М. И. Ростовцев и проект Центрального археологического музея (1917 г.)

Михаил Иванович Ростовцев (1870–1952) принадлежит к числу тех ученых, судьбы которых в истории отечественной науки ХХ в. сложились более чем драматично. Будучи одним из крупнейших авторитетов отечественного антиковеде-ния рубежа XIX–ХХ вв., с начала 1930-х гг., в связи с эмиграцией и последовательной антитоталитарной позицией, он был предан забвению в официальном дискурсе советской науки. С начала 1990-х гг., в связи с изменением политического контекста развития отечественной науки, его имя постепенно начинает возвращаться и привлекать все более пристальное внимание исследователей: публикуются его научные и публицистические работы, архивные материалы,

связанные с его научной, научно-организационной, общественной деятельностью (Скифский роман, 1997; Wes , 1990; Парфянский выстрел, 2003; Fichtner , 2020). Вместе с тем отдельные аспекты его работы все еще остаются недостаточно освещенными. К числу таковых можно отнести его участие в музейном строительстве позднеимперского периода.

Нам уже приходилось обращаться к отдельным аспектам этой проблемы в более общем контексте институциональной истории одного из крупнейших интеллектуальных центров Петрограда второй половины 1910-х – первой половины 1920-х гг., Института истории искусств и, в частности, в связи с обсуждавшимися весной ‒ летом 1917 г. планами создания министерства искусств ( Ананьев , 2021). М. И. Ростовцев участвовал в работе прошедшего в нем 7 марта 1917 г. совещания деятелей искусства по вопросу о необходимости создания такого министерства, выступал в прениях и инициировал организацию особой комиссии «для мотивировки резолюции и разработки вопросов, относящихся к организации самостоятельного ведомства изящных искусств» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Д. 7. Л. 28 об.). Он же вошел в состав этой комиссии, вскоре ее возглавил, а также участвовал в работе подкомиссии по музейному делу и охране памятников (Там же. Л. 105–105 об., 107; Д. 11. Л. 3). На заседаниях последней им было сделано несколько докладов об актуальных вопросах в этой области, тематика которых имела непосредственное отношение и к его собственным научным интересам: археологическим раскопкам и музеефикации обнаруженных в их ходе памятников.

Проблема музеефикации археологических материалов наиболее полное отражение нашла в его докладе, посвященном созданию в России Центрального археологического музея. Текст доклада приводится ниже по автографу, сохранившемуся в архивном фонде Института истории искусств, и публикуется впервые. Он представляет существенный интерес как для научной биографии М. И. Ростовцева, так и для истории музееведческой мысли в России.

Проекты музеев как жанр музееведческой литературы получают распространение в России с начала XIX в. первоначально в связи с планами создания универсального национального музея, а затем, параллельно процессу дифференциации наук, и специализированных. На смену «интуитивному» музейному строительству XVIII в. приходит новое понимание музея как воплощенного итога некой концептуальной деятельности. В начале ХХ в., когда все большее распространение начинает приобретать представление обо всех многообразных музеях страны как составных частях единой музейной сети, концептуальный подход к проектированию музея дополняется стремлением ликвидировать белые пятна, наличные в формирующейся и упорядочивающейся сети. Этому должно было способствовать как создание музеев определенных профильных групп, так и создание музеев различного охвата представляемых материалов (центральных, провинциальных и т. п.). Два этих подхода к классификации музеев были введены в конце XIX в. американским музейным деятелем Дж. Б. Гудом и получили широкое распространение ( Goode , 1901).

На пересечении двух этих подходов и находился составленный М. И. Ростовцевым проект центрального археологического музея. Этот музей, по мысли ученого, был призван давать возможность «познакомиться на основании памятников со всем историческим и доисторическим прошлым России». Помимо чисто практической необходимости заполнения лакуны культурной жизни столицы, не имевшей публичного археологического музея в строгом смысле слова, предложенный проект имел и весьма существенное концептуальное значение. Хорошо известно, какое значение М. И. Ростовцев на всем протяжении своего научного творчества уделял проблемам культурных влияний и их роли в формировании историко-культурных феноменов (Ростовцев, 1914; Rostovtzeff, 1922; 1938). Центральный археологический музей точно отвечал этой парадигме, т. к. только благодаря собранным в одном месте памятникам со всей территории России, относящимся ко всем эпохам ее развития, «мы будем иметь возможность установить взаимные культурные влияния и уловить скрытые до сих пор культурные связи». Сам замысел этого музея, таким образом, оказывался воплощением базовой методологической парадигмы ученого.

В докладе М. И. Ростовцев предлагает краткий (естественно, не лишенный лакун) обзор наиболее интересных с его точки зрения отечественных музеев, в состав которых входят археологические коллекции (делая основной акцент на особенно близких его собственным научным интересам античных памятниках Северного Причерноморья), детально останавливается на проблемах, связанных с формированием и презентацией соответствующих фондов в Эрмитаже. Практики последнего вызывают его критику и признаются не соответствующими современным стандартам научности. В заключение автор предлагает собственные рекомендации, которые и следовало, по его мысли, положить в основание проектируемого музея.

Центральный археологический музей в том виде, в каком он представлялся наиболее оптимальным М. И. Ростовцеву, так и не был создан. Однако почти десять лет спустя, в 1926 г., в Ленинграде о нем вспомнили еще раз. И это воспоминание опять было связано с деятельностью Института истории искусств. 2 декабря 1926 г. на заседании Музейной секции институтского Комитета социологического изучения искусства был заслушан доклад Б. В. Фармаковско-го ‒ друга и бывшего коллеги М. И. Ростовцева, посвященный подготовленной в Государственном Эрмитаже выставке эллино-скифских древностей. Подводя итоги обсуждения доклада, председательствовавший на заседании О. Ф. Вальд-гауер сказал: «В марте 1917 г. в Институте Истории Искусств в музейной комиссии под председательством М. И. Ростовцева обсуждался вопрос о необходимости выделения южнорусского материала Эрмитажа в отдельную группу. Тогда этот материал был неясен. Сейчас он выяснился». В протоколе собрания было отмечено: «В текущем собрании О. Ф. Вальдгауер видит прямое продолжение и отчасти завершение того дела, которое было начато в 1917 году» ( Ананьев, Бухарин , 2020). Это было одно из последних публичных упоминаний имени эмигрировавшего ученого в позитивном ключе. Как известно, уже в 1928 г. он будет исключен из числа членов Академии наук, приобретшей незадолго до этого статус всесоюзной. И это придает дополнительное значение публикуемому ниже документу.

Конкретные музеографические практики за более чем сто лет, прошедшие с момента написания доклада, ушли существенно вперед (см., напр.: Dolák, 2018). Вместе с тем основные положения проекта, сформулированные ученым, едва ли в чем-то противоречат принципам научности и начала XXI в. Знакомство с текстом доклада может быть небесполезно как историкам науки, так и археологам и музейным работникам. А его публикация может рассматриваться как дань памяти выдающемуся ученому, имя которого долгое время было вычеркнуто из живой практики отечественной научной мысли.

Текст доклада публикуется в соответствии с современными правилами орфографии и пунктуации, курсивом выделены подчеркивания в тексте.

Центральный археологический музей

Наряду с областными местными археологическими музеями, отражающими в себе жизнь края и хранящими в себе добытый местными раскопками материал, существование Центрального археологического музея мне представляется не только желательным, но и необходимым.

Где-нибудь необходимо иметь возможность познакомиться на основании памятников1 со всем историческим и доисторическим прошлым России. Необходимо, чтобы где-нибудь мы имели возможность сопоставлять не по публикациям, рисункам и фотографиям, а в оригиналах, которые одни отражают настоящую жизнь, одновременные памятники разных частей России, имея в то же время перед глазами эволюцию культурной жизни каждой части России на всем ее протяжении. Только таким образом мы будем иметь возможность установить взаимные культурные влияния и уловить скрытые до сих пор культурные связи.

Наконец, имеются в России такие памятники, которые по своему значению важны для всего населения России и потому должны находиться в таком месте, которое этому населению наиболее доступно. Я не хочу этим сказать, чтобы все выдающиеся памятники русской старины хранились не в областных, а в центральном музее, но думаю, что для целого ряда таковых и в интересах их сохранности, и в интересах их внушительного научного изучения, и в интересах их доступности наибольшему количеству интересующихся настоящее место именно в центральном музее.

Мне эти три основные задачи предуказывают, что Центральный археологический музей должен быть государственным и должен находиться в столице.

В настоящее время мы в России ни центрального, ни вообще чисто археологического музея в большом масштабе не имеем ни одного. Единственными чисто археологическими музеями являются, насколько мне известно, только два местных музея классических древностей Археологической комиссии2:

один ‒ в Керчи3 с его филиальным отделением в Царском кургане4 (некоторым дополнением к нему является склад древностей в Мелек-Чесменском курга-не5, принадлежащем Одесскому обществу истории и древностей6), другой ‒ в Херсонесе7, музей местных древностей в Феодосии8 и большой, превосходно

(«открытые листы») на проведение раскопок. М. И. Ростовцев был ее сверхштатным членом. Он неоднократно высказывался как критически о деятельности ее членов, так и воздавал должное за их подлинные заслуги.

• ³    Керченский музей древностей был открыт 2 (14) июня 1826 г. Открытие музея было санкционировано императором Александром I. Основу коллекции музея составила личная коллекция П. Дебрюкса ‒ одного из зачинателей археологических исследований Крыма. Первым директором музея был И. П. Бларамберг, совмещавший эту должность с должностью директора аналогичного Одесского музея. В 1833‒1849 гг. эту должность занимал А. Б. Ашик, который открыл, в частности, Царский курган (см. ниже примеч. 4). В 1849‒1853 гг. директором музея был С. И. Веребрюсов.

На научную основу археологическая деятельность музея была поставлена в полной мере при директоре А. Е. Люценко, занимавшем этот пост в 1853‒1878 гг. В 1884‒ 1891 гг. директором музея был Ф. И. Гросс, при котором керченская археология переживала подлинный расцвет. В Керчи при Гроссе работали учителя Ростовцева ‒ Н. П. Кондаков и Ю. А. Кулаковский. Гросса на посту директора Керченского музея сменил К. Е. Думберг, который, в частности, наладил борьбу с незаконными раскопками. С 1901 г. директором музея стал старший коллега Ростовцева В. В. Шкорпил. Борьба с незаконными раскопками, которую интенсивно вел Шкорпил, привела к тому, что «черные копатели» убили его у входа в музей (см., в частности: Тункина , 2002).

• ⁴    Царский курган ‒ памятник истории и культуры, расположенный в Керчи, усыпальница одного из царей династии Спартокидов IV в. до н. э., вероятно, ‒ Перисада I (349/348‒310/309 гг. до н. э.). Открыт А. Б. Ашиком в 1837 г. Полностью разграблен еще в древности.

• ⁵    Мелек-Чесменский курган ‒ памятник истории и культуры, расположенный в черте г. Керчь. Открыт в 1858 г. в ходе работ под руководством А. Е. Люценко. Разграблен в древности.

• ⁶    Одесское общество истории и древностей ‒ научно-просветительское общество, учрежденное в 1839 г. по инициативе генерал-губернатора Новороссийского и Бессарабского графа, светлейшего князя С. М. Воронцова (1782‒1856) с целью поиска, сбора, учета и хранения памятников древности, сбора документальных источников и изучения истории Южной России, сбора научной литературы и публикации собственных периодических изданий. Записки ООИД (всего 33 тома) издавались с 1844 по 1916 г. Первым покровителем ООИД стал наследник престола Александр Николаевич (будущий император Александр II).

ООИД получило права на проведение раскопок в Южной России и вело археологические исследования в Ольвии, Керчи, Херсонесе и на ряде других памятников (см., в частности: Наріжний , 1942; Тункина , 2002).

• ⁷    Основателем Херсонесского музея древностей выступил К. К. Косцюшко-Валю-жинич. Музей (изначально ‒ Склад местных древностей) был открыт в 1888 г., Косцюш-ко-Валюжинич оставался его директором до самой смерти в 1907 г. (о нем см.: Антонова , 1997). В дальнейшем (1908‒1914) музеем заведовали Р. Х. Лепер и Л. А. Моисеев (1915‒1924) (см.: Гриненко , 2000; 2005).

• ⁸    Феодосийский музей древностей был открыт 14 мая 1811 г. по распоряжению императора Александра I. Первоначально музей выполнял роль древлехранилища,

организованный областной археологический музей в Одессе9, принадлежащий Одесскому обществу истории и древностей.

К типу Центрального археологического музея до некоторой степени подходит Исторический музей в Москве10, ставящий себе, однако, в общем иные задачи и не обладающий достаточными средствами и персоналом для того, чтобы действительно сделаться государственным, центральным музеем.

С Киевским музеем, где хранятся коллекции покойного Б. И. Ханенко11, я слишком мало знаком, чтобы судить о том, что он из себя представляет в данный момент и чем он хотел бы быть.

Оба музея, и киевский, и московский, могли бы быть большими областными археологическими музеями, существование которых, наряду с центральным, надо считать чрезвычайно желательным.

При той постоянной связи, которая существовала до сих пор между Археологической комиссией, куда стекаются древности со всей России, и Эрмитажем, Эрмитаж мог бы легко сделаться центральным археологическим музеем России. К сожалению, вся история Эрмитажа препятствовала ему сделаться таковым.

лишь постепенно подключая к своим фактическим функциям археологические исследования и научное изучение древней истории. Первым директором (хранителем) музея в 1811‒1818 гг. был археолог-дилетант, коллекционер древностей А. В. Галлера (Галера/ Гальера), который фактически исполнял эту должность и при следующем хранителе ‒ Ж.-Б. Э. Грапероне (1818‒1825?). В дальнейшем эту должность занимали И. М. Казанли, Е. Ф. Вильнёв (1849‒1864; при Вильнёве музей был передан в ведение ООИД), Д. И. Писаревский, Н. А. Чекалёв (?‒1868), И. С. Безкровный (1868‒1869), С. И. Ве-ребрюсов (1869‒1878), О. Ф. Ретовский (1878‒1900). Последним дореволюционным директором музея был Л. П. Колли (1900‒1917) (см.: Тункина , 2002) .

Правда, Эрмитаж в данный момент хранит в себе ряд в высокой степени важных археологических коллекций. На первом плане здесь нужно назвать коллекцию южнорусских древностей классического периода, коллекцию древностей различных эпох, найденных на Кавказе и, отчасти, в Средней Азии (в так называемом Средневековом отделении), и некоторое количество вещей эпохи восточных, так называемых классических монархий, затерянных среди вещей так называемого египетского отделения. Но ни в собирании, ни в размещении этих коллекций мы не видим серьезных попыток к созданию археологического музея.

Даже наиболее богатый подбор классических древностей юга России случаен и никогда не преследовал научно-археологических целей. При переходе вещей из Комиссии в Эрмитаж никогда не преследовалась цель полно и вполне научно охарактеризовать известную эпоху или известную область. Руководящей идеей было в гораздо большей мере собрать в Эрмитаже наиболее ценные, наиболее интересные и наиболее художественные из вещей, найденных на юге России. При этом с легкостью допускалось разрознение вещей, найденных в одном месте, даже в одном кургане, и если некоторые находки целиком попали в Эрмитаж, то объясняется это опять-таки не определенной системой, а случайностью.

Особенно сильно пострадали при этом такие отделы, как отдел кубанских находок, раздел эллинистического и римского времени, где вещи из одного и того же кургана попали частью в Москву в Исторический музей, частью в Эрмитаж, почему ни в Москве, ни в Петербурге полной картины этой важнейшей группы составить себе нельзя.

Отсутствие продуманной системы при собирании вещей отразилось и на их размещении. Историко-научная точка зрения господствовала как будто тогда, когда вещи скифских курганов выставлены были в Никопольском зале, вещи греческих – в Керченском. Ею же как будто руководствовался Кизерицкий12, когда он в отдельных витринах сосредотачивал вещи из одних и тех же курганов. Но последовательно эта точка зрения проведена не была, и ныне Керченский и Никопольский залы представляют из себя хаос, в котором может потеряться даже хороший знаток истории нашего классического юга. Здесь причудливо скрещиваются стремление к художественному впечатлению от отдельных выдающихся вещей со стремлением к расположению их по категориям и по месту находки. Так, почти все вазы выделены и помещены в зале ваз и размещены научно, в порядке эволюции и школ, стекло в витринах стекла, причем сгруппировано оно исключительно по соображениям красочно-эстетическим, без разделения по фабрикам и по эпохам, ювелирные же вещи – краса и гордость Эрмитажа – сложены в каких-то депо, где самые лучшие из них подавляются массой ремесленных элаборатов.

Еще большая пестрота царит в отделе бронзы, где в массу найденных не в России вещей вкраплены отдельные, случайно выделенные южнорусские находки самых разнообразных эпох.

Не лучше обстоит дело и в средневековом отделении, где, правда, системы и порядка больше, но где разнообразие вещей по месту находки и эпохам столь колоссально, что не позволяет ориентироваться и разобраться в огромной массе вещей, иногда первостепенного значения.

В общем, Эрмитаж, за исключением отделов скульптур и ваз, где в одном (отделе ваз) преобладают и в другом (отделе скульптур) соседствуют вещи, найденные не на юге России, производит, поскольку дело идет об его археологических отделениях, тяжелое и сумбурное впечатление. При всем желании хранителей, прекрасно это сознающих, превратить его в археологический музей, это не удавалось и не могло удасться. Причина этому лежит не только в недостатке места, а во всем подборе вещей и всей истории их добывания и поступления в Эрмитаж.

Хорошим археологическим музеем Эрмитаж не может быть уже потому, что в нем отсутствуют важнейшие материалы для создания такого музея. Для ранних эпох нет совсем вещей так называемых доисторических, дающих во многих случаях ключи к пониманию эллино-скифских вещей. Особенно печально почти полное отсутствие вещей ранних эпох Кавказа, Туркестана и Сибири. Для более поздних поражает случайный и несистематический подбор вещей эпохи римского владычества на юге России и эпохи так называемого переселения народов, особенно же эпохи господства на юге России кочевников. О более поздних временах я и не говорю. Отдел раннехристианских и византийских древностей мог и должен был бы быть расширен в самостоятельное и широко поставленное отделение.

В общем, мы должны сказать: Эрмитаж мог бы сделаться при коренном его преобразовании в отделе археологических коллекций эмбрионом для двух музеев: музея классических древностей вообще, о необходимости которого говорил О. Ф. Вальдгауер13, и музея археологического, объединяющего в себе древности, найденные в пределах России.

Как должен был быть организован Центральный государственный археологический музей в Петрограде, это вопрос очень сложный и трудный, который должен был бы быть подвергнут детальному обсуждению в комиссии видных специалистов и за единоличное разрешение которого я, конечно, не берусь.

Но для меня совершенно ясны следующие положения:

• 1.    Древности классического Востока должны быть выделены, независимо от места их находки, в особый музей.

• 2.    В особом музее должны храниться памятники античного искусства, найденные вне России.

• 3.    Центральный археологический музей должен сосредоточить в себе вещи, найденные в России, начиная от доисторического периода и вплоть до тех эпох, которые, естественно, дают материал для центрального этнографического музея.

• 4.    Центральный археологический музей должен находиться в постоянном и действенном контакте с центральным органом, заведующим научно-археологическим исследованием России, и его органами на местах, то есть Археологическими институтами¹⁴.

• 5.    Он должен пополняться равномерно и систематически вещами как приобретенными покупкою, так и добытыми большими показными планомерными раскопками, ведущимися центральным органом по археологическому расследованию России.

• 6.    Он должен распадаться на отделения как по эпохам, так и по большим культурным областям. Установление этих отделений может быть выработано только комиссией специалистов.

• 7.    Организация музея должна быть построена по типу организации больших государственных всероссийских музеев. Музей должен находиться в ведении центрального органа, заведующего музейным делом.

• 8.    Для помещения музея должно быть создано или приспособлено большое и специально оборудованное здание с тем расчетом, чтобы часть помещений была доступна для обозрения публики, часть же хранила в себе материалы, важные и интересные только для специалистов ученых.

• 9.    При размещении предметов необходимо сделать их живыми и поучительными, то есть предварительно разобраться в их назначении и в их принадлежности к тому или другому целому. В большинстве случаев предметы должны быть размещены по отдельным находкам с выставлением тут же планов, разрезов или моделей тех сооружений, где предметы были найдены, если это важно для понимания самих предметов.

М. Ростовцев Центральный государственный архив литературы и искусства

Санкт-Петербурга. Ф. 82. Оп. 1. Д. 9. Л. 109 – 118, автограф