Луи Бонапарт и наполеоновская легенда: социально-философский аспект

Новое время изобилует политическими программами, претендовавшими на продуманное, справедливое, зачастую окончательное решение сложнейших социальных проблем. Среди такого рода программ особое место занимает социально-философское измерение наполеоновской легенды, получившее свое воплощение в политической практике времен Второй империи во Франции. Эта программа противостояла социалистическим проектам, так же как и парламентскому либерализму и устремлениям различных партий монархистов, рассчитывавших на скорое восстановление своего былого влияния.

Луи Бонапарт, признанный глава приверженцев имперской политики, с детства рос в атмосфере покло- нения Наполеону. Особенное влияние на формирование его ума оказали рассказы матери. Не меньшее значение имел и «Мемориал Святой Елены», откуда юный Луи Бонапарт черпал представления о взглядах императора. Луи Бонапарт воспринимался многими современниками в качестве заурядного авантюриста, ловкого приспособленца, сумевшего извлечь для себя максимальную выгоду из сложившейся во Франции расстановки политических сил. Поводом к такого рода суждениям выступали и особенности его характера, и специфическая интерпретация тех фактов его биографии, которые связаны, прежде всего, с двумя провалившимися попытками вооруженного захвата власти (Страсбург и Булонь). Между тем все его действия не просто были подчинены плану захвата и удержания власти, но на- ходились в полном соответствии со сложившимися у него убеждениями. Его мировосприятие было сформировано под влиянием наполеоновской легенды, его политическая деятельность была направлена на ее воплощение на практике. В данной статье будут рассмотрены характерные эпизоды политической жизни Луи Бонапарта, в которых ярко проявились главные установки его социально-философской программы.

Социально-философские тезисы политической программы Луи Бонапарта

Потерпев неудачу с вооруженным заговором, Луи Бонапарт сохранил веру в свою историческую миссию, рассчитывая оказаться на свободе и, рано или поздно, возглавить страну. Ввиду ограниченного объема статьи представляется целесообразным остановиться лишь на некоторых текстах и выступлениях, репрезентативных для понимания основ его мировосприятия накануне прихода к власти и во время пребывания на политическом олимпе. Находясь в заключении, в декабре 1842 г. Луи Бонапарт публикует в газете «Успехи Па-де-Кале» письмо к Тайе, члену муниципального совета Парижа, посвященное математическим способностям Наполеона. Он упоминает, что генерал Монтолон, спутник узника острова Святой Елены, смог сообщить ему лишь незначительные факты на сей счет. Тем не менее Луи Бонапарт отнюдь не отказывается от возможности высказать свое мнение по данному вопросу. Тем самым он намекает на важность, эксклюзивность собственного суждения относительно наполеоновского наследия, ибо выражает готовность раскрыть нечто персонально связывающее его с императором. На его взгляд, гений склонен ценить точные науки. Кроме того, математика была Наполеону жизненно необходима для применения в вопросах управления: «Император имел удивительную память на цифры, и он никогда не забывал числа, выражающие отношения различных элементов нашей гражданской и военной организации. Моя мать мне часто рассказывала, что видела Императора, вычислявшего возле нее самые сложные движения его войск» [12, Vol. I, p. 453].

Завершает свое письмо Луи Бонапарт экскурсом в область философии истории, на основе которой выстраивается его отношение к современным событиям: «Позвольте мне закончить последним кратким философским обзором. Великие люди всегда имели большое влияние на последующие поколения, хотя часто это влияние отрицалось и опровергалось» [12, Vol. I, p. 456– 457]. Своего рода осью европейской истории в предложенной им схеме выглядит линия от Карла Великого до Наполеона. По утверждению Луи Бонапарта, влияние Карла Великого заметно на протяжении многих веков, вплоть до того, что обучение молодежи продолжает нести на себе отпечаток принятых им решений. Этот выдающийся политический деятель опирался на Церковь, ибо она одна в те давние времена служила источником морального воспитания, смягчала нравы воинствен- ных варваров. Занятие ученой деятельностью предполагало в те времена знание латыни и греческого, а сама наука служила средством перехода от варварства к цивилизованности. Без древних языков пройти путь от грубого невежества к глубокому знанию было невозможно. В дальнейшем, за последующие тысячу лет, общественная жизнь изменилась кардинально. Науки приобрели светский характер, на первый план вместо мертвых языков вышли физические и математические дисциплины. Закреплению подобного положения дел в области наук в немалой степени способствовали как революция 1789 г., так и правление Наполеона. Для формирования современных работников необходимы точные науки. Наполеон хорошо это понимал. «Заменить здание Карла Великого в политике, как и в воспитании, такова была миссия императора; но ему не хватило времени на это» [12, Vol. I, p. 458]. Луи Бонапарт обвиняет французское правительство в отстаивании устаревших ценностей, в следовании отжившим традициям – ведь нельзя найти иное объяснение требованию сдавать экзамен по латинскому языку для поступления в политехнические и военные школы. Вывод представляется очевидным – в отношении точных наук страна должна вернуться к наполеоновской политике. Таким образом, частный вопрос исторического характера Луи Наполеон использует в целях бонапартистской пропаганды.

В апреле 1843 г. в «Успехах Па-де-Кале» появляется его статья под названием «Оппозиция». Речь идет о депутатах законодательного собрания. Луи Бонапарт стремился доказать, что династическая оппозиция не имеет ни продуктивных идей, ни осмысленной программы, а потому, как должно стать понятно читателю, будущее страны нужно связывать совсем с другими людьми. По его мнению, без «страсти, системы, цели» никакая оппозиция не привлечет на свою сторону общественного мнения. Возглавить общество сумеет лишь тот, у кого есть за душой серьезные принципы. Оппозиция не в состоянии дать вразумительных ответов на самые неотложные вопросы. Так, по поводу международных отношений она способна только отделываться двусмысленными заявлениями. По вопросам экономического развития она готова отвечать банальностями и общими фразами. Неудивительно, что у такой оппозиции нет общественной поддержки.

Уподобляя общество человеческому организму, Луи Бонапарт заявлял, что оно нуждается в безукоризненном исполнении своих функций каждой из частей. Если допустить остановку работы одной из них, погибнет весь организм. Тело обречено, если отказала голова. Точно так же, если средоточие общественного разума (палата депутатов) не задает нужного направления движению обществу, оно склоняется к разрушению. Отсюда – своего рода приговор действующим законодателям: «Поскольку народы не погибают, Франция пойдет вперед без вас, если вы не умеете направлять ее» [12, Vol. I, p. 477]. Намек довольно прозрачен: только бонапартистская политика спасет страну от гибели.

В «Истории пушки в новых армиях» (1844), написанной в заключении, Луи Бонапарт стремился представить себя знатоком военного искусства. Выбор рода войск не случаен, ведь Наполеон начинал службу именно артиллерийским офицером. Очевидно, работа Луи Бонапарта была создана с мыслью подчеркнуть преемственность двух политических деятелей не только в генеалогическом, но еще и в военном отношении.

Свою работу Луи Бонапарт начинает с рассмотрения вопроса о происхождении пушек, их разновидностях, наименованиях и калибрах. «Слово пушка – самое древнее название, полученное огнестрельным оружием» [5, p. 27]. Рождение такого рода оружия он датирует первой половиной XIV в., ссылаясь сразу на несколько источников. Пушками в те времена именовали вооружение, позволявшее с помощью пороха направлять в сторону врага свинцовые ядра, камни и даже подожженные материалы. В ту же эпоху, настаивал Луи Бонапарт, в армиях появляются канониры. Луи Бонапарт демонстрировал читателю, что не чужд этимологическим изысканиям: «Слово пушка происходит от латинского или итальянского слова “canna”, что означает тростник» [5, p. 28]. Такого рода значение, на его взгляд, подтверждает тезис о том, что самые первые пушки были небольшими по размеру: «Действительно, из всех документов начала четырнадцатого века следует, что тогда понимали под пушкой простую цилиндрическую трубу из кованого железа, очень узкую и очень короткую» [5, p. 28].

На рубеже XIV–XV вв., согласно Луи Бонапарту, существует уже целая лестница калибров, относящихся к пушкам. Их виды умножились и варьируются в широком диапазоне. Крайние точки упомянутой лестницы, это, с одной стороны, короткие и широкие пушки, весом около тысячи фунтов, напоминающие бочки и стреляющие каменными ядрами, с другой стороны – «очень длинные» и узкие (тридцати футов в длину), выстреливающие круглыми свинцовыми зарядами. Луи Бонапарт констатировал значительные изменения в артиллерийском деле в середине XV в., связывая их с применением чугунных ядер. Начиная с правления Карла VII преобладающей моделью осадного орудия, используемого также в полевых сражениях, становится пушка, которая «представляла собой усеченный бронзовый конус, внутренняя полость которого была цилиндрической» [5, p. 33]. Вслед за французами это орудие применяют немцы, итальянцы, англичане.

Автор «Истории пушки» доводит ее до своего времени: «В период Консульства собирались заменить восьми и четырехфунтовые орудия на шестифунтовые, но усовершенствования, внесенные в конструкцию лафетов и артиллерийских повозок, позволили с легкостью передвигать на поле боя восьмифунтовые орудия, четырех и шестифунтовые орудия сняли с вооружения; и сегодня полевая артиллерия использует только четы- ре калибра орудий: пушки двадцати четырех, шестнадцати, двенадцати и восьми фунтов» [5, p. 36].

В манифесте, обращенном к согражданам накануне президентских выборов 1848 г., Луи Бонапарт сформулировал свою программу политических действий. Он говорил о необходимости восстановления порядка в обществе, о важности защиты собственности и религии. Обещал быть верным республике, при этом обозначал линии своих будущих поступков как закономерное следствие истории страны. Свой манифест он начинает с напоминания согражданам о том, что именно они призвали его из изгнания, когда избрали народным представителем (в состав Учредительного собрания). Такое начало призвано ненавязчиво подчеркнуть единство народа и претендента на высший государственный пост. Сразу же следует и объяснение причины народных симпатий, в выгодном для претендента ключе: «Накануне избрания первого магистрата Республики, мое имя представляется вам как символ порядка и безопасности» [13, p. 3].

Луи Бонапарт заявлял, что хорошо понимает: столь лестное доверие сограждан скорее относится к его имени, чем к нему самому. Ибо он сам пока еще «ничего не сделал» для своей страны. Откуда его заключение: «Чем больше защищает меня и вдохновляет ваш выбор память об Императоре, тем больше я ощущаю себя обязанным познакомить вас с моими чувствами и моими принципами. Не следует оставлять недомолвок между вами и мной» [13, p. 3]. Провозглашая свою полнейшую искренность в общении с избирателями, Луи Бонапарт вместе с тем стремился дать понять читателям манифеста, насколько ему свойственны скромность и адекватность в оценке общественного мнения. Важно отметить, что в его интерпретации общественного мнения наполеоновская легенда располагается на первом плане.

Объявляя свои политические убеждения, претендент успокаивал избирателей ссылками на отсутствие у него воинственных склонностей и чрезмерных личных амбиций: «Я не честолюбец, мечтающий то об Империи и войне, то о проведении в жизнь разрушительных теорий» [13, p. 3–4]. Он стремился создать образ надежного политика, чье правление станет гарантией стабильности общества. Подтверждением тому является его предшествующий опыт, весь жизненный путь. Он подчеркивал, что воспитывался «в свободных странах», прошел испытания несчастьем, и навсегда останется преданным долгу, налагаемому на него решением избирателей.

Луи Бонапарт намекает также на неустойчивость, неопределенность нынешнего положения страны. Неявно здесь заключена мысль о важности и необходимости для сограждан сделать правильный выбор. Направление этого выбора также подсказано: «Если бы я был назначен Президентом, то не отступил бы ни перед одной опасностью, ни перед какой жертвой ради защиты общества, нагло атакуемого; я бы полностью посвя- тил себя, без задней мысли, укреплению республики, мудрой своими законами, честной в своих намерениях, великой и сильной в своих действиях» [13, p. 4].

Он чувствует себя носителем идеи прогресса. Но также заявляет о себе и как о выразителе идеи неукоснительного соблюдения закона. Он обещал, в случае избрания, оставить после своего четырехлетнего срока (больший не позволяла конституция) укрепившееся государство, «нетронутую свободу, достигнутый реальный прогресс». Луи Бонапарт торжественно заверяет избирателей: «Какими бы ни были результаты выборов, я склонюсь перед волей народа» [13, p. 4]. Он заранее обещает свою поддержку всякому правительству, готовому выполнять программу, представляющуюся ему единственно подходящей для Франции. Это такая программа и правительство, «которое восстанавливает порядок в умах, как и в делах; которое эффективно защищает религию, семью, собственность, вечные основы всякого социального состояния; которое производит возможные реформы, успокаивает ненависть, примиряет партии и позволяет таким образом обеспокоенной отчизне рассчитывать на завтрашний день» [13, p. 4].

Таковы главные установки его политической программы. В них прочитывается важная составляющая наполеоновской легенды – возвышение государственного лидера над всякими враждующими партиями, приписывание ему примиряющей роли социального спасителя. Представлены в названной программе и другие элементы наполеоновской легенды: защита частной собственности, опора на религиозные и семейные ценности. Наконец, тезис о восстановлении порядка в общественной жизни предполагал нерасторжимую связь между именем Бонапарта и социальной стабильностью.

Останавливался претендент и на характеристике реформ, в которых, по его мнению, срочно нуждается Франция. Прежде всего – строжайшая экономия в различных областях, что должно привести к снижению наиболее кабальных, тягостных для народа налогов. Но и организация общественных служб в ходе этой реформы пострадать не должна. Как именно сочетать подобные установки, манифест не пояснял. Далее, Луи Бонапарт провозглашал необходимость поддержки предприятий, содействующих развитию сельского хозяйства. Такого рода мера позволит предоставить работу многим, на данный момент ее не имеющим, причем как в самой Франции, так и в ее ближайшем заморском владении – Алжире. Также он говорил о важности облегчить старость наемных работников при посредничестве обществ взаимопомощи. Кроме того, Луи Бонапарт заявлял о необходимости внесения поправки в законы для того, чтобы «основать благосостояние каждого на процветании всех» [13, p. 5]. Он специально добавлял, что такого рода поправки не должны разорить богатых к выгоде нынешних бедных. Он призывал сократить число занятых работников, зависящих от власти, поскольку слишком большое их количество превращает свободный народ в «народ просителей». Также, по его мнению, следует «избегать этой пагубной тенденции, которая увлекает государство осуществлять то, что частные лица могут сделать столь же хорошо и даже лучше него. Централизация интересов и предприятий в природе деспотизма. Природа Республики отвергает монополию» [13, p. 5].

Несомненно, для многих избирателей такие формулировки будущих реформ звучали подобно чарующей музыке. Многие были готовы подписаться под ними, не задумываясь о наличии реальных возможностей для их воплощения в жизнь.

Вполне успокаивающе для уха избирателя звучала и такого рода установка: «С войной, никакого облегчения нашим бедам. Мир, таким образом, станет самым заветным из моих желаний» [13, p. 5–6]. При этом у Луи Бонапарта находилось оправдание эпохе наполеоновских войн. После свершившейся революции Франция сделалась воинственной только потому, что была вынуждена защищаться: «На вторжение она ответила завоеванием» [13, p. 6]. С того времени ситуация существенно изменилась: страна не подвергается внешним атакам, она может позволить себе вложить все силы в мирное развитие. Вместе с тем Луи Бонапарт стремился заручиться поддержкой армейской среды. Он намекал на пренебрежение ее интересами в период Реставрации, давал понять, что с такого рода политикой будет вскоре покончено: «Думать о национальном достоинстве – это думать об армии, патриотизм которой, столь благородный и бескорыстный, часто оставался недооцененным» [13, p. 6]. Луи Бонапарт призывал позаботиться о достойном будущем офицеров и солдат, преданно служивших отчизне. Кроме того, он заявлял, что следует облегчить бремя рекрутского набора в стране, но так, чтобы не пострадали законы, обеспечивающие военную мощь Франции.

Гарантию будущего величия республики и возможность примирения ныне враждующих в ней сторон Луи Бонапарт недвусмысленно связывал с собственной личностью, своим опытом и готовностью выполнить сложнейшую миссию: «Республика должна быть великодушной и обладать верой в свое будущее; поэтому я, познавший ссылку и неволю, призываю изо всех моих сил день, когда отчизна сможет без опасности прекратить все рекрутские наборы и стереть последние следы наших гражданских разногласий» [13, p. 6]. Признавая всю сложность задачи, он обещал выполнить ее, опираясь на порядочных людей, без различия каких бы то ни было партий.

20 декабря 1848 г., когда по результатам состоявшихся выборов Национальное собрание объявило Луи Бонапарта президентом Французской республики, он выступил с краткой речью, в которой подтвердил свои прежние интенции и подчеркнул значимость одержанной им победы. Он заявил, что выбор, сделанный нацией, и только что принесенная им клятва определяют его будущее поведение. Он обещал исполнить свой долг как человек чести. Сразу же за этим заявлением последовало и другое обещание: считать «врагами отечества» тех, кто попытается незаконным путем изменить выбор Франции.

Свои представления о возможности примирения классовых интересов первый президент Франции выразил, в частности, в лионской речи 15 августа 1850 г. Он упоминал о том, что во времена возбуждения общественными потрясениями народу внушают гибельные идеи, способные только усилить нищету: «Невежество есть причина этих утопий. Действительно, системы, по видимости самые соблазнительные, очень часто неприменимы; царства разума недостаточно, чтобы разрушить ложные доктрины. Именно через внедрение практических улучшений их побеждают наиболее эффективно» [13, p. 69]. В качестве примера одного из таких практических улучшений он рассматривал создание обществ взаимопомощи. Они имеют своим «ценным преимуществом» как раз соединение ради общего дела различных классов, смягчают нищету, заставляют умолкнуть зависть, позволяют богатым людям добровольно, от избытка собственной удачи, прийти на помощь бедствующим.

В прокламации, обращенной к народу в день государственного переворота (2 декабря 1851 г.), он давал понять, что действует вынужденно: «Нынешняя ситуация не может длиться слишком долго. Каждый проходящий день увеличивает опасности для страны. Ассамблея, которая должна была быть самой прочной опорой порядка, превратилась в очаг заговоров… Вместо того, чтобы создавать законы в общих интересах, она выковывает оружие для гражданской войны; она посягает на власть, которую я получил напрямую от народа; она поддерживает все дурные страсти; она подрывает спокойствие Франции; я ее распустил и делаю весь народ судьей между нею и мной» [13, p. 119]. Луи Бонапарт уверял, что до сих пор преданно соблюдал конституцию, хотя она «была сделана с целью заранее ослабить власть», получаемую президентом от народа. Он ссылался на шесть миллионов голосов, полученных им на выборах, трактуя их как живой протест против такой конституции. Он жаловался, что постоянно сталкивается с клеветой и провокациями. Он утверждал, что не может, как глава государства, осуществлять намеченное им добро и в то же время его делают ответственным за деяния, с которыми он не согласен, но которым не может противодействовать.

Апеллируя к народной воле и намеченному им будущему референдуму, Луи Бонапарт стремился заранее предопределить решение народа. Он говорил о том, что если народ решит сохранить тягостное и тревожное положение в стране, разрушительное и подвергающее опасности ее будущее, то он уступит место другому главе государства. Такое развитие событий он уподоблял движению корабля к пропасти. Но в случае поддержки народом его действий он обязуется исполнить свой долг. Для этого он просит у народа необходимые ему политические средства, которыми не располагал прежде. Только тогда ему удастся выполнить свою миссию: «Эта миссия состоит в завершении эры революций, удовлетворяя законные нужды народа и защищая его от разрушительных страстей. Она в особенности состоит в создании институтов, которые переживут отдельных людей и станут наконец основой, на которой можно выстроить нечто длительное» [13, p. 120]. Упомянутую основу, по его мысли, нет необходимости изобретать заново, она уже была превосходно намечена Наполеоном I: «Эта система, созданная Первым консулом в начале века, уже доставила Франции спокойствие и процветание; она их ей гарантирует еще раз» [13, p. 121]. Суть предлагаемых политических перемен Луи Бонапарт резюмирует следующим образом: главу государства необходимо избирать сроком на десять лет; министры должны отвечать только перед исполнительной властью (подразумевается – только перед ее главой); следует предусмотреть создание государственного совета, в который вошли бы известные граждане страны, в его функции включить подготовку проектов законов; законодательный корпус формировать всеобщим голосованием, упразднив голосование по спискам как ложное в политическом отношении; в обязанности законодательного корпуса должно входить обсуждение предложенных государственным советом проектов и утверждение одобренных в качестве новых правовых норм; из наиболее выдающихся людей Франции необходимо формировать «вторую Ассамблею» (сенат), которая должна выступать уравновешивающей властью и заботиться в первую очередь о сохранности конституции и публичных свободах.

Луи Бонапарт предлагал народу оценить на референдуме упомянутые предложения, рассматриваемые как «фундаментальные основы» будущей политической жизни. Он упоминал, что в случае получения народного одобрения эти предложения будут доработаны новым законодательным корпусом и соединены в новой конституции. Президент Франции провозглашал, что впервые после наполеоновской империи народ имеет возможность сделать выбор с пониманием причин происходящего в стране.

Он вновь повторяет свой пропагандистский прием: пусть те, кто разделяет его мнение, присоединяться к нему посредством голосования. «Если, напротив, вы предпочитаете бессильное правительство, монархическое или республиканское, заимствованное не знаю из какого прошлого или какого химерического будущего, отвечайте негативно» [13, p. 121]. Он также повторяет, что в случае неодобрения своей программы народом сдаст свой мандат президента новоизбранной ассамблее. Но все-таки завершающие слова его прокламации свидетельствуют об уверенности Луи Бонапарта в своих расчетах. Он заявлял, что его имя – это символ дела, воплощающего в себе «Францию, возрожденную революцией 89 года и организованную Императором». В этой формуле представлена идея преемственности между его нынешней политической программой и блестящим прошлым страны, но также присутствует и мысль о том, что лишь нынешнему президенту свойственно стремление к объединению противоположных полюсов социального бытия, лишь ему под силу добиться примирения разнонаправленных векторов в жизни Франции.

Свою программу он связывал с будущим европейской цивилизации в целом, подчеркнуто расширяя свою миссию за пределы отдельно взятого государства. В заключительной фразе прокламации присутствует и открытый намек на религиозный подтекст происходящих во Франции перемен: «Тогда Франция и Европа будут защищены от анархии, препятствия устранены, соперничество исчезнет, поскольку все будут уважать в вердикте народа веление Провидения» [13, p. 122].

В своей речи, произнесенной в Елисейском дворце 31 декабря 1851 г. по поводу состоявшегося плебисцита, президент объявил о полученной им поддержке со стороны Франции: «Она поняла, что я покинул легальность только для того, чтобы вернуться к праву» [13, p. 127]. По его мнению, свыше семи миллионов голосов в пользу его проекта полностью оправдали все его действия. Президент обещал быть достойным народного доверия и впредь. Он говорил о значительности своей миссии, заверял, что никакие трудности в ее выполнении его не остановят: «Я надеюсь гарантировать судьбы Франции, создавая институты, которые отвечают одновременно демократическим устремлениям нации и этому выраженному всеобщему желанию иметь впредь сильную и уважаемую власть» [13, p. 128].

В своей лионской речи 20 сентября 1852 г. Луи Бонапарт кратко обозначил собственное понимание исторической роли Наполеона I: «Император был посредником между двумя враждующими веками; он убил старый порядок, восстанавливая все, что этот режим имел хорошего; он убил революционный дух, способствуя торжеству повсюду благодеяний революции» [13, p. 154]. Таким образом, император представал в качестве мудрого правителя, соединявшего в своих решениях все лучшие достижения истории, умевшего связать то, что всем другим оказывалось не под силу. Это был гений, указавший направление движения стране и миру в целом.

В знаменитой речи в Бордо 19 октября 1852 г. президент, ссылаясь на желание народа, открыто объявил о возможности восстановления во Франции империи. Он даже высказался о программе, которой намерен придерживаться в качестве будущего императора. Место было выбрано не случайно. Луи Бонапарт заявил собравшимся, что изначально целью его поездки по провинциям юга страны являлось расширение знаний о них, об их потребностях. Но результат оказался «гораздо более важным». Именно народу президент приписывал единодушное, непосредственное и явно выраженное желание ради надежного будущего консолидировать «власть в одной руке». Желание это он изображал не как нечто произвольное, вытекающее из прихотливой игры случая. Нет, по заверениям президента, народ хорошо разобрался в последних событиях, в тех ложных надеждах, что ему внушали, и в тех опасностях, что ему реально угрожали. Народу известно, что враждующие партии вели страну прямиком к катастрофе, рассчитывая утвердить свое господство на оставшихся обломках. Народ признателен своему президенту за спасение страны. Подобный тезис Луи Бонапарт высказывал как самоочевидную истину. Он также подчеркивал, что народ всерьез разочаровался в «абсурдных теориях», увидел несоответствие между обещаниями несостоявшихся реформаторов и предлагаемыми средствами их достижения.

Известно, что Наполеон I пренебрежительно говорил об «идеологах», людях, по его мнению, далеких от здравого смысла и ничего не понимающих в практических вопросах. Луи Бонапарт умело обыгрывает эту тему в своем выступлении: «Сегодня Франция окружила меня своими симпатиями, потому что я не из числа идеологов. Чтобы делать добро стране, нет необходимости применять новые системы; но, прежде всего, обеспечить доверие в настоящем, безопасность в будущем. Вот почему Франция, по-видимому, желает возвратиться к Империи» [13, p. 158–159].

Президент сразу же переходит к вопросу о том, какой будет эта восстановленная империя. Он отметает стандартные возражения ее противников: «Тем не менее, имеется опасение, на которое я должен ответить. Следуя духу недоверия, некоторые говорят себе: Империя – это война. Я же говорю: Империя – это мир» [13, p. 159].

Объявляя Абд аль-Кадеру о его освобождении (замок Амбуаз, 16 октября 1852 г.), Луи Бонапарт отдавал должное смелости и характеру бывшего пленника. Но не менее важно ему было публично подчеркнуть, что прежний враг пообещал прекратить борьбу. Он высказывал убеждение в том, что пребывание Абд аль-Кадера в Турции «не повредит спокойствию наших владений в Африке». Он ссылался на ошибки прежнего правительства Франции, говорил о необходимости проявить великодушие. Будучи уверен в окончательности присоединения к Франции Алжира, он интерпретировал это событие как волю неба: «Ваша религия, как и наша, учит подчиняться велениям Провидения. Ведь если Франция госпожа Алжира, то именно потому, что этого пожелал Бог, нация никогда не откажется от этого завоевания» [13, p. 161]. За идею неотделимости Алжира французам предстояло дорого заплатить уже в XX в. длительной войной, окончившейся признанием независимости североафриканской страны.

В послании сенату 4 ноября 1852 г. он говорил о желании народа восстановить империю как о бесспорном факте. Сенату было поручено обсудить этот вопрос и внести по нему свое предложение. Он повторяет свой уже ставший привычным тезис о том, что народ связывает с империей гарантии собственных интересов.

Во дворце Сен-Клу в декабре 1852 г. он произнес речь, посвященную официально состоявшемуся восстановлению империи. Примечателен сам выбор места, помнившего брюмерианский переворот Наполеона. Идея политической преемственности была представлена современникам весьма наглядно. Луи Бонапарт заявил о своей признательности нации, уже не впервые поддержавшей его: «Я принимаю с сегодняшнего дня, вместе с короной, имя Наполеона III, потому что логика народа мне уже его дала в своих возгласах одобрения, потому что сенат его законно предложил и потому что вся нация его утвердила» [13, p. 166].

С началом Крымской войны он стремился создать французской армии репутацию непобедимой. В прокламации, обращенной к Восточной армии (дворец Тюильри, 20 августа 1854 г.), император превозносил своих солдат, несмотря на то что они на тот момент не отметились победами на поле боя: «Вы еще не сражались и уже добились блестящего успеха. Вашего присутствия и присутствия английских войск было достаточно, чтобы вынудить врага возвратиться за Дунай и русские корабли позорно остаются в своих портах» [13, p. 198]. Он уподоблял французский экспедиционный корпус египетской армии Наполеона, напоминал о выигранном сражении возле пирамид. Та армия, как и нынешняя, сражалась одновременно и с врагами, и с чумой, она вернулась на родину овеянная славой. Он призывал солдат следовать примеру предшественников, блестяще прошедших все испытания на Востоке. Намекал он и на собственную выдающуюся роль, призывая солдат полностью доверять двоим: командующему армией и ему, императору.

После Седанской катастрофы, утратив власть и оказавшись на чужбине, бывший император объяснял обрушившиеся на него несчастья предательством (ино- странных политиков, генерала Трошю, части законодательного корпуса) и не желал признавать их простым следствием собственной политики. Снимал он с себя ответственность и за Седанскую капитуляцию, возлагая ее на генералов [14, p. 3, 10–11].

Луи Бонапарт в сознании современников и исследователей

У современников и биографов последующего времени встречались самые разноречивые оценки личности Луи Бонапарта и его политики. Карл Маркс видел в нем авантюриста, успешно достигшего власти благодаря своеобразной расстановке классовых сил. Маркс подчеркивал «противоречивые действия его правительства, которое, действуя наугад, ощупью, старается то привлечь, то унизить то тот, то другой класс» [3, c. 514].

Эмиль Оливье, бывший глава кабинета министров на излете Второй империи, вспоминал, что Наполеон III был повелителем с «возвышенной душой», причем еще до прихода к власти определившим, какую сторону он занимает в борьбе между революционным методом и конституционным, между принципами национальностей и завоевания, в выборе между союзом с Англией или Россией. Оказавшись на троне, он проводил в жизнь то, что уже давно считал правильным. Он также был вынужден всерьез приспосабливать свою внутреннюю политику к менявшимся внешнеполитическим факторам [15, p. 5].

Жорж Эжен Османн, бывший префект департамента Сена, выразил в своих мемуарах восхищение императором, к тому времени давно покойным, так как тот «добивался со спокойной, терпеливой, невозмутимой твердостью того, что решил своим зрелым размышлением» [9, p. XIII].

Фернан Жиродо, приверженец бонапартизма, связывал с империей и Наполеоном III принцип народного суверенитета: «Империя, вышедшая из национальной воли, никогда не была ею отвергнута. Ни несчастье, ни падение, ни ссылка не смогли вырвать наполеоновскую династию из народного сердца. Триумфальное возвращение с острова Эльба доказало силу этого чувства; сорок лет спустя, выборы 10 декабря показали его прочность» [8, p. 20]. Наполеон III, по его мнению, обладал всеми достоинствами незаурядного политического лидера: «Император не был ни трусом, ни безумцем, ни жестоким; он не замышлял ослабления отечества; напротив, он обладал великой и сильной душой, решительным умом; он искренне любил Францию, он желал сделать ее богатой, процветающей и могущественной» [6, p. 3]. Жиродо был убежден, что Наполеон III придерживался программы своего великого предшественника, а благодаря всеобщему избирательному праву «Империя призывает все таланты и всех людей доброй воли; поскольку никакой режим не был, никакой не может быть более доступным и более открытым» [7, p. 136–137].

Пьер де Ла Горс, описывая Седанскую катастрофу, изображал императора противоречивой личностью, сочетающей в себе смелость, изрядную проницательность и склонность увлекаться роковыми иллюзиями: «В течение четырех часов монарх блуждал на поле боя, показываясь с простой и скромной храбростью в самых опасных местах… Повторяли, что государь искал смерти. Достаточно сказать, что он ничего не сделал, дабы ее избежать… Его здравый смысл – поскольку этот ум, столь фатально химерический, временами был очень проницательным – показывал ему бесполезность длительного упрямства против судьбы. К часу дня он взял на себя приказ водрузить белое знамя на вершине цитадели» [10, p. 345–346].

И. Чернофф признавал, что Наполеон III «имел благородные идеи», но при этом категорично утверждал, что «крах империи был обязан системе, которая покоилась на догме о власти, воплощенной в личности главы Государства. Наполеон считал себя предназначенным к роли спасителя общества и чувствовал себя достаточно сильным, чтобы обуздать, с одной стороны, анархистские стремления и, с другой стороны, удовлетворить его на пути авторитета. Он провалился в своем начинании» [17, p. 612].

Андре Лебей полагал, что Луи Бонапарт, будучи избран президентом, столкнулся с противоречием между «идеей социальной революции и католической идеей» и попытался их примирить, сместив акцент в сторону Церкви [11, p. 711].

Как отмечал Жорж Вейль, среди социалистических альтернатив бонапартистской империи поначалу наибольшим влиянием пользовался анархизм: «В общем, когда говорили о социализме в начале империи, то на память приходило одно только имя Прудона; из знаменитых теоретиков 1848 г. только он один оставался на посту, всегда готовый писать и биться» [1, c. 35]. Но при этом, как утверждает Э. Желубовская, все же именно «Прудон немало содействовал тому, чтобы у части французского пролетариата, особенно в первые годы бонапартистской империи, создалось ложное представление о Наполеоне как о защитнике интересов рабочих… он изображал Наполеона III человеком, призванным открыть эру революционных социальных преобразований, воплотить в действительность наиболее передовые идеи революции 1848 г. и осуществить, таким образом, во Франции социальную революцию, которая всколыхнет Европу и весь мир» [2, c. 83–84].

Эрик Ансо объясняет успех государственного переворота Луи Бонапарта страхом значительной части населения перед анархией, недовольством многих Ассамблеей, популярностью президента, а также мерами репрессивного свойства [4, p. 67]. Филипп Сеген протестует против попыток увидеть за переворотом только честолюбие Луи Бонапарта, в то время как большая часть умов приняла его как необходимость [16, p. 177]. Жан-Клод Ион полагает, что Луи Бонапарт умело воспользовался разногласиями в стане противников, усталостью населения от несовершенств ре- спубликанской конституции, страхом перед возможными беспорядками [18, p. 37].

Заключение

Подводя итоги, заметим, что бонапартистская политическая программа прямо или косвенно может быть соотнесена с целым рядом последующих авторитарных режимов. В ее основе лежит мысль о социальной необходимости национального лидера, выступающего в роли спасителя страны, имеющего право на нарушение действующего законодательства, если такого рода нарушение получит постфактум одобрение большинства. Бонапартистская идея предполагает также систему, предусматривающую опору на армию, которой отводится роль хранительницы славы и высшего выражения патриотизма. Режим, выстроенный на бонапартистской идее, претендует на роль единственного стабильного политического института на ближайшем отрезке истории. Он объявляет себя защитником порядка, основанного на незыблемости частной собственности, морали и религии. В этом своем качестве он претендует на большую социальную ценность, чем альтернативные политические модели. Но, вместе с тем, его очевидная ограниченность – в предоставлении населению свободы выбора главы государства, но не выработки стратегии развития страны. Проголосовав один раз, народ в этой системе координат должен безропотно принять все последствия пожизненного правления избранного лидера.