковые Пекинскую декларацию1 и Платформу действий2. Эти документы консолидировали усилия международного сообщества, установив стандарты глобального гендерного равенства и расширения прав и возможностей женщин, а также ознаменовали глубокую интеграцию женского вопроса в глобальную повестку дня Китая (Чэнь, 2016). Логика онтологической безопасности китайского феминизма – это продукт активного усвоения и творческой трансформации таких глобальных феминистских теоретических ресурсов на основе сочетания марксистской теории освобождения женщин с конкретной китайской практикой.

Настоящая статья имела своей целью рассмотрение исторического процесса формирования, ключевых операционных механизмов и внутренних противоречий онтологической логики феминизма. Мы стремились раскрыть, как через сложное переплетение государственного управления, общественных движений и индивидуальных действий эта логика определяет конкретное содержание онтологической безопасности китайской женщины, динамично перестраивая социальный гендерный контекст.

Задачами работы выступили следующие:

• –    представить локальную эволюцию нарратива равенства и изменение поля онтологической безопасности;

• –    охарактеризовать формирование онтологической безопасности в условиях социальных институтов и через практику агентности;

• –    рассмотреть особенности, противоречия и теоретический вклад онтологической безопасности женщин Китая в дело международного феминизма.

В качестве методов работы использовались: ретроспективный анализ в рамках исторического подхода, с помощью которого было предпринято эволюционное рассмотрение логики онтологической безопасности женщин китайского образца; метод сравнения; метод дифференциации – для выявления национальной специфики и отграничения женского движения Поднебесной от феминистических течений мира.

Локальная эволюция нарратива равенства и изменение поля онтологической безопасности . Для понимания логики онтологической безопасности китайского образца необходимо прояснение исторического контекста ее развертывания. Эволюция нарратива о гендерном равенстве за последние тридцать лет составляет самую непосредственную идейную основу, формирующую эту логику. Этот исторический путь не являлся линейным прогрессом, он сопровождался постоянными переговорами и реконструкцией содержания «равенства» и поля «безопасности» под влиянием различных общественных сил (Севостьянова, Шаренкова, 2025). Рассмотрим его ключевые этапы.

Первый этап: обретение экзистенциальной безопасности в публичной сфере через «деге-деризацию». В доминирующем нарративе первых тридцати лет после основания Китайской Народной Республики (КНР) равенство понималось по образцу «времена изменились, мужчины и женщины одинаковы», поэтому «женщины могут держать половину неба»3. Тогда онтологическая безопасность прекрасного пола была прежде всего экзистенциальной; ее ядро заключалось в получении публичной идентичности как строительницы социалистического государства, что служило основанием для защиты от риска исключения из процесса модернизации страны.

Государство через серию институциональных практик (таких как всеобщая занятость, равная оплата) освобождало женщин от традиционных семейных ролей, интегрируя их как важный ресурс в государственное строительство и индустриализацию. В этой модели воплощенная безопасность представительниц прекрасного пола беспрецедентно усиливалась в измерении ре-сусификации, их тело расценивалось как рабочая сила, равная мужской; их реляционная безопасность была высоко политизирована в отношениях с государством и коллективом, личные отношения часто оказывались скрытыми. На этом этапе, по сути, заключался контракт между государством и женщиной: она посвящала себя общественному труду, завоевывала политическое признание и экономическую независимость, а государство обещало ей за это равный статус с мужчинами. Однако подобные негласные договоренности обернулись двойным бременем для женщин – в общественной и семейной сферах.

Второй этап: борьба за реляционную безопасность в повседневной жизни через «равенство в различии». После Пекинской конференции 1995 г. введение концепции «гендера» принесло нарративный переворот в китайское общество. Равенство перестало означать стирание половых различий, подражание мужчинам; теперь требовалось осознать особые потребности индивидов в зависимости от их пола. С углублением рыночной экономики и повышением ценности частной жизни поле онтологической безопасности сместилось со сферы производства к бытовой повседневности, телесному опыту и интимным отношениям. Женщины пытались через обозначение частного опыта бросить вызов существующим культурным нормам, реконструировать гендерно окрашенную систему значений. Акценты общественного контракта частично сместились от государства и индивида к рынку и семье.

Третий этап: поиск безопасности в иллюзии «автономного равенства». В последние годы, особенно под влиянием цифровых медиа и индивидуалистических идей, начал появляться нарратив «автономного равенства». Он подчеркивает возвращение права определения равенства индивиду, делая ядром самосознания субъективные ощущения «я хочу», «я чувствую». Это, казалось бы, указывает на окончательную, основанную на субъектности агентную безопасность. Популярность дискурсов «независимой женщины», «большой героини» обеспечивала иллюзию безопасности как саморасширения возможностей, не зависящего от традиционных гендерных ролей или государственных нарративов. Однако жизненные стратегии «зарабатывание денег», «построение карьеры», «безбрачие» и «бездетность», актуализация индивидуального выбора часто скрывают социальные проблемы неравного распределения ресурсов и отсутствия систем государственной поддержки, налагая на женщин новые «обязанности со всем справляться исключительно собственными силами». На этом этапе ключевое противоречие онтологической безопасности состоит в огромном разрыве между провозглашаемой автономией и фактической институциональной властью, интерсекциональными недостатками. Сложность гендерного контракта достигает пика; индивид под видимостью неограниченной свободы выбора на деле ведет тяжелую игру с множественными, скрытыми структурными силами.

Таким образом, логика онтологической безопасности китайской женщины всегда развивалась во взаимодействии с государственно управляемым нарративом равенства. Ее содержание эволюционировало от борьбы за публичное «существование» к требованию признания гендерных различий и далее к стремлению к индивидуальной автономии; поле ее охвата непрерывно распространялось от сферы производства, планируемой государством, к повседневной жизни, телесной политике и цифровому пространству. Возникновение каждого нового нарратива было реакцией на ограничения предыдущего этапа, а также источником новых вызовов.

Формирование онтологической безопасности в условиях социальных институтов и через практику агентности . Логика онтологической безопасности китайского феминизма формировалась не путем дедукции из абстрактной теории, а в результате стратегической практики и непрерывных переговоров женщин как агентов в сложном поле, насыщенном диффузной властью и состоящем из государственных институтов, рыночных сил и социальных (включая семейные) норм. Ее ключевые механизмы воплощаются в творческом использовании формальных институтов, последовательной разработке неформальных сетей отношений и динамичном взаимодействии в рамках гоударствен но феминистской рамки. Данный процесс включал несколько аспектов.

Во-первых, имела место опора на формальные институты и их реконфигурация: расширение границ безопасности в рамках институциональной власти. Защита прав и интересов женщин в Китае опирается на относительно полную систему законов и политик сверху вниз, что составляет базовую рамку для функционирования институциональной власти. Сформировался институциональный цикл, основанный на Конституции1, с Законом о защите прав и интересов женщин2 в качестве ядра, охватывающий более 100 законов и нормативных актов; был создан механизм оценки гендерного равенства в нормативных актах и политиках. Гражданский кодекс3 в разделе «Брак и семья» установил систему экономической компенсации за домашний труд, сделав «опла-чиваемость домашнего труда» правовым консенсусом; измененный Закон о защите прав и интересов женщин расширился с 9 глав и 61 статьи до 10 глав и 86 статей, не только выдвинув «личные и личностные права» на первое место, но и четко определив гендерную дискриминацию.

Закон о сельских коллективных экономических организациях1 четко устанавливал, что «женщины пользуются равными с мужчинами правами». Более того, на государственном уровне и в провинциях были созданы механизмы оценки гендерного равенства, делая законодательство более близким народу и потому более эффективным2.

В последние годы введение в действие и пересмотр соответствующих законов, предупреждающих системы и механизмы взаимодействия множества ведомств, предоставили формальное оружие для онтологической безопасности женщин на уровне институциональной власти3. Однако эффективность подобных текстов не реализуется автоматически, в высокой степени завися от гендерного сознания и дискреционных полномочий исполнителей на местах (Лю Фан, 2025). Это особенно заметно в китайской практике противодействия домашнему насилию. Она заключается в преодолении разрыва между текстом закона и результатом конкретных действий, например содействие Верховному народному суду в публикации материалов по типичным случаям противодействия домашнему насилию для унификации судебных стандартов или содействие органам общественной безопасности в разработке детальных пошаговых руководств по вмешательству в ситуацию на месте для немедленного право-применения. Такая практика направлена на превращение абстрактной институциональной власти в конкретные ресурсы безопасности, отражая особенность китайской логики: не всегда ставить целью противостояние институтам, а уметь выявлять и использовать ресурсы и пространства в существующей институциональной системе через нормативное толкование, продвижение типичных случаев и т. д., осуществляя их постепенную реконфигурацию и обогащение. Это проявляется на уровне отдельных организаций – примером может служить альянс общественных юристов «Восемь девушек» в Чжэньцзяне, провинция Цзянсу. Они преимущественно работают в таких областях, как брачно-семейные дела, вмешательство при домашнем насилии, предоставляя правовую помощь, участвуя в юридическом просвещении, становясь ключевым мостом, связывающим формальную правовую систему с потребностями женщин на местах4.

В эпоху цифровой экономики, сталкиваясь с новыми угрозами безопасности, женские профессиональные группы начинают активно готовить на них институциональные ответы, например, создавая организации типа «Альянс женщин в цифровой безопасности»5 или «Аньлань – Ее мир» по ки-бербезопасности6. Эти действия направлены не только на защиту личных данных и сферы приватности женщин (новое измерение воплощенной безопасности), но и на попытку через профессиональные сообщества влиять на отраслевые нормы и разработку политики, интегрируя женскую перспективу в быстро развивающиеся рамки цифрового управления.

Во-вторых, сегодня осуществляется последовательная разработка алгоритмов повседневной жизни и эксплуатации неформальных сетей, конструирование безопасности в поле диффузной власти. Когда покрытие влияния формальных институтов имеет слепые зоны или неэффективно, конструирование безопасности китайскими женщинами переориентируется на неформальные институты повседневной жизни, что особенно критично при преодолении интерсекци-нальных недостатков. Для женщин, сталкивающихся с множественными ситуациями противсто-яния города и деревни, социальных классов и т. д., безопасность часто не может быть обеспечена лишь одной политикой. Через отношения взаимопомощи, основанные на землячестве, родстве или профессиональных связях, они на микроуровне обмениваются ресурсами, предоставляют друг другу эмоциональную поддержку, чтобы противостоять рискам, конструируя прочную, основанную на сообществе реляционную безопасность1. Последовательная разработка алгоритмов поведения также проявляется в добыче знаний из женского повседневного опыта. В последние годы внимание к истории повседневной жизни и устной истории женщин, особенно на местах, само по себе является актом конструирования безопасности. Это делает видимыми опыты, ранее скрытые доминирующим нарративом, бросает вызов единому представлению о «стандартной женщине» и закладывает важнейшую теоретическую основу для понимания сложности обеспечения безопасности в условиях интерсекциональности. Одновременно организации вроде местных женских федераций через занимательные научно-популярные публикации, программы, художественную коммуникацию и т. п., интегрируют знания о безопасности в жизнь сообщества и семейные отношения, – именно в диффузном поле повседневной жизни внешние напоминания о безопасности превращаются во внутреннее осознание и привычки. Эта практика, исходящая из повседневного опыта и конкретных жизненных траекторий, позволяет концепту безопасности стать конкретным, дифференцированным.

В-третьих, ведутся непрерывные переговоры с государственным аппаратом, напряжение между генерацией субъектности и риском объективации. Освобождение женщин в Китае глубоко встроено в государственно-управляемый процесс модернизации страны, формируя уникальную традицию государственного феминизма. Это определяет тот факт, что логика онтологической безопасности женщин всегда включает тесную связь с государственным дискурсом и институтами. С одной стороны, государство является важнейшим агентом расширения возможностей своих граждан и гарантом их прав, предоставляя базовые основания безопасности через пересмотр законов, политическое квотирование и административные действия (например, специальные кампании по борьбе с торговлей женщинами); с другой стороны, государственно управляемый освободительный нарратив может объективно превращать женщин в формируемые объекты.

В текстах современного китайского права существует ключевая конструкция гендерного дискурса: женщины систематически позиционируются как нуждающаяся в защите «уязвимая» социальная группа2. Этот ярлык отнюдь не является нейтральным описанием, а представляет собой институциональную дискурсивную практику, содержащую специфические властные отношения, натурализующие структурную социальную несправедливость. Его защитные нормы подразумевают концепцию равенства, ориентированную на мужской стандарт, и закрепляют женщин в специфических, основанных на семье идентичностях. В конечном счете стандарт «рационального человека», определяемый современной юриспруденцией, по сути, мужской, что делает сильную половину человечества скрытым субъектом права, тогда как женский опыт рискует быть маргинализован3. Это создает ключевое напряжение для генерации субъектности представительниц слабого пола (У Сяоин, 2024), которое проявляется в усилиях последних по переходу от пассивного объекта к активному субъекту; это сама по себе непрерывная борьба за право определения и реализации онтологической безопасности в напряженном взаимодействии.

Особенности, противоречия и теоретический вклад онтологической безопасности женщин Китая в дело международного феминизма . В практике борьбы за онтологическую безопасность китайские женщины сформировали динамичную логику, основанную на локальном политико-социальном контексте. Она демонстрирует особенности, отличающие ее от западных феминистских подходов, содержит внутренние противоречия и на эмпирическом уровне предоставляет уникальные размышления и критическое дополнение для глобальной феминистской теории, особенно для развития феминистского институционализма. Охарактеризуем эти уникальные черты.

• 1.    Локальные особенности: логика сопряжения и практический рационализм в контексте развития. Наиболее заметной чертой китайской практики является ее глубокая связь с ядерным

• 2.    Ключевые противоречия: переговоры о субъектности под институциональным покровительством и структурные затруднения. Выраженная государственная роль и сопряжение с развитием страны создают постоянные ключевые противоречия, проявляющиеся в двух аспектах.

• 3.    Теоретический вклад: углубление и расширение феминистского институционализма. Практический опыт Китая предоставляет богатую питательную среду и критическую перспективу для разработки теории феминистского институционализма из незападного контекста. Его основной вклад проявляется в следующих аспектах.

нарративом государства – «развитием». В отличие от западного феминизма, часто фокусирующегося на дискурсе прав и политике идентичности, повестка гендерного равенства в Китае долгое время органично интегрировалась в грандиозные рамки модернизации государства, экономического развития и социальной стабильности. Эта особенность проявляется в политическом языке: продвижение прав и интересов женщин часто сочетается с формулировками вроде «раскрыть роль женщин как половины неба», «внести женский вклад в экономическое и социальное развитие». Такая логика сопряжения порождает уникальную ориентацию действий – «практический рационализм», поэтому борьба за безопасность женщин часто связана с поиском консенсуса, продвижением постепенных улучшений в рамках существующей институциональной системы, а не стремления к идейной конфронтации.

Например, в контексте угрозы цифровой безопасности женщин распространенной практикой является не радикальный вызов платформенному капиталу, а содействие созданию отраслевых саморегулируемых организаций и профессиональных стандартов, таких как «Альянс женщин в цифровой безопасности», или поиск решения через предложения Народного политического консультативного совета, законодательные инициативы и т. п. Расширение прав и возможностей женщин в китайском контексте часто имеет черты агентности при государственном лидерстве: индивидуальные запросы безопасности, трансформируясь в соответствующие целям государственного развития (например, политика «женских инноваций и предпринимательства»), обретают легитимность и пространство для продвижения, что составляет отличный от моделей западных общественных движений локальный путь.

Во-первых, это дилемма постоянных переговоров о субъектности. Феминистский институционализм критикует простое понимание гендера как атрибута, который индивиды привносят в институты, подчеркивая, что они сами по себе гендерно окрашены. В Китае государственный феминизм как мощное институциональное течение формирует официальный нарратив и дискурсивные ресурсы, связанные с освобождением женщин. Он заставляет последних в борьбе за безопасность постоянно вести переговоры с этой доминирующей наррацией: не только опираться на ее силу, но и предотвращать упрощение своего множественного, сложного субъектного опыта до единого образа освобождаемой или строительницы, служащего грандиозному нарративу. Субъектность китайской женщины часто генерируется в этой диалектике зависимости и автономии; обретение чувства безопасности выигрывает как от государственного покровительства, так и от творческого прочтения, присвоения и даже скрытого сопротивления официальному дискурсу.

Во-вторых, это структурное несоответствие между интерсекциональными недостатками и стандартизированной политикой. Разрыв в безопасности внутри китайской женской группы из-за социального неравенства огромен. Однако государство часто склоняется к стандартизированным, унифицированным схемам нивелирования последнего. Например, реализуется всеобщая политика микрокредитования, направленная на содействие экономическому расширению прав и возможностей женщин1, однако очевидно, что финансовые риски у бедных сельских женщин, женщин с инвалидностью или мобильных женщин не одинаковы, что может привести к тому, что выгоды будут в основном присвоены представительницами прекрасного пола из привилегированных слоев общества, увеличив в результате разрыв между социальными группами внутри гендерно однородной структуры. Парадокс «благие намерения политики, но расходящийся эффект исполнения» высвечивает пределы управления, возникающие, когда высоко институционализированная власть сталкивается со сложной интерсекциональной социальной реальностью, а также глубокие структурные затруднения, которые необходимо признать и искать пути преодоления.

Во-первых, он углубляет понимание движущих сил институциональных изменений, выделяя путь и возможности внутренних модернизационных траекторий. Политическая наука неоинституционализма часто фокусируется на изменениях, вызванных экзогенными шоками. Китайский опыт показывает, что в условиях сильного государства гендерно окрашенные институциональные изменения чаще осуществляются через эндогенные, кумулятивные постепенные корректировки. Например, не-однократные поправки к Закону о защите прав и интересов женщин обычно становились результатом сочетания результатов судебной практики с опорой на показательные прецеденты (как в первом в Китае деле о гендерной дискриминации при трудоустройстве, когда женщина, столкнувшись с требованием «только мужчины» при приеме на работу, обратилась в суд, выиграла дело и получила компенсацию1), непрекращающиеся научные обоснования со стороны академического сообщества, а также активные предложения по совершенствованию законодательства от таких институциональных структур, как Всекитайская федерация женщин. Сказанное подтверждает и обогащает тезисы представительниц феминизма о том, что внутри институтов существуют сторонники гендерного равенства, использующие лакуны в правилах для продвижения своей теории. В условиях авторитарного или сильного государства институциональные трансформации, вероятно, в большей степени зависят от действий акторов как внутри, так и вне системы – тех, кто прибегает к формальным процедурам и дискурсивным аргументам для нормативного убеждения и переосмысления действующих норм.

Во-вторых, китайский феминизм бросает вызов бинарной оппозиции формальных и неформальных институтов, демонстрируя их динамическую взаимопереплетенность. Хотя феминистский институционализм и уделяет внимание неформальным институтам, китайская практика показывает, что их границы часто размыты и взаимно превращаемы. Например, традиционная гендерная норма «мужчина вне дома, женщина внутри» (неформальный институт) была сильно поколеблена из-за государственного продвижения всеобщей занятости женщин (формальный институт); но в период рыночной экономики эта норма частично возродилась в новых дискурсивных формах, таких как «научное воспитание детей», «природное материнство», и, сочетаясь с гендерной дискриминацией на рынке труда (формальные и неформальные правила другого уровня), стала причиной профессиональных затруднений женщин.

Таким образом, изменения формальных институтов необязательно автоматически устраняют влияние неформальных норм; последние могут, используя новые социальные условия (консюмеризм, образовательную конкуренцию), осуществлять адаптивное воспроизводство. Следовательно, анализ гендерно окрашенных институтов в Китае должен проводиться в контексте постоянного взаимодействия формальных правил, неформальных норм и макросоциальноэкономи-ческой трансформации.

В-третьих, китайский феминизм предоставляет сложную картину диффузного проникновения для анализа власти. Национальная практика ясно демонстрирует, как институциональная (государственные законы и политики), дискурсивная (нарративные изменения от «мужчины и женщины одинаковы» до «независимой женщины») и диффузная власть (переговоры внутри семьи, неписаные правила на рабочем месте, рыночная потребительская ориентация) в разные исторические периоды совместно воздействовали на конструирование онтологической безопасности женщин. В частности, мощное проникновение государственного дискурса придает многим операциям диффузной власти (например, гендерному разделению труда в семье) общественное значение вроде «рожать для страны», «строить гармоничную семью», делая их еще более скрытыми и трудными для оспаривания. Данное обстоятельство требует, чтобы анализ власти в феминистском институционализме обладал большей исторической чувствительностью и контекстуальной проницательностью, не допуская простого применения аналитических моделей, основанных на западных либерально-демократических режимах.

В итоге практическая рефлексия логики онтологической безопасности китайского феминизма показывает, что ее особенности, противоречия и вклад триедины. Она является продуктом непрерывного взаимодействия, переговоров и сопротивления женщин как активных акторов с множественными структурами власти в специфических историко–институциональных условиях. Эта логика не простое подтверждение западной теории и не изолированное «исключение»; своей собственной сложностью и динамичностью она раскрывает универсальные затруднения и разнообразие возможных путей борьбы женщин за безопасность в условиях переплетения глобального капитализма и государственной управленческой современности, тем самым формируя незаменимый китайский опыт для построения более глобально инклюзивной и объяснительной феминистской теории.

Заключение . Логика феминистской онтологической безопасности с китайской спецификой определяется на пересечении уникальных политических традиций, институциональных трансформаций и повседневных практик. Эволюция нарратива равенства – от «дегендеризации» через «равенство в различии» к «автономному равенству» – демонстрирует как расширение женской субъектности, так и появление новых структурных ограничений.

Ключевой парадокс современности – напряжение между автономией и объективной необходимостью институциональной поддержки, когда индивидуализация ответственности сочетается с сохраняющейся ролью государства как основного гаранта прав. Китайские женщины, однако, не пассивны: через опору на формальные институты, гибкое использование неформальных сетей и диалог с государственным феминизмом они активно переопределяют границы возможного.

Китайский опыт обогащает феминистский институционализм, демонстрируя возможность эндогенных изменений в условиях сильного государства, проблематизируя границу формального и неформального, раскрывая сложную конфигурацию властных отношений. Эта логика представляет собой не завершенную конструкцию, а открытый процесс, внутренние противоречия которого стимулируют дальнейшую эмансипацию.