Логика трансформации региональной модели политико-экономического взаимодействия в Центральной Азии (Китай и Казахстан)
Журнал: Общество: политика, экономика, право @society-pel
Рубрика: Политика
Статья в выпуске: 9, 2026 года.
Бесплатный доступ
В 2013–2026 гг. китайские инициативы в Центральной Азии вышли за рамки двусторонних проектов, однако не привели к созданию новой международной организации. На материалах документов саммитов «Центральная Азия – Китай», земельного и миграционного законодательства Казахстана, официальной статистики торговли, инвестиций и занятости прослеживается, как оформляется промежуточный многоуровневый порядок. Для его объяснения сопоставлены подходы исторического институционализма и теории политической легитимности. Анализ показывает, что саммиты, договорные нормы и отраслевые площадки не заменили двусторонние комитеты и национальные процедуры, а были надстроены над ними. Казахстан при этом не только принимает китайские проекты: он отбирает допустимые инструменты, закрепляет условия их реализации в национальном праве и выносит отдельные приоритеты на региональный уровень. Для описания данного механизма предложено понятие селективной институционализации, которое обозначает последовательный переход от внешней инициативы к политическим принципам и правилам национального отбора, правовое оформление и последующую корректировку реализации модели регионального сотрудничества.
Короткий адрес: https://sciup.org/149152236
IDS: 149152236 | УДК: 321.01:327(5-191.2:510) | DOI: 10.24158/pep.2026.9.4
The Logic of Transforming the Regional Model of Political and Economic Interaction in Central Asia (China and Kazakhstan)
In 2013–2026, Chinese initiatives in Central Asia expanded beyond bilateral projects, yet they did not result in the establishment of a new international organization. Drawing on documents from the China–Central Asia summits, Kazakhstan’s land and migration legislation, and official statistics on trade, investment, and employment, the study traces the emergence of an intermediate, multilevel order. To explain this process, approaches from historical institutionalism and the theory of political legitimacy are compared. The analysis demonstrates that summits, treaty norms, and sector-specific platforms have not replaced bilateral committees and national procedures but have instead been layered on top of them. Kazakhstan does not merely receive Chinese projects: it selects acceptable instruments, enshrines the conditions for their implementation in national legislation, and elevates certain priorities to the regional level. To describe this mechanism, the author proposes the concept of selective institutionalization. It denotes a sequential transition from an external initiative to political principles and rules of national selection, followed by legal formalization and subsequent adjustment of the regional cooperation model.
Текст научной статьи Логика трансформации региональной модели политико-экономического взаимодействия в Центральной Азии (Китай и Казахстан)
Санкт-Петербургский политехнический университет Петра Великого, Санкт-Петербург, Россия, ,
Peter the Great St. Petersburg Polytechnic University, St. Petersburg, Russia, ,
Введение . Новая конфигурация взаимодействия Китая и государств Центральной Азии не сводится к сумме торговых контрактов, транспортных коридоров и двусторонних визитов. После запуска инициативы Экономического пояса Шелкового пути в Астане в 2013 г. эти практики стали координироваться специально учрежденными органами, проводятся регулярные встречи на высшем уровне, определяются отраслевые площадки и договорные нормы. В 2023 г. состоялся первый саммит «Центральная Азия – Китай», а второй – в Астане в июне 2025 г. – завершился подписанием Астанинской декларации1 и Договора о вечном добрососедстве, дружбе и сотрудниче-стве2. Политически значимым стало не только увеличение числа проектов, но и появление самостоятельного регионального уровня их согласования3.
Этот случай позволяет иначе поставить привычный для теории регионализма вопрос. Формат «Центральная Азия – Китай» не предполагает передачи ему суверенных полномочий, а принятые решения исполняются национальными органами. И все же свести происходящее к серии дипломатических встреч уже нельзя: саммиты повторяются, между ними работают отраслевые механизмы, а однажды согласованные темы возвращаются в последующих документах. Иначе говоря, признаком институционализации здесь выступает не наднациональная власть, а устойчивость межгосударственного согласования.
Главная исследовательская трудность связана с заметной асимметрией ресурсов. Китай располагает капиталом, технологиями и возможностью инициировать крупные проекты, но окончательные условия их реализации определяются политикой принимающих стран. Работы о соперничестве внешних держав и об инфраструктурном расширении КНР убедительно показывают эту асимметрию (Laruelle, Peyrouse, 2012), однако роль центральноазиатских государств в них нередко остается вторичной. Между тем именно на национальном уровне становится видно, почему один проект получает административную поддержку, другой – меняет первоначальные параметры, а третий – наталкивается на правовой либо общественный предел.
Проблемы взаимодействия Казахстана и Китая в современных экономико-политических условиях привлекают пристальное внимание исследователей. Так, Ю. Ван рассматривает их в контексте строительства цифрового Шелкового пути (2025); А.В. Грозин изучает казахстано-китайское сотрудничество в энергетической сфере (2022); концептуальные основы отношений КНР и Республики Казахстан интересуют Н.А. Милованову (2020); проблемы и перспективы торговоэкономического сотрудничества Китая и Казахстана рассматривают Т. Се, Р. Жаркынбаева, Г. Дадабаева, Л. Деловарова (Проблемы и перспективы торгово-экономического сотрудничества Китая и Казахстана …, 2021). С точки зрения Китая анализируют двустороннее сотрудничество В.С. Стародубцев (2023) и Е. Тянь (2022).
В настоящей статье проверяется предположение о том, что внешняя инициатива становится частью регионального порядка лишь после прохождения через институты принимающего государства. Цель исследования – раскрыть этот политический механизм и определить место Казахстана в переходе от отдельных китайских проектов к устойчивому формату взаимодействия. Для этого используется понятие селективной институционализации: государство отбирает приемлемые предложения, придает им правовую форму и при необходимости корректирует инструменты реализации. Тем самым исследовательский вопрос состоит не в том, принимает ли Казахстан внешнюю инициативу целиком, а в том, какие ее элементы и на каких условиях входят в национальную и региональную повестку.
Выбранный ракурс относится к проблемному полю специальности 5.5.1 «История и теория политики»: в центре внимания находятся: политический порядок, субъектность государства, легитимность и связь политических решений с экономическими интересами.
Материал организован проблемно-хронологически; четыре периода 2013–2026 гг. сопоставляются по изменениям в правилах, составе участников и способах обоснования решений.
Источниками для анализа служат документы саммитов, нормативные акты Казахстана, официальные данные о торговле, инвестициях, перевозках и занятости, материалы органов власти Казахстана и КНР, а также исследования общественного восприятия Китая.
Научная новизна работы состоит в том, что постепенное институциональное изменение рассматривается вместе с внутренней легитимацией региональных инициатив, а Казахстан – как участник их отбора и политического оформления.
Региональная модель как политический порядок: теоретические основания . Понятие региональной модели в данной статье обозначает устойчивую конфигурацию политических акторов, правил согласования интересов и материальных взаимозависимостей, воспроизводимую в определенном пространстве. Это не готовая организационная конструкция и не простой перечень международных проектов. Регион возникает как политическая реальность тогда, когда взаимодействие приобретает повторяемость, участники признают его особый масштаб, а принятые решения начинают задавать ожидания последующего поведения. А. Ачарья подчеркивает, что регионы являются социально и политически конструируемыми образованиями, причем решающую роль играют не только сильные внешние акторы, но и локальные участники, определяющие приемлемые нормы регионального порядка (Acharya, 2007).
Исторический институционализм позволяет описать эту динамику без предположения о резком разрыве. Дж. Махони и К. Телен показывают, что институты часто изменяются постепенно: новые правила добавляются к существующим, меняется способ применения прежних норм, а акторы используют их неоднозначность для перераспределения возможностей (Mahoney, Thelen, 2010). Для центральноазиатского случая особенно важен механизм наслоения. Двусторонние договоренности не исчезают после появления формата «Центральная Азия – Китай»; напротив, они становятся нижним уровнем более сложной конструкции.
Историко-институциональное объяснение необходимо дополнить анализом легитимности. Д. Битэм связывает ее с тремя обстоятельствами: соблюдением установленных правил, их нормативным оправданием и выраженным согласием тех, кого затрагивает власть (Beetham, 1991).
В межгосударственном проекте первое условие может быть выполнено правительственным соглашением, тогда как два других зависят уже от внутренней политики. Даже экономически результативное решение остается спорным, если гражданам неясно, кто его принял и как распределены издержки. Различение Ф. Шарпфом легитимности участия и результата помогает «удержать» обе стороны анализа: значение имеет и процедура, и полученный эффект (Scharpf, 1999).
Указанные теоретические положения конкретизируются в трех эмпирических вопросах. На каком уровне формируются решения: в двустороннем формате (Китай и одно государство Центральной Азии) или на уровне всего региона? Какие субъекты, помимо глав государств, участвуют в подготовке и реализации таких соглашений? Что служит критерием легитимности взаимодействия: торговый оборот, соответствие национальному законодательству, прозрачность процесса или сочетание этих факторов? Ответы дают возможность оценить динамику развития политического режима через деятельность институтов, а не просто демонстрируют число изданных актов.
Под регионализмом далее понимается не следствие географического соседства, а результат повторяющихся политических решений. Общая граница и транспортная взаимозависимость создают стимул к сотрудничеству, но его конкретную форму вырабатывают разные участники. Главы государств задают рамку; министерства и межправительственные комитеты превращают ее в отраслевые договоренности; национальное право фиксирует допустимые условия; компании и местные органы сталкиваются с практическими последствиями. Общественная реакция включена в эту цепочку неформально, однако способна заставить власть пересмотреть отдельный инструмент.
Периодизация исследования построена вокруг моментов, когда менялся именно способ согласования. В 2013 г. Экономический пояс Шелкового пути был увязан с казахстанскими задачами транзита и индустриализации. Протесты против земельной реформы в 2016 г.1, а затем споры вокруг сообщения о «55 китайских заводах» в 2019 г.2 обозначили пределы закрытого проектного управления.
Саммит 2023 г. институционализировал региональный формат взаимодействия, дополнив существующий двусторонний уровень3. Документы 2025 г. закрепили периодичность встреч, а также обязательства сторон по срокам реализации принятых решений. При этом все предыдущие комитеты, коридоры и механизмы права сохранились – просто они функционируют теперь в новом формате институтов.
Проекты двустороннего сотрудничества и границы внешних инициатив в 2013– 2019 гг . Первый этап правильнее всего характеризовать как двустороннюю проектную кооперацию. Казахстану были нужны инвестиции в транзит и промышленность; для Китая имели значение сухопутные маршруты на Запад и стабильные связи с государством, граничащим с Синьцзяном. Поэтому политические договоренности быстро переводились в отраслевые программы по транспорту, энергетике и производству. Рабочими органами данной системы выступали межгосударственные комиссии; объединение Экономического пояса Шёлкового пути (ЭПШП) с казахстанскими проектами развития обеспечило единую концепцию для ряда проектов.
Но экономическая несимметричность не приводила к безоговорочному принятию китайских требований. Реализация проекта в Казахстане осуществлялась в рамках национальной административно-правовой системы: министерства устанавливали отраслевые приоритеты, согласовывали условия работы и выдавали лицензии. Казахстанская сторона решала наиболее политически значимые вопросы – использование земли, лимиты привлечения иностранного труда, стандарты по охране окружающей среды, структура поддерживаемой промышленности.
Именно эти полномочия дали государству возможность не только соглашаться или отказывать, но и менять способ реализации внешнего предложения.
Земельные протесты 2016 г. обнаружили пределы технократического подхода. Опасения граждан, что изменение правил аренды сельскохозяйственных земель облегчит к ним доступ китайским пользователям, наложились на общенациональное недоверие к земельной реформе. Реакцией стал Указ Президента Казахстана от 6 мая 2016 г. № 248, установивший мораторий на применение ряда норм1. В 2021 г. законодатель закрепил запрет на владение и землепользование сельскохозяйственными участками для иностранцев, иностранных юридических лиц и казахстанских компаний с иностранным участием2. Ограничение было универсальным, а не только антикитайским, но политическим импульсом стала именно общественная чувствительность к китайскому присутствию в стране.
Этот эпизод важен для теории институционального изменения. Общественное давление не отменило стратегическое сотрудничество и не вывело Казахстан из китайских инициатив. Оно изменило конкретный правовой инструмент. Иными словами, произошло не блокирование внешней политики, а ее адаптация через национальный институт. В сентябре 2019 г., уже после земельной мобилизации и протестов вокруг сообщений о «55 китайских заводах», главы государств объявили о развитии постоянного всестороннего стратегического партнерства3. Стратегический курс сохранился, но условия его реализации стали политически более определенными.
Общественная легитимность и институциональная адаптация . Политическая устойчивость региональной модели зависит от способности различать источники общественной настороженности. Данные Central Asia Barometer за 2017–2023 гг. не подтверждают существование единой и неизменной установки по отношению к Китаю: оценки зависят от страны, периода и предмета вопроса4. В Казахстане особенно чувствительными темами остаются: земля, иностранная занятость и положение этнических казахов в Синьцзяне. Каждая из них включена в собственный правовой и политический контекст.
Р. Вандерхилл, С. Джойреман и Р. Тулепбаева показывают, что в опросах 2020–2022 гг. доля граждан, обеспокоенных возможными китайскими приобретениями земли в Казахстане, превышала 89 %, тогда как количество озабоченных долгом страны перед КНР находилось примерно на уровне 69–71 % (Vanderhill et al., 2025). Эти показатели нельзя превращать в универсальный индекс «антикитайских настроений». Они свидетельствуют о разной символической нагрузке политико-экономических вопросов: земля непосредственно связана с представлениями граждан о суверенитете и территориальном контроле.
Сходная дифференциация нужна при оценке занятости. На 1 ноября 2025 г. по разрешениям местных исполнительных органов в Казахстане работали 14 463 иностранца, из них 5405 – граждане КНР. Одновременно на предприятиях, использовавших миграционную рабочую силу, были заняты более 335,4 тыс. граждан Казахстана, составлявшие 96 % персонала1. Китайские специалисты являются наиболее заметной иностранной группой, однако их присутствие на трудовом рынке регулируется общей квотой и профессиональными категориями, а не специальным режимом для КНР.
В политическом отношении общественная легитимность выполняет корректирующую функцию. Она повышает требования к локализации рабочих мест, раскрытию параметров проектов, экологическому контролю и участию местных органов в регулировании. При этом способы реакции различаются. Земельный вопрос допускает прямую законодательную коррекцию; занятость регулируется квотами и разрешениями; проблемы граждан КНР казахской национальности могут решаться преимущественно через дипломатические и консульские каналы. Способ адаптации определяется сочетанием общественной чувствительности и юрисдикции спорного вопроса.
Переход к региональному уровню: институционализация формата «Центральная Азия – Китай» . Поворот к региональному уровню взаимодействия стал заметен в начале 2020-х гг. Министерские встречи и отраслевые контакты создали подготовительную инфраструктуру, а первый саммит в Сиане в мае 2023 г. закрепил формат участия шести государств как отдельную площадку для поддержки сотрудничества. На этом этапе китайские инициативы перестали обеспечиваться только сетью параллельных двусторонних отношений. Возникла общая региональная повестка, включающая транспортную связанность, торговлю, безопасность, цифровизацию, сельское хозяйство, образование и гуманитарные обмены.
Второй саммит в Астане 17 июня 2025 г. придал формату договорное и символическое измерение. Главы государств подписали Астанинскую декларацию и Договор о вечном добрососедстве, дружбе и сотрудничестве. Казахстан предложил разработать долгосрочную стратегию формата на 2026–2030 гг. и обозначил 2026 г. как год образования и научных исследований2. Китайская сторона, в свою очередь, объявила 2025 и 2026 гг. годами высококачественного развития сотрудничества и связала экономическую повестку с региональной безопасностью, общественными контактами и обменом управленческим опытом3.
Документы саммитов обнаруживают характерное разделение труда. Общие приоритеты определяются Китаем и пятью государствами Центральной Азии – Казахстаном, Кыргызстаном, Таджикистаном, Туркменистаном и Узбекистаном – на региональной площадке, тогда как исполнение остается за национальными правительствами, двусторонними комиссиями и отраслевыми ведомствами. У формата нет наднационального уровня, способного заменить эти органы. Его устойчивость поддерживается иначе – возвращением к одной повестке на очередных встречах и включением согласованных направлений в национальные программы. Следовательно, речь идет о межгосударственной региональной координации, допускающей различия в конкретных обязательствах сторон.
Особенность положения Казахстана определяется не только его географией. Через территорию страны проходят основные сухопутные маршруты, однако еще важнее то, что в Астане выстраивается рамка всей повестки: транспортная интеграция, дорожная карта для кооперации до 2026–2030 гг. Эти идеи после саммита могут быть закреплены в законодательстве Республики Казахстан через ведомственные документы и существующие двусторонние форматы работы. Таким образом, страна объединяет три направления, которые обычно рассматриваются раздельно: ресурсы китайской инициативы, условия для реализации ее на национальном уровне, региональную координацию интересов.
Институциональное посредничество не следует смешивать с нейтральным техническим администрированием. Казахстан использует свое географическое положение и накопленную инфраструктуру как политический ресурс, что предлагает последовательность в определении региональных приоритетов, позволяет связывать китайские проекты с Транскаспийским маршрутом и национальными программами модернизации, а также поддерживает такой формат, в котором решения принимаются шестью государствами на основе согласования. Это позволяет одновременно углублять сотрудничество с КНР и сохранять принцип самостоятельности центральноазиатских стран. В результате региональная субъектность формируется не вопреки внешней инициативе, а через ее коллективное переопределение.
Политико-экономическая основа новой модели . Торговая статистика хорошо показывает и масштаб взаимозависимости, и трудности ее измерения. Казахстанский Комитет государственных доходов оценил товарооборот с Китаем в 2024 г. в 30,1 млрд долл., тогда как в китайской таможенной статистике фигурируют 43,8 млрд долл. По казахстанской методике подсчетов, доля Китая достигла 27,1 % внешнеторгового оборота, что вывело его на первое место среди торговых партнеров страны1.
Это расхождение не следует устранять путем выбора большего показателя, поскольку оно обусловлено разными принципами учета и свидетельствует о необходимости унификации статистических данных.
Информация об инвестиционной деятельности раскрывает управленческий аспект взаимодействия двух стран. Общий объем поступивших в Казахстан из Китая прямых иностранных инвестиций в 2005–2024 гг. составил 26,42 млрд долл. США, в том числе 1,19 млрд – в 2024 г. После 21 сессии Координационного совета по вопросам промышленного развития и инвестиций осталось 47 проектов стоимостью 14,74 млрд долл. США. За ними скрывается многослойная структура взаимодействия: две комиссии, координирующий совет, 13 рабочих групп при двухстороннем Совете по сотрудничеству. Это обеспечивает повседневную координацию действий двух государств, которая не отражается ни в одном официальном заявлении их руководителей2.
В транспортной сфере потребность в постоянных правилах особенно очевидна. В 2024 г. железнодорожные перевозки между Казахстаном и Китаем выросли на 13 % и достигли 32 млн т3. К переходам Достык – Алашанькоу и Алтынколь – Хоргос предполагается добавить третье железнодорожное соединение. Само строительство пути еще не создает работающий коридор: необходимы совместимые таможенные процедуры, согласованные тарифы, требования безопасности и порядок распределения пропускной способности.
В этих условиях экономический поток одновременно становится стимулом для институциональной работы.
Высокие показатели торговли и транзита, следовательно, описывают только одну сторону устойчивости. Они подтверждают практический результат сотрудничества, но не отвечают на вопросы о порядке выбора проектов, доступе к информации и распределении последствий. Земельные, трудовые и экологические споры показывают, что результативность взаимодействия двух стран без понятной процедуры способна усиливать, а не снимать недоверие. Именно поэтому в анализе региональной модели сотрудничества экономическая эффективность рассматривается вместе с национальным контролем и общественной приемлемостью решений.
Модель селективной институционализации и этап 2025–2026 гг . В развитии рассматриваемой модели различимы четыре периода, причем их границы частично накладываются друг на друга. С 2013 г. основой взаимодействия служили двусторонние проекты и сопряжение программ развития. В 2016–2021 гг. земельный вопрос и другие общественно чувствительные темы заставили лидеров стран корректировать отдельные инструменты взаимодействия. С 2023 г. начал регулярно воспроизводиться саммитный формат. После второго мероприятия (2025 г.) общерегиональная координация получила договорную опору, а в 2026 г. стала заметнее работа в парламентских, образовательных, цифровых и связанных с безопасностью направлениях сотрудничества.
Показателен визит председателя Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей Чжао Лэцзи в Казахстан в мае 2026 г. Переговоры касались уже не только политической поддержки сотрудничества, но и правового сопровождения инвестиций, цифровой экономики, искусственного интеллекта, энергетики и транспорта. Казахстанская сторона связала дальнейшие проекты взаимодействия с вступлением в силу обновленного соглашения о взаимной защите инвестиций4. Этот эпизод показывает, как решения, принятые на уровне лидеров, переходят в парламентско-правовую область.
Термин «селективная институционализация» используется для описания именно такого перехода. Сначала предложение соотносится с национальными приоритетами и политическими ограничениями; затем оно получает форму договора, закона, отраслевой программы или согласованного перечня; в ходе исполнения договоренностей их условия могут быть пересмотрены под воздействием администрации и общества. Последовательность не всегда линейна, но ее результатом становится не единый образец для пяти стран, а совместимость разных национальных правил в пределах общей региональной повестки.
Такое прочтение механизма взаимодействия меняет оценку политической субъектности принимающего государства. Ресурсное превосходство дает Китаю возможность предложить проект и финансировать его, но не гарантирует неизменности первоначальной конструкции. Казахстан влияет на результат через отраслевой отбор, законодательные запреты, разрешительные процедуры и собственные предложения для саммитной повестки. Поэтому его роль точнее описывает понятие институционального посредничества, а не пассивного присоединения к внешней инициативе.
На практике правила создаются на нескольких, неравных по влиянию уровнях. Лидеры определяют политический курс и задают темп; министерства, комитеты и подкомитеты поддерживают механизмы взаимодействия между встречами; компании, местные администрации и пограничные службы исполняют конкретные решения. Общественные группы не входят в межгосударственную структуру сотрудничества как равноправный участник, но могут сделать отдельный инструмент политически слишком затратным. Этим объясняется сочетание устойчивого курса на сотрудничество с периодическими изменениями в земельном, трудовом и информационном регулировании.
Вместе с тем появление регулярного формата взаимодействия не устранило его уязвимости. Импульс по-прежнему часто исходит от глав государств, поэтому персонализированная дипломатия сосуществует с постоянными механизмами взаимодействия государств.
Общие декларации могут быть по-разному реализованы в юридической и административной практике всех центральноазиатских стран. При определении условий для воплощения капиталоемкого инфраструктурного проекта менее развитые из них вынуждены конкурировать с экономическими возможностями Китая. Национальная процедура не устраняет дисбаланс ресурсов – она просто фиксирует некоторые параметры и дает возможность скорректировать самые спорные механизмы.
Наиболее отчетливо противоречие между эффективностью и легитимностью видно в сроках реализации проекта. Задержка для дополнительного обсуждения, проверки по национальному законодательству, уточнения согласований могут сказаться в потере времени, однако уменьшают риски свертывания проекта. В модели 2025–2026 гг. данные функции разделены: стратегия задается саммитами, темпы и границы возможного решения определяются национальными институтами.
Устоявшаяся практика – это не интеграция как таковая и не сеть двусторонних связей. Стороны не делегировали компетенции по вопросам землепользования, занятости либо инвестиций, но установили общие принципы действия и обязались периодически возобновлять работу над вопросом регионального развития. Связность решений обеспечивается цикличностью процессов, а не через утрату суверенитета. В таком случае договор 2025 г. значим в первую очередь с точки зрения закрепления формата взаимодействия: фиксирование границ, непринятие решений, противоречащих интересам безопасности сторон, стремление к компромиссу.
Распределение политических возможностей внутри этой конструкции остается асимметричным. Китай обладает наибольшим материальным ресурсом, тогда как Казахстан контролирует доступ конкретного проекта к земле, рынку труда и национальной разрешительной системе. На региональной площадке Астана получает еще одну возможность влияния, превращая предложения по транспорту, образованию или цифровизации в общий предмет переговоров. Прогнозируемость в отношении Китая увеличивается, однако при этом необходимо учитывать пять различных национальных правовых систем.
Региональная субъектность в данном случае проявляется не в наличии общего рынка или постоянного секретариата. Более точный показатель – способность участников возвращаться к общей повестке, превращать политические заявления в повторяемые процедуры и отказываться от инструмента, который противоречит национальным основаниям легитимности. Казахстану связующая роль в региональном взаимодействии доступна благодаря географии, накопленному опыту двусторонних контактов и возможности формулировать предложения от имени принимающего региона. Конкуренция интересов при этом сохраняется, но ведется уже не только вокруг отдельных сделок, но и вокруг правил их подготовки и исполнения.
В 2026 г. эта конструкция остается далека от завершенности (таблица 1). Договорное оформление продвинулось дальше, чем механизмы общественного участия, а несопоставимая статистика мешает оценить распределение выгод. Решение саммитов может оставаться рамочным до тех пор, пока его не переведут в работу ведомств и местных органов. Отсюда следуют основные риски: непрозрачный выбор проектов, слабая сопоставимость данных и ограниченные возможности публично обсуждать последствия крупных инициатив. Устойчивость в первую очередь предполагает ликвидацию таких разрывов, а не увеличение числа деклараций.
Таблица 1 . Этапы трансформации региональной модели политико-экономического взаимодействия в формате «Центральная Азия – Китай» (2013–2026 гг.)1
Table 1 . Stages of Transforming the Regional Model of Political and Economic Interaction in the “Central Asia-China” Format (2013-2026)
|
Период |
Доминирующий уровень |
Механизм изменения |
Политический результат |
|
2013– 2019 |
Двусторонний проектный |
Сопряжение инициатив и национальных программ |
Инфраструктура постоянной координации |
|
2016– 2021 |
Национальноадаптационный |
Правовая и административная коррекция |
Ограничение отдельных инструментов при сохранении курса |
|
2023– 2024 |
Региональнокоординационный |
Саммитный формат и общая повестка |
Признание формата «Центральная Азия – Китай» |
|
2025– 2026 |
Многоуровневый договорный |
Наслоение договорных, отраслевых и парламентских механизмов |
Селективно институционализированный региональный порядок |
Заключение . Изложенные результаты исследования не свидетельствуют ни в пользу идеи линейного распространения китайского влияния, ни в пользу концепции формирования надгосударственной интеграции. В 2013–2026 гг. двусторонняя проектная работа начинает дополняться региональными саммитами, рамочными соглашениями и профильными форумами. Механизмы нового типа не заменяют межправительственные комиссии и национальные законы, напротив, объединяются вокруг единой повестки «Центральная Азия – Китай». Таким образом, трансформация – это реорганизация уровней координации, а не дисконтинуальное разрушение предыдущего порядка.
Главный политико-теоретический результат нашей работы состоит в утверждении, что устойчивый региональный порядок может возникать без передачи суверенных полномочий единому центру. В рассматриваемом случае его удерживают регулярные процедуры, взаимная заинтересованность и способность национальных институтов придавать внешней инициативе приемлемую форму. Неравенство ресурсов между Китаем и Казахстаном при этом не исчезает. Но это не отменяет влияния казахстанской стороны в выборе проектов, правовых рамок и региональных предложений.
Наиболее отчетливо действие этого институционального механизма проявляется в конфликтных ситуациях. Протестная мобилизация вокруг земельного вопроса привела к юридическому ограничению одного из инструментов, но не остановила стратегическое взаимодействие. Опасения, связанные с привлечением иностранной рабочей силы, сделали более важными квоты, разрешения и размещение рабочих мест на территории страны. Появление формата саммитов также не привело к упразднению двусторонних межведомственных механизмов – напротив, появилась площадка для того, чтобы страны Центральной Азии могли совместно выработать подход к работе с Китаем. Данные наблюдения подтверждают наше предположение о селективной институционализации.
Изменения прослеживаются параллельно по трем направлениям: пространственному, институциональному и аргументационному, при этом они идут несинхронно. Двустороннее взаимодействие КНР и Казахстана интегрировано в структуру регионального механизма, тогда как реализация соглашений сохраняет национальный характер. Парламентская и отраслевая поддержка получила развитие вместе с лидерской дипломатией, но механизмы публичности отстают. Наконец, развитие торговли и транзита само по себе еще не обеспечивает устойчивости взаимодействия при наличии сомнений по вопросам обеспечения земельной безопасности, занятости и процедуры принятия решений.
Из этого следует практический вывод: значение имеет не число заявленных проектов, а качество их перевода в национальные процедуры. Казахстанский опыт показывает, что ограничение спорного инструмента может сохранить стратегический курс, устранив конфликт с базовым представлением о суверенитете. Обратная сторона такой модели также очевидна. Когда критерии отбора закрыты, а официальные показатели двух стран заметно расходятся, рост торговли и перевозок не устраняет межгосударственного недоверия. Отсюда следует, что юридическая определенность и открытость информации – это политические параметры устойчивости, а не технические атрибуты ее обеспечения.
Ограничение генерализации определяется именно выбором Казахстана для анализа. Страна обладает протяженной границей с Китаем, развитой транспортной системой и многолетним опытом взаимодействия в рамках двусторонних комиссий. Другие государства Центральной Азии имеют свою конфигурацию возможностей и ограничений. Следующий этап верификации предлагаемой схемы будет заключаться в сравнительном анализе национального отбора проектов, парламентских механизмов, земельного законодательства и контрфидбэков в пяти государствах. Такое сопоставление позволит определить, имеет ли порядок «отбор – правовая регламентация – коррекция» общерегиональный характер или является специфичным только для Казахстана.