Место школы неореализма в науке о международных отношениях

Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации (РАНХиГС), Москва, Россия, ,

В 1979 г. произошло теоретическое переосмысление классического реализма; К. Уолтц в работе «Теория международной политики» (Waltz, 1979) сформулировал концептуальные основания структурного реализма (неореализма). Предложенная им аналитическая рамка сместила фокус на уровень международной системы – анархия была концептуализирована в качестве принципа упорядочивания элементов системы, разработана теория баланса сил как системного эффекта. Все это значительно трансформировало понимание взаимодействия государств на международной арене, придав подходу строгие аналитические рамки.

Тем не менее после окончания холодной войны подход неореализма подвергся критике со стороны представителей альтернативных теорий. Мирная трансформация биполярной системы, которую структурный реализм не предсказал, была интерпретирована как провал фундаментальных положений теории (Lebow, 1994). Критики указывали на неспособность неореализма объяснить происходящие изменения в международной системе, недооценку роли международных институтов, а также на структурный детерминизм (Legro, Moravcsik, 1999). К началу 2000-х гг. неореализм оказался на периферии теоретических дебатов, уступив доминирующие позиции альтернативным способам описания международных отношений.

Вместе с тем развитие последних в 2010–2020-е гг. снова подняло вопрос об актуальности неореалистических объяснений межгосударственного взаимодействия. Возвращение соперничества великих держав – конкуренция США и Китая, конфронтация России и Запада, кризис международных институтов – демонстрирует устойчивость структурных факторов в международной политике и доказывается работами исследователей, которые используют концептуальный аппарат неореализма для объяснения происходящих международных кризисов (Mearsheimer, 2018). Региональные конфликты последних лет, в частности, российско-украинский, также подтверждают объяснительный потенциал неореалистических концепций «дилеммы безопасности» и балансирования угроз для понимания логики государственного взаимодействия.

Так, возникает противоречие между теоретической маргинализацией неореализма, произошедшей в 1990–2000-е гг. на фоне критики его объяснительных возможностей, и сохраняющейся релевантностью структурных аргументов для анализа современных международных процессов. Оно требует переосмысления места неореализма в современной науке.

Цель исследования – выявить вклад неореализма в развитие дисциплины, а также оценить объяснительные возможности неореалистических концепций применительно к трансформации международной системы в 2010–2020-е гг.

Теоретический вклад неореализма в развитие науки о международных отношениях . К. Уолтц в работе «Теория международной политики» (Waltz, 1979) предложил концептуальную модель, которая сместила фокус анализа с политики отдельных государств на уровень международной системы. Переход к структурному анализу международного взаимодействия стал своего рода методологической революцией, так как показал, что строгие аналитические рамки могут быть применимы к науке о международных отношениях.

Концептуальным нововведением неореализма стало разграничение трех уровней анализа международной политики. Еще в своей более ранней работе «Человек, государство и война» (Waltz, 1959) К. Уолтц выделил три «образа», объясняющих причины войны: индивидуальный (человеческая природа), государственный (внутреннее устройство стран) и системный (международная анархия). Классический реализм Г. Моргентау (Morgenthau, 1948) и Э. Карра (Carr, 1981) существовал преимущественно на первых двух уровнях анализа, объясняя международные конфликты через стремление к власти, заложенное в природе человека, или через особенности политических систем отдельных государств. Неореализм К. Уолтца впоследствии переместил аналитический фокус на третий уровень – ученый утверждал, что структура международной системы определяет поведение государств независимо от их внутренних характеристик или намерений конкретных людей.

Центром анализа К. Уолтца стала концепция анархии. В отличие от внутриполитических систем с явно выраженной иерархией и наличием центральной власти, международная система функционирует в условиях отсутствия верховной власти, способной обеспечить соблюдение правил государствами и гарантировать их безопасность (Waltz, 1979). При этом анархия не означает отсутствия порядка; это характеристика структуры системы, определяющая логику взаимодействия ее элементов. Она создает условия, при которых каждое государство, будучи элементом системы, вынуждено полагаться на собственные силы для обеспечения безопасности, так как нет внешнего гаранта этой безопасности.

К. Уолтц выделяет три основных элемента, определяющих структуру международной системы: анархию, понимаемую как отсутствие наднациональной власти, выступающую организующим принципом системы; государства, которые функционально подобны друг другу (выполняют схожие функции), как основные элементы международной системы; распределение возможностей (потенциала) между функционально подобными единицами, которое может варьироваться от системы к системе (Waltz, 1979: 97–99).

Механизмами, через которые структура воздействует на поведение государств, выступают социализация и конкуренция. Социализация предполагает, что государства обучаются «правилам игры» в международной системе через взаимодействие с другими акторами (Waltz, 1979: 127–128). Конкуренция работает как механизм адаптации элементов системы к структурным требованиям – выживают и развиваются государства, которые умеют адаптироваться. Эти механизмы воспроизводят повторяющиеся паттерны поведения в международной системе, среди которых К. Уолтц выделяет балансирование против угроз или формирование альянсов (Waltz, 1979: 118, 168). Баланс сил в неореалистической школе мысли представляет собой эффект, возникающий из структуры анархичной международной системы (Waltz, 1979: 118–123). Государства стремятся к выживанию в условиях неопределенности относительно намерений других акторов. Это порождает балансирующее поведение; когда один субъект наращивает свою мощь, другие – формируют коалиции для создания противовеса потенциальной гегемонии.

Методологический вклад неореализма в науку состоял в стремлении к созданию объяснительной модели, основанной на минимальном наборе переменных. К. Уолтц сознательно исключал из анализа факторы идеологии, внутренней политики государств, характера личности и экономических систем. Это позволило сфокусироваться на структурных факторах и выявить закономерности, действующие независимо от специфики отдельных случаев. К. Уолтц тем самым стремился построить теорию международных отношений по образцу естественных наук, где законы формулируются на основе наблюдений закономерностей и подлежат эмпирической проверке. Структурный реализм претендовал на статус научной теории – системы логически связанных утверждений, способных создавать проверяемые гипотезы и делать прогнозы. Такое позиционирование задавало стандарты теоретической строгости для всей дисциплины и стимулировало развитие альтернативных подходов, стремившихся либо соответствовать этим стандартам, либо оспорить их обоснованность.

Работа К. Уолтца представляет собой теорию высокого уровня абстракции, и после ее опубликования внутри неореалистической школы мысли сформировались различные направления, по-разному описывающие влияние структуры международной системы на поведение государств. Это разделение внутри неореализма связано с различным пониманием структурных стимулов, которые анархия создает для государств. Оборонительный реализм, представленный работами К. Уолтца, утверждает, что структура международной системы создает стимулы для поддержания статус-кво (Waltz, 1979: 126–128). Государства в условиях анархии стремятся прежде всего к выживанию, а не к максимизации власти. Как было сказано, стремление к гегемонии провоцирует формирование балансирующих альянсов, что в конечном счете угрожает безопасности растущего по мощи лидера. Государства стремятся к достаточному уровню безопасности, а не к тотальному доминированию.

Другим представителем оборонительного реализма, значительно повлиявшим на развитие направления, стал С. Уолт. Его теория баланса угроз утверждает, что государства объединяются не против «силы» как таковой, а против потенциальных угроз со стороны других участников системы; риски определяются совокупностью факторов (общей мощью государства, географической близостью, наступательными возможностями и агрессивностью намерений) (Walt, 1987: 22). Согласно этой идее, в рамках внешнего поведения государства выбирают между «балансированием» (созданием альянсов против растущей державы) и «присоединением» (сотрудничеством с доминирующей державой ради получения выгод или обеспечения выживания) (Walt, 1987: 18–20).

Еще одно направление неореалистской школы мысли – наступательный реализм, разработанный Дж. Миршаймером; он предлагает альтернативную интерпретацию структурных эффектов анархии (Mearsheimer, 2001). Согласно этому подходу, неопределенность относительно намерений других государств и отсутствие наднациональной власти создают стимулы для максимизации собственной относительной мощи государств. Каждое из них не может быть уверено в намерениях других элементов системы, следовательно, единственной стратегией становится стремление к наращиванию мощи как способу обеспечения безопасности. Как отмечает Дж. Миршаймер, «великие державы редко бывают довольны текущим распределением власти... они будут использовать силу, чтобы изменить баланс сил, если сочтут, что это можно сделать разумной ценой» (Mearsheimer, 2001).

Наступательные реалисты рассматривают международную систему более пессимистично, чем оборонительно; конфликты между великими державами являются обычным явлением, вызванным борьбой за выживание и стремлением к гегемонии (Brooks, 1997). Оба течения неореализма впоследствии использовались для проверки ключевых положений теории и применения неореалистических концепций к анализу конкретных международных процессов.

Внутреннее деление неореализма демонстрирует развитие исследовательской программы, первоначально заложенной К. Уолтцем. Подобная дифференциация указывает на то, что неореализм функционирует как исследовательская программа, имеющая твердое ядро (анархия, госу-дарствоцентризм, рациональность элементов системы) и обладающая рядом вспомогательных направлений, которые могут модифицироваться для повышения объяснительной силы теории. Несмотря на значительный теоретический вклад в развитие науки о международных отношениях, неореализм столкнулся с критикой, которая затрагивала как его базовые теоретические предпосылки, так и объяснительные возможности в целом.

Основная линия критики неореализма строилась на том, что его фундаментальная проблема кроется в структурном детерминизме и недостаточном внимании к роли неструктурных факторов в международных отношениях. А. Вендт в работе «Анархия – это то, что государства из нее делают» (Wendt, 1992) утверждал, что анархия сама по себе не обуславливает поведение государств. Структура международной системы не является «объективной данностью», а конституируется через социальные практики и взаимодействие (Wendt, 1992: 396–397). Государства могут интерпретировать анархию различным образом – от «войны всех против всех», как у Т. Гоббса, до культуры дружбы, как у И. Канта. Неореализм, принимая анархию как константу, игнорирует вариативность ее интерпретаций и конструирующую роль социальных практик. В ответ на эту критику неореалисты утверждали, что структурный реализм не отрицает роль социальных практик, но рассматривает их как вторичные по отношению к структурным факторам международной системы. Р. Швеллер, к примеру, отмечал, что «интересы, ценности, идеология и стратегические убеждения во многих случаях также важны», но их влияние «ограничено структурными установками международной системы, особенно в вопросах интересов безопасности государств» (Schweller, Pu, 1996).

Структурный реализм критиковался представителями либерального подхода в области международных отношений за недооценку роли международных институтов и режимов, а также его неспособности объяснить происходящие изменения в мировой политике, в частности, мирное окончание холодной войны и последующие трансформации международной системы (демократизация, взаимовыгодное сотрудничество государств и т. д.).

Р. Кеохэйн в работе «После гегемонии» (Keohane, 1984) показал, что международные институты могут сохраняться и функционировать даже при изменении распределения относительных возможностей государств в системе. Они обеспечивают информацию о поведении других акторов и создают механизмы контроля соблюдения соглашений. Неореализм, фокусируясь на конфликтном взаимодействии акторов, игнорирует влияние этих институтов на государственное поведение – устойчивость НАТО после распада СССР, которую неореализм не мог объяснить, в то время доказывала ограниченность структурного подхода при анализе международных отношений.

Методологическая критика касалась позитивистской эпистемологии неореализма и претензий на научность теории в естественнонаучном смысле.

Постпозитивистские подходы указывали на невозможность объективного познания социальной реальности, так как исследователь всегда вовлечен в эту реальность, и его знание социально обусловлено. Так, Р. Эшли критиковал неореализм за «бедность» его теоретических предпосылок, утверждая, что стремление к простоте и лаконичности подхода приводит к редукционизму и игнорированию комплексного характера международных отношений (Ashley, 1984). Неореалистическая теория конструирует объект исследования таким образом, чтобы он соответствовал заранее заданным теоретическим рамкам, исключая из анализа все, что не укладывается в структурную схему. Говоря об этой проблеме, Р. Эшли пишет, что «неореалистическая теория – это теория позитивистов, созданная ими и для них» (Ashley, 1984). Критикуя неореализм за госу-дарствоцентризм и излишне утилитаристскую позицию, Р. Эшли указывает, что реальность демонстрирует обратное – государства в схожих структурных позициях имеют разные паттерны поведения, и из-за этого объяснение подобной вариативности поведения требует обращения к факторам внутреннего уровня – политическим режимам, идеологиям, культурным факторам, базово исключенным из анализа ради «упрощения» методологии (Ashley, 1984).

Вместе с тем не всю критику структурного реализма можно назвать обоснованной. Часть ее базируется на неверной интерпретации теории или предъявлении требований, которые структурный реализм не ставил перед собой. К. Уолтц неоднократно подчеркивал, что его теория объясняет не конкретные внешнеполитические события, а повторяющиеся паттерны на системном уровне (Waltz, 1979: 91–92). Критика за неспособность предсказать конкретный политический опыт упускает из виду различие между теориями внешней политики и теориями международных отношений. Неореализм не претендовал на объяснение всех аспектов международных отношений – это концепция высокого уровня абстракции, фокусирующаяся на структурных эффектах анархической системы. В то же время критика неореализма стимулировала развитие альтернативных подходов внутри самой школы мысли. Дальнейшая эволюция подходов структурного реализма в ответ на критику была попыткой интегрировать внутренние переменные, сохраняя примат структурных факторов. Однако частичное признание критики не означает полного отказа от неореалистического анализа – скорее, оно указывает на необходимость использования различных теоретических инструментов в зависимости от исследовательских задач и конкретного политического опыта. Более того, несмотря на критику своего концептуального аппарата, неореализм продолжает сохранять значительное влияние в теории международных отношений и в интерпретации глобальных политических процессов. Как показывают недавние библиометрические исследования цитируемости в ведущих журналах по международным отношениям, работы ключевых неореалистов, включая К. Уолца, Дж. Миршаймера, С. Уолта и других неореалистов продолжают оставаться одними из наиболее часто цитируемых, что свидетельствует о сохраняющейся актуальности структурного реализма; многие современные исследования в области международных отношений выстраиваются как опровержение или дополнение неореалистических тезисов, что парадоксальным образом усиливает центральное положение неореализма в межпарадигмальном дискурсе (Kristensen, 2018).

Объяснительный потенциал неореализма к трансформации современной международной системы . После окончания холодной войны неореализм столкнулся с масштабной критикой, связанной прежде всего с его неспособностью предсказать мирную трансформацию биполярной системы. Распад СССР и отсутствие ожидаемого противостояния с США в 1990-е гг. были интерпретированы как провал структурного реализма (Lebow, 1994). Критики утверждали, что эпоха великодержавного соперничества завершилась, а международные отношения вступили в фазу «взаимовыгодного сотрудничества» под эгидой либерального порядка (Ikenberry, 2001). Однако развитие международных отношений в 2010–2020-е гг. актуализировало неореалистическую объяснительную логику, которая показала способность анализировать возвратившуюся великодержавную конкуренцию.

Появление последней стимулировало новую волну неореалистических исследований, анализирующих структурные факторы современных конфликтов. Дж. Миршаймер в работе «Великое заблуждение: либеральные мечты и международные реалии» (Mearsheimer, 2018) использовал неореалистическую рамку для объяснения кризиса либерального международного порядка. Центральный аргумент ученого состоит в том, что попытки США распространить либеральную гегемонию после окончания холодной войны неизбежно сталкивались со структурными ограничениями анархичной международной системы; Дж. Миршаймер пишет, что либерализм может функционировать только в условиях иерархии, то есть при наличии вышестоящей власти, способной поддерживать порядок (Mearsheimer, 2018: 140). Внутри государства такую роль выполняет правительство, действующее как «ночной сторож», но международная система остается анархичной – над странами не существует мирового правительства, и все еще сохраняется проблема «неопределенности намерений» (Mearsheimer, 2018: 60). Либеральная гегемония провоцирует балансирующее поведение даже среди государств, формально не противостоящих США. Россия выступала против расширения НАТО, воспринимая его как прямую угрозу своей безопасности – кризис на Украине 2014 г. стал следствием игнорирования Западом баланса сил (Mearsheimer, 2018: 150). Дж. Миршаймер убедительно демонстрирует, что структурная логика анархии оказалась сильнее идеологических проектов трансформации международного порядка, и пока существует хотя бы минимальная вероятность войны, государства вынуждены мыслить категориями баланса сил, где выживание остается приоритетом над всем остальным.

В этом контексте стратегическое соперничество США и Китая также анализируется исследователями через неореалистическую логику. Р. Швеллер и Сяоюй Пу в работе «После однополярности: китайские представления о международном порядке» (Schweller, Pu, 2011) развивают неореалистическую теорию баланса сил применительно к уникальным условиям однополярного порядка. Ученые показывают, что при моноструктуре системы балансирование само по себе становится попыткой изменить его, так как восстановление глобального баланса сил требует смены существующей однополярной структуры (Schweller, Pu, 2011: 41). Возвышение Китая и изменение распределения возможностей государств создали структурные предпосылки для пересмотра однополярного порядка, но перед классическим балансированием необходима делегитимация существующей гегемонии Запада через «дискурс сопротивления»; авторы предлагают три возможные стратегии восходящей державы: «spoiler» (разрушитель системы), «supporter» (поддержка существующего порядка) и «shirker» (уклонение от ответственности при получении выгод) (Schweller, Pu, 2011: 42). Эта типология демонстрирует, что неореализм сохраняет объяснительную силу, но требует учета специфики однополярности, где структурные стимулы к ревизии порядка опосредованы необходимостью сначала подорвать легитимность гегемона. Р. Швеллер и С. Пу анализируют китайскую стратегию «правомерного сопротивления», при которой КНР работает внутри существующей системы через участие в международных организациях, продвижение мультилатерализма, использование финансовой мощи и «мягкой силы» (Schweller, Pu, 2011: 44). Такое поведение согласуется с неореалистическим предсказанием о том, что восходящая держава будет наращивать относительные возможности и постепенно оспаривать порядок, установленный гегемоном, но делает это специфическим для однополярного мира способом.

Р. Блэквилл и Дж. Харрис в исследовании «Война другими средствами: геоэкономика и государственное управление» (Blackwill, Harris, 2016) демонстрируют сохраняющуюся актуальность неореалистических подходов к анализу международных отношений, политического опыта государств в 2010-х гг. Ученые показывают, что в условиях анархичной структуры международной системы государства используют экономические инструменты (санкции, торговые ограничения, инвестиционную политику) для достижения геополитических целей в полном соответствии с неореалистической логикой силовой конкуренции, что также коррелирует с политикой государств в 2020-х гг.

Ключевым эмпирическим подтверждением неореалистических механизмов служит анализ китайской внешней политики; инициатива Китая «Новый Шелковый путь» рассматривается учеными как инструмент создания сферы экономического и политического влияния в Азии, что соответствует структурному стремлению великой державы к изменению регионального баланса сил в пользу КНР (Blackwill, Harris, 2016: 118–119). Китай использует экономическое давление против Тайваня, Японии и стран АСЕАН для максимизации своей относительной мощи в регионе, демонстрируя классический неореалистический паттерн силовой конкуренции через экономические средства и мягкую силу (Blackwill, Harris, 2016: 11). Создание Азиатского банка инфраструктурных инвестиций расценивается как попытка формирования альтернативных институциональных структур для балансирования против американского доминирования (Blackwill, Harris, 2016: 84). Выводы, сделанные учеными, подтверждают неореалистический скептицизм относительно либеральных теорий – экономическая взаимозависимость не устраняет геополитическое соперничество, а становится новой ареной его проявления. Р. Блэквилл и Дж. Харрис указывают на противоречие между экономической логикой, традиционно «позитивной по сумме» (positive-sum), и логикой геополитики – «нулевой по сумме» (zero-sum), однако «когда экономические действия используются для геополитических целей, экономические инструменты могут производить результаты, которые столь же мощны, как и результаты от традиционных военных проявлений государственной силы» (Blackwill, Harris, 2016: 25). Это наблюдение подтверждает сохранение структурных стимулов к конкуренции между государствами даже в условиях глубокой экономической интеграции, что составляет ядро неореалистической теории международных отношений.

Российско ‑ украинский кризис стал ключевым примером того, что неореализм сохраняет объяснительную силу в постбиполярный период. Дж. Миршаймер в статье «Почему украинский кризис – вина Запада» (Mearsheimer, 2014) использует концепцию дилеммы безопасности для анализа начала конфликта. Он подчеркивает, что расширение НАТО и ЕС рассматривалось Россией как изменение баланса сил и угроза ее стратегическим интересам, поскольку в условиях анархии государства реагируют на распределение мощи, а не на заявления о намерениях (Mearsheimer, 2014: 8–9). Россия интерпретировала продвижение НАТО и поддержку прозападных сил в Украине как попытку превратить ее в антироссийский форпост, что и вызвало ответные меры после свержения В. Януковича (Mearsheimer, 2014: 4–5). Согласно Дж. Миршаймеру, кризис демонстрирует, что либеральные представления о «постгеополитической Европе» оказались несостоятельными. Запад исходил из логики продвижения демократии и институциональной интеграции, тогда как Россия руководствовалась классическими реалистическими принципами – защитой буферных зон, предотвращением враждебного окружения и сохранением влияния в соседних странах. Игнорирование структурных факторов привело к тому, что действия Запада были восприняты Москвой как угроза, воспроизведя классическую дилемму безопасности.

В публикациях 2024 г. Дж. Миршаймер усиливает свой первоначальный тезис о структурных причинах конфликта и подчеркивает, что кризис 2022 г. стал прямым следствием логики баланса сил. Он аргументирует, что поведение России нельзя объяснить стремлением к территориальной экспансии или реваншизму – до начала вторжения не существовало доказательств намерений Москвы «аннексировать Украину» или «ликвидировать ее государственность», напротив, российское руководство неоднократно подчеркивало, что видит главную угрозу не в самой Украине, а в возможности ее интеграции в НАТО и превращения в военный плацдарм Запада1. По мнению Дж. Миршаймера, ключевым фактором эскалации стало восприятие российскими элитами расширения НАТО как экзистенциального вызова, который необходимо устранить любой ценой. Россия рассматривала наращивание западной активности после 2014 г. – вооружение и подготовку украинской армии, углубление сотрудничества по линии НАТО, а также возобновление дискуссий о членстве Украины в альянсе – как изменение стратегической среды, нарушающее региональный баланс2. Дж. Миршаймер подчеркивает, что такие процессы неизбежно приводят к конфронтации, поскольку великие державы крайне чувствительны к угрозам, возникающим у их границ. Именно это, по его мнению, и объясняет решение Москвы начать специальную военную операцию как превентивную меру. Дж. Миршаймер обращает внимание на то, что российские действия, а именно участие в переговорах, заявления о необходимости нейтралитета Украины, а не ее аннексии, отсутствие планов расширять конфликт на другие страны, также не соответствуют модели агрессивного экспансионизма. В его интерпретации кризис 2022 г. является продолжением той же динамики, которая возникла еще в 2014 г. – игнорирование структурных ограничений и стремление Запада трансформировать постсоветское пространство вызвали оборонительную реакцию России, полностью укладывающуюся в логику неореализма.

Актуальность неореализма в современных исследованиях международных отношений связана с его способностью объяснять структурные ограничения и повторяющиеся паттерны великодержавной конкуренции, которой можно описать трансформацию современной международной системы. Неореализм оказался востребованным именно в тех областях, которые составляли его традиционный фокус – силовая политика, конфликтное взаимодействие, балансирование, формирование сфер влияния. Вместе с тем современное использование неореализма характеризуется большей теоретической скромностью по сравнению с первоначальными амбициями. Он функционирует не как универсальная парадигма, претендующая на объяснение всех аспектов международных отношений, а как специализированный теоретический инструмент, наиболее продуктивный при анализе определенных процессов.

Заключение . Неореализм внес значительный вклад в развитие науки о международных отношениях через концептуализацию структурного уровня анализа, разработку теории баланса сил и установление стандартов теоретической строгости для дисциплины. Несмотря на критику, касающуюся «статичности теории» и игнорирования внутренних факторов, он продемонстрировал устойчивую релевантность для анализа современного международно-политического опыта. Исследовательская практика 2010–2020-х гг. показывает, что неореалистическая рамка активно используется для объяснения великодержавного соперничества США и Китая, российско-западной конфронтации, кризиса международных институтов в условиях конфликта интересов. Работы Дж. Миршаймера, Р. Швеллера и С. Пу, Р. Блэквилла и Дж. Харрис демонстрируют, что неореалистические концепции анархии, баланса сил и дилеммы безопасности сохраняют объяснительную силу применительно к структурным аспектам современной международной политики. Место неореализма в современной науке о международных отношениях определяется не как доминирующая парадигма, а как специализированный теоретический инструмент, наиболее продуктивный для анализа великодержавной конкуренции и структурных ограничений государственного поведения. Функционируя в качестве базовой линии для оценки влияния структурных факторов, неореализм остается необходимым элементом теоретического плюрализма науки о международных отношениях, особенно востребованным в условиях трансформации международного порядка и актуализации соперничества между державами.