Метафора государства и способы ее выражения в русской деловой речи

DOI:

В научной литературе вопрос о метафоре (и тем более о ее типах) в деловой речи обычно не ставится в силу очевидной невозможности ее использования в этой речевой системе. Современная деловая речь лишена фигуративности вследствие таких ее стилевых черт, как точность, неличный характер изложения, стандартизованность, официальность. Тропы, в частности метафора, очевидным образом противоречат этим требованиям. «Лишь в одной из сфер письменной речи средства словесной образности почти совсем неупотребительны. Это – деловая речь, поскольку здесь официальности, точности, безэмоциональности общения и терминирован-ности выражения оказываются как бы противопоказанными образные средства» [Котюро-ва, 2016, с. 460].

Элементы образности, впрочем, присущи деловой речи переломных эпох, когда власти, стремясь донести до адресата свою волю, апеллируют не только к разуму, но и к чувствам: «... деловому стилю не всегда далеки, а, наоборот, в определенной исторической ситуации близки агитационно-пропагандистские образно-экспрессивные задачи» [Логинова, 1968, с. 200–201]. К числу таких эпох относится, например, период между Февральской и Октябрьской революциями 1917 г., первые годы советской власти, период Великой Отечественной войны; в документах этого времени встречается значительный пласт риторических средств (см.: [Логинова, 1968, с. 196–201, 219–222; Грановская, 2005, с. 294–

297; Протопопова, 2013; 2015; и др.]). Риторический элемент был присущ и некоторым жанрам деловой речи в дореволюционной России, например царским манифестам по случаю войн или иных чрезвычайных событий, различным воззваниям и др.

Все же основной массив деловых документов и деловая коммуникация в целом лишены риторического начала и, как следствие, фигуративности. Однако такой вывод справедлив при рассмотрении поверхностных структур языка, призванных создавать образность текста; если обратиться к понятийным, глубинным метафорам государственного устройства России разных эпох и речевым способам их выражения, то ситуация оказывается совершенно иной.

Материал и методы

Материалом для исследования послужили разновременные тексты делового стиля преимущественно XVIII в., в которых раскрывается государственная метафора, присущая той или иной эпохе (см. список источников). Однако основное внимание уделяется XVIII в. как времени коренного преобразования государственного устройства России, нашедшего отражение в языке делового общения.

Цель исследования – описание языковых средств делового языка, представляющих государственную метафору XVIII в. на фоне предшествующей и последующей метафорических моделей государственной коммуникации. Это достигается с помощью комплекса методов, в самом широком смысле раскры- вающих функциональную, прагматическую направленность делового текста вообще и государственного документа (закона, указа, устава и др.) в частности. Поэтому был применен метод лингвопрагматического анализа текста с учетом его общестилистических и жанровых черт. Существенные результаты были получены традиционными общелингвистическими методами – лексико-семантического анализа отдельных слов и семантико-синтаксического анализа конструкций долженствования, по справедливому утверждению Л.Р. Дускаевой и О.В. Протопоповой, – важнейшей стилистической доминанты деловой речи, реализующей основные регулировочные функции государства [Дускаева, Протопопова, 2016, с. 274].

Стилевая окраска долженствования (иначе – волюнтативность, императивность, директивность, прескриптивность) обусловлена и тем, что деловая речь «характеризуется ярко выраженной стратегией воздействия адресанта на адресата с целью побуждения второго к совершению определенного (чаще всего посткоммуникативного) действия» [Комлева, 2003, с. 4–5]. Поскольку побуждение осуществляется «на основании власти или социального положения» [Богданов, 1990, с. 53], такие речевые акты относятся к классу инъюнктивов.

Итак, деловое общение характеризуется отчетливо выраженной установкой на адресата, а значит, предполагает реализацию установленных (традиционных или насаждаемых властью) моделей отношений между адресантом и адресатом. Очевидно, что коммуниканты, вступая в диалогические отношения, реализуют определенную поведенческую установку, диалогические роли, в свою очередь, объединяются в ролевую модель.

Результаты и обсуждение

Источником моделей отношений между участниками деловой коммуникации является господствующее в обществе представление о том, как устроены государство и отношения в нем между людьми.

Государство, безусловно сложное и многоаспектное явление, познается не только рационально, но и через глубинные (концептуальные) метафоры [Чудинов, 2012, с. 124].

Важность метафоры в политике была отмечена еще Дж. Лакоффом и М. Джонсоном: «Политические и экономические идеологии формируются на основе метафор» [Лакофф, Джонсон, 2004, с. 252]. Метафоры государства и власти активно употребляются и в современной политической коммуникации, которая «направлена на завоевание, удержание и использование власти, сохранение, укрепление или изменение существующих властно-управленческих отношений в обществе» [Грачев, 2004, с. 18–19], и транслируются через средства массовой информации.

Таким образом, метафора государства выступает как способ познания его устройства (когнитивная функция) и как модель поведения между участниками политической коммуникации (моделирующая функция). Типы метафор власти хорошо изучены: в рамках политической лингвистики выделяют антропоморфные, фамильные, доместические, милитарные, механистические и др.

По нашим наблюдениям, в истории русской деловой речи нашли отражение как минимум три метафорические модели государства (далее – ММГ), («метафорическая модель – это существующая и/или складывающаяся в сознании носителей языка схема связи между понятийными сферами, которую можно представить определенной формулой: “Х – это Y”» [Чудинов, 2012, с. 131]): 1) «государство – семья / феодальный дом» (семейная метафора); 2) «государство – механизм» (механистическая метафора); 3) «государство – европейский королевский двор» (придворная метафора).

Каждая модель характеризовалась набором нескольких разнопорядковых (в том числе – лингвистических) признаков: способы номинации участников деловой коммуникации; способы номинации объектов действительности и отношений между ними; особенности отношений между участниками; способы выражения императивности; господствующая тональность текста.

ММГ: Государство – феодальный дом (семья)

Эта, видимо, изначальная метафорическая модель представляет участников делового общения в виде членов большой семьи, из чего следует целый ряд важных черт средневековой деловой речи: ее исходная устноречевая основа, проявляющаяся в орфографии, лексических номинациях, особенностях синтаксиса, прямая директивность деловых текстов, слабая отграниченность деловых отношений от бытовых, большая доля не фиксируемых на письме отношений, генетическая связь деловых жанров с разговорно-речевыми, общая фамильярная тональность деловых текстов.

Семейная метафора имела естественное происхождение: государство формировалось в результате разрастания и объединения традиционных семей и на него естественным образом переносилась система отношений в семье. «Семейный быт, от которого, надо думать, пошло развитие человеческих обществ, представляется господством главы семейства над членами его семьи. При отсутствии других высших союзов в руках его сосредоточивается всякая власть, светская и духовная, над членами его семьи» [Сергеевич, 1883, с. 55]. Глава государства выступал в роли отца, подчиненные – в роли детей. В свою очередь, сам государь и его семья мыслили управление государством как продолжение управления домом. Все это вместе и в условиях отсутствия иных моделей государства формировало семейную метафору как единственно возможную, отвечающую реальным мировоззренческим установкам человека средневековой Руси. Она использовалась для осмысления как внутри-, так и внешнегосударственных отношений.

А.М. Селищев, характеризуя особенности языка «Русской Правды», писал: «Близость к живой народной речи обусловлена была не тем, что то был начальный момент его письменного применения, а содержанием речи, сферой применения ее» [Селищев, 1957, с. 59]. Иными словами, власти не видели необходимости в создании какого-то отдельного языка для целей управления, и весь допетровский период существовавший регулятивный язык государства сохранял устойчивую связь с живой устной речью, отражая присущие ей черты. Это было характерно как для законодательных, распорядительных, так и просительных документов. Например:

• (1)    У кого корчму вымут впервые, или кто на продажу вино курит, и на тех впервые заповеди правити по пяти рублев, а на питухах по полуполтине на человеке. А у кого корчму вдругоряд вы-мут, и на тех людех заповеди править вдвое, по десяти рублев, а на питухех по полтине на человеке, да тех же людей, у кого корчму вымут вдругоряд, бити кнутом по торгом, а питухов бити батоги (ПРП, вып. 6, с. 443. Соборное уложение);

• (2)    Л h та 7182 Іюля въ 24 день, по Государеву Цареву и Великого Князя Алексc h я Михайловича, всеа Великія и Малыя и Б h лыя Росіи Самодержца, указу и по приказу воеводы князя Якова Петровича Волконского, память Якутцкого острогу сыну боярскому Матв h ю Ярыгину. Итти ему, съ служилыми людми, Великого Государя на службу, въ Олек-минской острожекъ, для Великого Государя Царя и Великого Князя Алекс h я Михайловича, всеа Вели-кія и Малыя и Б h лыя Росіи Самодержца, ясачного сбору. И пришедъ, теб h Матв h ю принять у сотника казачья у Третьяка Смирнягина Олекминской острожекъ, и служилыхъ людей, и аманатовъ, по росписи, которыхъ у него Третьяка налицо за h дешъ, и аманатскіе рыбные кормы, и ясачныя книги, и Великого Государя въ казн h всякіе товары, и суды и судовые снасти; а сколко чего налицо примешъ, и въ томъ съ нимъ росписаться, а росписався, выслать его Третьяка и служилыхъ людей вс h хъ въ Якут-цкой острогъ... (АИ, т. 4, с. 521. Наказная память якутскому сыну боярскому Матвею Ярыгину, 24.07.1674).

Процитированные документы стилистически объединяет устно-разговорный синтаксис (господство сочинительных (присоединительных) связей, обилие союзов а , и , да , пояснительные конструкции) и отсутствие книжной лексики. Различия заключаются в том, что первый текст содержит некоторые устаревшие морфологические формы: инфинитив на -ти , окончания существительного мужского рода - ех в форме мн. ч. предл. п., -ом в форме мн. ч. дат. п., -и ( ы ) в форме мн. ч. твор. п. Старые формы придают изложению стилистическую приподнятость, однако соседствуют с разговорными формами в одном контексте; ср.: прави ти – прави ть , питух ех – питух ах . Вместе с тем можно отметить полное отсутствие форм аориста и имперфекта как абсолютно книжных.

Наиболее типичным способом выражения предписания в документах допетровского времени является инфинитив. Эта форма, во-первых, тесно связана с устно-разговорной сферой языка и, во-вторых, четко выражает субъектно-объектные отношения в ситуации волеизъявления: не называя субъекта в силу его очевидности, она управляет дательным адресата. Другими типичными способами выражения предписания были форма императива и глагол велеть в сочетании с инфинитивом, которые также управляли дательным падежом со значением адресата волеизъявления. Запрет выражался главным образом инфинитивом в сочетании с частицей не, включая сочетание не велеть; разрешение – словами воля, вольно, волен:

• (3)    А будет в том лесу бортное его дерево повалится со пчелами, или безо пчел, и похочет он ис того дерева пчелы или улей безо пчел высечи, и ему те пчелы с ульем из лесу вывести вольно , а верховья и коренья оставити в лесу тому, чей тот лес, а бревен никаких, ни дров ис того чюжаго лесу не возити ни которыми делы, и в тот чюжой лес не вступатся , и своим лесом не называти (ПРП, вып. 6, с. 133. Соборное уложение).

Семейная ролевая модель наиболее полно реализовалась в просительных документах типа челобитной. Отметим, что название челобитная закрепляется в русской деловой речи лишь со второй половины XVI века. Ранее просительные документы были известны под именем жалобницы , отсылающим название делового жанра к бытовому жанру жалобы. Просительные документы допетровского времени моделировали ситуацию жалобы младшего, обделенного члена семьи к своему отцу. Например:

• (4)    Црю г с дрю i великому князю 0еодору Але kh евичю всеа Великия и Малыя и Б h лыя Росиi самоде р жцу бье т чело м холо п тво и стря п че и ко-нюгъ Е в сютка Верещагинъ в ннешн h мъ г с дрь во РПИ м , го ду в ноя б ре мце зб h жала о т меня холопа твоего женишка моя 0еко л ка i в нне ш немъ же г с дрь во РПИ м го ду дека б ря въ ЗI де вынели женишку мою в Новомеща н ско и слободы у в довы у Ма р е Само и лове дочери мл с рдыi г с дрь црь i великиi кнзь Qеодоръ Але kh евичь всеа Великия i Малыя i Б h лыя Росиi самодерже ц пожалуи меня холопа своего вели г с дрь тое вдову Ма р ю взя т в Посо л ско и прикаsъ и допросить хто ея к не и вдове приве л или она сама при ш ла и хажива л ли к не и оцъ и мать или нетъ црь г с дрь смилуися пожалуи (МДБП, с. 231. Челобитная Е. Верещагина, 18 декабря 1679 г.).

Ситуация ходатайства представляется не как удовлетворение законных требований челобитчика, а как побуждение государя проявить милость, пожалеть его. Побудительная интенция документа заключена, например, в глаголах смиловаться ‘милостиво отнестись, призреть, снизойти’ (СлРЯ XI–XVII, вып. 25, с. 193) и пожаловать ‘пожалеть о ком-, чем-л.; выразить сожаление; оказать какую-л. милость, благодеяние, пожаловать; соизволить, пожелать сделать что-л.’ (СлРЯ XI– XVII, вып. 16, с. 93), которые имеют форму императива. Лексическое наполнение текста челобитной служит тому, чтобы расположить адресата к оказанию милости просителю. Это достигается особым именованием автора и получателя челобитной: адресат просьбы именуется милосердным , милостивым , адресант – диминутивными формами антропонимов ( Митька , Сенька , Ивашко , Фролко ), которые подчеркивают незначительность просителя наряду с пренебрежительными наименованиями его родственников и имущества ( женишко , детишки , сынишко , животишки , домишко и пр.). Незначительность автора челобитной должна убедить адресата в том, что и просьба его незначительна [Садова, Руднев, 2020, с. 10–12].

Отдельного упоминания заслуживает использование челобитчиками для самоиме-нования апеллятивов холоп, сирота, богомолец применительно к просителям-мужчинам и вдова, раба, богомолица – к женщинам. По мнению С.С. Волкова, они употреблялись в челобитных не в собственных своих значениях, а в значении ‘безусловно покорный (-ая), верноподданный (-ая)’ [Волков, 2006, с. 41]. Однако более точным представляется мнение историка С.Б. Веселовского. «Термины холопы, богомольцы, сироты, по мысли С.Б. Веселовского, применялись в подписях не случайно, а в связи с характером государственной идеологии того времени. Эти термины были метафорическими изображениями государства в виде феодального дома, в котором помимо прямых родственников были члены дома, не связанные узами кровного родства: холопы – работники, богомольцы – устроители духовной жизни дома и сироты – безродные, нищие люди, желавшие стать членами дома. При этом выражение сироты твои служило своеобразным укором господину: на недостаточное внимание к своим людям, к их тяжелому материальному положению или моральному состоянию» [Качалкин, 2014, с. 75].

Завершая обзор семейной метафорической модели государства, отметим, что она имела универсальный характер и использовалась для моделирования отношений не только внутри государства, но и между государями. Русские летописи, повествуя об отношениях между потомками Рюрика, в общем владении которых находилось правление Древней Русью, отмечают, что, подчиняясь тому из своих родственников, кто становился великим князем, они признавали его «в отца место». Так, в 1054 г. Ярослав Владимирович, умирая, поручил своих младших сыновей старшему сыну Изяславу со словами «да то вы будеть в мене место» [Сергеевич, 1883, c. 305]. В 1150 г. Вячеслав и Изяслав целовали между собой крест в том, чтобы «Изяславу име-ти отцем Вячеслава, а Вячеславу имети сыном Изяслава» [Сергеевич, 1883, с. 306]. В 1160 г. Святослав Ольгович с союзниками принудил к миру своего племянника Святослава Владимировича, который обязался «име-ти ему его в отца место и во всей воли его ему ходити» [Сергеевич, 1883, с. 306]. Эта формула, однако, не означала безусловного подчинения одного князя другому: «условие иметь кого-либо в отца место заключает в себе только обязанность воздавать названному отцу самую высокую дань почтения, уважения и любви» [Сергеевич, 1883, с. 311].

Добавим к сказанному, что обращение государей друг к другу с использованием слова брат ( Monsieur mon frère ‘государь, брат мой’) было типичным и для европейской жизни Нового времени. Потому, например, отказ Николая I обращаться к Наполеону III таким образом был расценен как оскорбление и вызвал дипломатический скандал.

ММГ: Государство – механизм

Проникновение этой метафорической модели государства в русскую деловую сферу было связано с петровскими преобразованиями. К моменту петровских реформ старая модель власти, основанная на уподоблении государства большой семье, была недостаточной как вследствие размера государства и численности населения, так и в силу сложности задач, стоявших перед властями. Нужно было такое устройство управления, при котором делегирование полномочий от царя различным учреждениям происходило бы на постоянной и упорядоченной основе. Как нельзя лучше такому устройству государства отвечала метафора механических часов, широко использовавшаяся в европейской политической мысли XVII в. (подробнее об этом см.: [Stollberg-Rilinger, 1986]). В XVIII–XIX вв., однако, оказалось, что делегирование учреждениям полномочий на постоянной основе размывало представление о монархе как источнике власти и подрывало его власть, следствием чего стали европейские революции, направленные на ограничение или свержение власти монархов.

Петр I был знаком с представлениями о государстве как механизме. Об этом свидетельствует, например, записка Лейбница (которого Петр I ценил чрезвычайно высоко), поданная царю в июне 1716 г., где встречается такой фрагмент: «Государство можно привести в цветущее состояние только посредством учреждения хороших коллегий, ибо как в часах одно колесо приводится в движение другим, так и в великой государственной машине одна коллегия должна приводить в движение другую, и если все устроено с точной соразмерностью и гармонией, то стрелка жизни непременно будет показывать стране счастливые часы» [Герье, 1871, с. 197].

Под влиянием новой метафоры государства начинаются изменения в деловой коммуникации. В рамках государства-механизма субъекты деловой коммуникации уподобляются его частям (шестеренкам, винтикам), каждый из которых выполняет заданную ему функцию, а их отношения приобретают обезличенный характер. Эта метафорическая модель вызвала к жизни ранее неизвестные русской деловой речи жанры устава, регламента, инструкции. «Законодательство Петра отличается регламентарным характером. Вместо прежних коротеньких норм, которые отрывочно определяют отдельные частные казусы и пробелы которых восполняются указаниями обычая – оно замыкается в форму подробных, обшир- ных уставов, предусматривающих и старающихся определить каждую мельчайшую деталь» [Богословский, 1902, с. 4].

Изменения коснулись и деловой речи. Так, официальность, которая возникает в документах с Петровской эпохи и со временем усиливается, следует рассматривать как проявление постепенного отчуждения деловой речи от разговорной стихии. Такие стилевые черты, как безличность, неэмоциональность, клишированность речи и стандартность речевых конструкций, оказывались изоморфными устройству механизма.

В Петровскую эпоху для обнародования документов стал применяться печатный станок. Сначала новую форму обрели законодательные и распорядительные документы верховной власти, но постепенно практически все документы становятся печатными. Использование печатного станка в оформлении документа, а также стремление к стандартизации текста вело к существенной трансформации способов его представления: реквизиты документа постепенно получают графическое и пространственное выделение. Более дискретно начинает оформляться основное содержание документов: борясь с излишней текучестью и недостаточной ясностью изложения, обусловленной устноречевой основой деловой речи, власти вводят в документы изложение по пунктам.

Меняется лексико-синтаксическое оформление деловой речи. Если в рамках семейной модели власть, принадлежавшая государю-отцу, довольствовалась при выполнении управленческих функций устноречевыми единицами, то в рамках новой модели начинается поиск новых речевых средств – отличных от устно-разговорных. Смена речевых средств происходила не одномоментно: новые средства постепенно возникали и укоренялись в «старом», приказном языке, вытесняя старые единицы. Быстрее менялся лексический состав и значительно медленнее, почти полтора столетия, – синтаксис. Окончательный разрыв с традицией приказного языка происходит в период правления Александра I, когда в ходе министерской реформы начинается перевод письменной деловой коммуникации на литературный язык, формировавшийся в течение XVIII века.

На протяжении XVIII в. деловой язык имел переходный характер. Синтаксический строй сохранял устойчивую связь с предшествующей эпохой, испытывая редкое и слабое влияние европейской литературной фразы. Лексическое наполнение представляло сплав русских разговорных слов, европейских заимствований и славянизмов. Славянизмы, однако, употреблялись очень ограниченно и были представлены некоторыми союзами, местоимениями, наречиями типа токмо , такожде , точию , паки , вкупе , сей , оный , понеже , ибо , дабы (см. подробно: [Майоров, 2009]). Востребованными были также некоторые словообразовательные славянизмы: словосложные слова ( нижереченный , вышеименованный и пр.), производные с аффиксами воз- , -ост’- , - ( ен ) иj- , -ств- . Активность суффиксов с абстрактным значением была обусловлена не столько стилистическими (хотя и ими тоже), сколько семантическими причинами – начавшейся заменой личных форм глагола отглагольными существительными под влиянием механистической модели государства, в рамках которой отношения представлялись обезличенно.

• (5)    Хотя по Генеральному регламенту и по состоявшимся пополнителным указом имянно определено, каким образом во учрежденных вышних и нижних судах во отправлении дел поступать, токмо, как нам известно, что по тем регламенту и указом не везде исполняется, как и ныне в нашем Сенате и в Комерц колегии произошли некоторые между собою споры и несогласия, и многие канцелярские служители оной Комерц колегии арестованы, от чего не токмо скораго и лутчаго по надлежащему порядку в делах и интересах наших отправления ожидать, но и, следователно, остановка и упущение из того произойти может, и хотя мы о том повелели изследовать в нарочно утвержденнои для того комисии, однако ж, разсуждая, что в том следствии произоидет продолжение, а между тем в делах остановка. Того ради указали мы тое комисию отставить и заарестванных в колегии секретаря и прочих канцелярских служителеи, також и тех, которые по тому ж делу в Сенате задержаны, свобо-дить и быть им всем в тои колегии у дел по званию каждаго по прежнему и произшедшие споры и несогласии всеконечно оставить и никому не возобновлять (ПСЗРИ, т. 9, с. 240–241, 1733 г.)

Приведенный фрагмент хорошо иллюстрирует черты деловой речи XVIII в., а именно

РАЗВИТИЕ И ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ нанизывание предикативных конструкций на основе присоединительных связей, недостаточно четкие смысловые отношения между ними, разговорную лексическую основу, включающую заимствования ( регламент , секретарь , коллегия , Сенат , комиссия , интерес , арестовать ), использование европейских калек (германизмы следовательно ‘folglich’, каким образом ‘auf was Art’, ‘welcher Art’, ‘welcher Gestalt’, ‘welcher Weise’), славянизмов ( токмо , всеконечно , несогласие , упущение , отправление , следствие ).

В отличие от семейной метафоры государства, которая сложилась естественным образом, механистическую модель власть навязывала подданным, преодолевая их сопротивление. Это видно на примере вмешательства Петра I в законодательство о челобитных. Прежде всего, царь запретил челобитчикам под страхом строжайшего наказания давать челобитные ему в руки: см. указы 1714, 1715, 1718 гг. (УПВ, с. 11, 24, 30–31, 72–73, 102–104). Этот запрет многократно повторялся, поскольку подданные продолжали рассматривать свои челобитные как личные жалобы царю.

В одном из своих указов Петр I разъяснял, почему он ввел запрет на вручение ему челобитных: в государстве создана система судов разного уровня, и челобитные должны были рассматриваться в них – к царю челобитная могла попасть только в том случае, если права челобитчика были нарушены при рассмотрении прошения в судах всех уровней, включая Сенат. Таким образом, семейная метафора власти разрушалась запретом личного обращения подданных к монарху, которые продолжали воспринимать его как отца.

Изменения вносились и в язык челобитных. Указом от 30 декабря 1701 г. челобитные и прочие просительные документы необходимо было впредь подписывать не полуименем, а полным именем и фамилией:

• (6)    На Москве и в городах царевичам, и боярам, и окольничим, и думным, и ближним, и всех чинов служилым, и купецкаго, и всяких чинов людям боярским, и крестьянам к великому государю в челобитных и в отписках, и в приказных и домовных во всяких письмах генваря с 1 числа 702 года писаться целыми именами с прозваниями своими, а полуименами никому не писаться (ПСЗРИ, т. 4, с. 181).

РУССКОГО ЯЗЫКА

С одной стороны, в этом можно усмотреть стремление властей установить единообразие в принципах официального именования лиц и сблизить принципы именования с европейскими. Диминутивные формы антропонимов употреблялись лишь в небольшой части деловых текстов – челобитных, писцовых книгах и др. С другой стороны, отмена полуимен означала запрет подданным на личное обращение к царю, так как подобные формы имели эгоцентрический характер и являлись важным экспрессивным средством просительных документов.

В марте 1702 г. появился указ, регламентировавший формы прошений на царское имя, которые должны были начинаться формулой Державнейший царь, государь всемилос-тивейший , а заканчиваться Вашего Величества нижайший раб . Указ «О форме суда» от 5 ноября 1723 года окончательно определил структуру челобитной и дал ее образец:

• (7)    «Форма челобитным

Титло

Потом бьет челом имрак на имрака, а в чем мое прошение, тому следуют пункты, и писать пункт за пунктом.

Прошу Вашего Величества о сем моем челобитье решение учинить.

Все суды и розыски имеют по сей форме от-правлятца...» (УПВ, с. 144, третья пагинация).

Несмотря на то что челобитная составлялась на имя монарха, документ поступал в одно из государственных учреждений, то есть коммуникация имела опосредованный характер. Результатом этого стала утрата разнообразных средств убеждения адресата, адресант больше не использовал эмоциональнооценочную лексику, не пытался разжалобить адресата – он просил о своем «челобитье решение учинить». Государство властно вмешивается в принципы составления документа: стремясь сделать информацию документа более доступной и дисциплинировать речевое поведение просителя, оно предписывает изложение по пунктам и по законодательно установленной форме. Это нашло отражение в грамматическом оформлении речевого действия: в челобитных глаголы повелительного наклонения глагола были вытеснены перфор- мативом прошу, который эксплицитно указывал на речевые намерения челобитчика, но не имел воздействующей силы императива.

Обращение к челобитным XVIII в. показывает, что предписанные правила строго выполнялись, например:

• (8)    Всепресв h тл h ишiи державн h ишiи велики г с дрь императоръ и самодержецъ всероссiискiи г с дрь всемл с тив h ишiи:

[Бь]ет чело м цркви Сергия чюдотворца чтω на Д митровке попъ Петръ Спиридоновъ а о чемъ мое прошение то му сл h дуютъ пу н кт[ы]

В прошло м 739 м году дядя мои двоюро д нои Геро л дъмеистерскои ка н торы подка н целяристъ Iванъ Муро м цовъ о т далъ мн h для одиначества моего крепостную свою д h вку по ωди н ноцетому году которую купи л у кнзь Михаила княжь Михаи-лова сна Хава н ского Дарью Па н т h л h еву дочь

И сего еевраля 5 г дня оная моя двка покра в б h жала не в h мъ куда а покра в снесла каламе н ко-вую юпку китаичетую душегреику ц h на ру б ль две рубашки два т цеть коп h екъ полушубакъ китаече-тои на заечье м м h ху ц h на одинъ ру б ль епанчю ка м чатую на б h [личьем] м h ху хрептово м цена восемь рублеи да днгъ пять рублеи

И дабы высочаишимъ ваше[го] императорского величест[ва] указо м пов h лено было сие мое яв[чное] челобитье в Полицымеистерскои ка н це-ляр[ии] принять и записать явочны х челоби[тен] в кнгу впре д для в h дома i сыску онои д[евки] во вс h хъ полицеиских кома н дах о б яви[ть] у приказу;

Всемл с тив h ишiи г с дрь прошу вашего императорского величества о семъ моемъ прошении[и] решение учинить 1741 г еевраля дня к поданию надл h житъ в Полицмеистерскои ка н целярiи

Прошение писал я попъ Петръ Спиридоно в i руку прилож[ил] (ПМДП, с. 168–169. Явочная челобитная П. Спиридонова, 05.02.1741).

ММГ: Государство – европейский королевский двор

Эту метафорическую модель следует воспринимать как производную от механистической метафоры, поскольку она отражала результаты социальной инженерии в отношении европейского дворянства Нового времени.

Постепенно в государственной коммуникации все большее значение приобретает эти-кетность, следование правилам социального поведения, нежели полезность и «механистическая» целесообразность, естественность того или иного действия и поступка. Иными словами, участникам государственного управления все строже предписывалось соблюдение жестко заданного поведения.

Начало активного формирования такой формы коммуникации, которую метафорически можно соотнести с «придворной (салонной)» формой общения и поведения, приходится на правление Екатерины II.

Социальное дисциплинирование дворянина происходило в результате его воспитания и образования, в ходе которых целенаправленно преобразовывалась и подавлялась естественная природа человека и дворянин принимал систему ценностей, набор правил, манеры поведения в обществе, способы изъявления чувств благородного человека.

Некоторыми чертами придворная модель государства была схожа с механистической: дворяне, подобно «деталям в механизме», при социальном взаимодействии вели себя по общим для них жестким правилам. Однако в сравнении с механизмом поведение дворян имело интериоризированный, внутренне усвоенный характер. Следование правилам поддерживалось понятием чести; в русском языке XVIII в. честь – это и «слава», и «достопочтенное имя, приобретаемое преимущественными качествами, отменными деяниями и другими отличностями» (САР, т. 6, с. 725). Было существенное отличие и от семейной метафоры: в рамках последней отношения имели непосредственный, прямой, «фамильярный» характер, подчеркивалось социальное неравноправие участников общения, тогда как придворная модель предполагала непрямой, опосредованный этикетом характер коммуникации и вуалирование отношений неравноправия идеей общей культуры, воспитания и общественных интересов.

Этикет общения предусматривал, прежде всего, сложно организованное речевое взаимодействие дворян друг с другом. Образцы письменной речи усваивались через многочисленные письмовники. Культивировались изящность речи, непрямая манера общения, запрет на грубость и прямоту, открытое сопереживание собеседнику, подчеркнутое изъявление чувств, использование фигур речи и др.

Такая манера общения кажется сегодня искусственной (таковой она и была – это сознательное удаление от прямого выражения мыслей и чувств), однако дворяне в силу единого культурного кода, усваиваемого через одинаковое образование, прекрасно понимали такую речь.

Придворная метафорическая модель прочно вошла в политическую и светскую жизнь Европы уже в XVII–XVIII вв. (о ее использовании во Франции XVIII в. подробно см.: [Пименова, 2018, с. 341–356]). Проникновение этой модели в русскую государственную коммуникацию, и, как следствие, – в деловую речь, сдерживалось несколькими факторами: отсутствием нового литературного языка (он начинает складываться ближе к середине XVIII в.) и образцов изящной словесности, дворянского образования (оно формируется с появлением кадетских корпусов, а позже пансионов и университетов) и способами фиксации деловой речи на протяжении XVIII века.

До министерской реформы принятие решений происходило чиновниками-дворянами, а письменное оформление документов осуществлялось канцеляристами и секретарями, относившимися к непривилегированным социальным слоям: «... коллежское делопроизводство осуществлялось еще на началах полного “безгласия” канцелярии, когда она выполняла роль “коллективного писаря”» [Литвак, 1984, с. 50]. В 1804 г. в докладе императору Александру I министр внутренних дел В.П. Кочубей объяснял это неграмотностью чиновников: «Известно, что многие бояре и государственные люди того времени, при весьма здравом и остром разуме, писать однако ж не умели, и некоторые с трудом подписывали свое имя. Сие делало необходимым отделить в приказах и коллегиях часть суждения от части исполнения. Президенты и члены судили, а дьяки в приказах и секретари в коллегиях исполняли» [Санкт-Петербургский журнал, 1804, с. 47–48]. Сейчас подобное объяснение выглядит не вполне убедительным: скорее, речь шла не о неграмотности чиновников, а об их отношении к письменному труду, а также об унаследованном из прошлого устном способе решения дел. Однако это не столь существенно – гораздо важнее то, что секретари и канцеляристы на протяжении XVIII в. воспроизводили те способы составления и оформле- ния деловых бумаг, которые были им переданы по наследству их предшественниками, работавшими в приказах.

Ситуация меняется в начале XIX в. в результате проведения министерской реформы. Созданием документов начинают заниматься чиновники, а канцелярия становится местом контроля за их движением: «...“канцелярские функции” выполняет все министерство, все подчиненные ему учреждения, весь государственный аппарат сверху донизу, а собственно “канцелярия” выполняет узкие функции “самообслуживания”, состоящие в регистрации и “диспетчерском” регулировании движения “бумаг”» [Литвак, 1984, с. 50]. Это означало изменение социального состава тех, кто сочинял бумаги, – теперь к этому процессу имели отношение главным образом дворяне с их особой письменной культурой, которую они привносят в делопроизводство.

Усилению позиции дворян в делопроизводстве способствовал подготовленный М.М. Сперанским именной указ «О правилах производства в чины по гражданской службе и об испытаниях в науках, для производства в коллежские асессоры и статские советники» от 6 августа 1809 г., которым вводился образовательный ценз при получении чинов, дававших право на дворянство: для производства в чин коллежского асессора (VIII класс), предоставлявшего право на личное дворянство, наряду с выслугой и одобрением начальства, было необходимо обучение в одном из университетов Российской империи или сдача там специального экзамена.

Важным фактором внедрения новой речевой культуры в делопроизводстве стала позиция министров, например министра внутренних дел В.П. Кочубея и министра финансов Д.А. Гурьева, использовавших новый деловой слог и требовавших того же от своих подчиненных [Магницкий, 1835, с. 20]. Описывая свойства нового делового языка, М.Л. Магницкий отмечает: «Общие свойства языка делового суть: правильность, чистота, краткость, благородная простота, точность и приличие» [Магницкий, 1835, с. 25]. Весьма примечательно, что в списке черт нового делового языка упоминается «приличие», или иначе «приличный каждому акту тон» [Магницкий, 1835, с. 20].

Приличие подразумевало не только выбор правильных риторических средств для создания нужной тональности документа, но и широкое употребление европейской фати-ческой лексики и комплиментарных формул типа имею честь покорнейше просить , имею счастие всеподданнейше донести , приемлю долг испрашивать , поставляю ( непременным ) долгом ( за долг ) и т. п. Эти формулы, использовавшиеся в частной переписке XVIII в., были введены в сферу деловой коммуникации в связи с изменениями в деловой речи начала XIX века. Приведем фрагмент одного из письмовников середины XIX в.:

• (9)    Если в рапорте извещают о чем-нибудь, то всегда употребляют выражение: честь имею донести ; в рапортах к государю императору пишут: счастие имею всеподданнейше донести ; а к лицам высочайшей фамилии: счастие имею донести . К высшим начальникам, в знак особого уважения, пишут: почтительнейше честь имею донести . Когда представляется на рассмотрение какое-либо обстоятельство, тогда пишут: честь имею представить . Если доносят о чем-нибудь и вместе с тем испрашивают разрешения, то пишут: имея честь представить сие на благоразсмотрение Вашего Превосходительства, испрашиваю разрешения . При сем должно наблюдать, чтобы слова: честь имею донести , честь имею представить (особливо в коротком рапорте) не повторялись (Образцовый письмовник, 1845, с. 63).

Для деловых документов XIX в. была характерна непрямая императивность. М.Л. Магницкий, говоря о слоге инструкций и наставлений, отмечает их особый тон, которым проявляются «оттенки уважения к сословию или доверенности и благоволения к лицу, инструкцию получающему» [Магницкий, 1835, с. 50]: он проявляется в замене слов предписываю , приказываю выражениями поручаю , ожидаю от вас , вы не оставите , мне приятно будет и пр. [Магницкий, 1835, с. 50]. В приведенной цитате примечательно упоминание о доверенности, которое было обусловлено общностью (дворянской) культуры.

Неуместность многих деловых элементов стала очевидной в связи с социальными изменениями в русском пореформенном обществе второй половины XIX в. (постепенная утрата дворянами господствующего положе- ния в культуре и ее демократизация) и отмечалась документоведами на рубеже XIX– XX веков. Так, А.Н. Долгов в пособии по делопроизводству писал: «Каждая деловая бумага должна быть изложена по возможности кратко, ясно и точно, без употребления лишних и не идущих к делу фраз и выражений. Принятые в общественной жизни слова и фразы учтивости: господин, имею честь, почтительнейше, усерднейше и т. п. – в служебной переписке не должны быть употребляемы» [Долгов, 1892, с. 8]. Ограничивался также круг императивной лексики, использовавшейся в предписаниях и рапортах. В «Положении о письмоводстве и делопроизводстве в военном ведомстве» разъяснялось, что «начальник всегда дает своему подчиненному предписание, хотя бы подчиненный состоял в равном и даже в высшем чине, причем воспрещается употреблять слово “прошу”, а писать непременно: “приказываю”, “предписываю” или “предлагаю”» (Положение о письмоводстве, 1915, с. 5). Служебная бумага «должна излагаться ясно, кратко и точно, без не идущих к делу фраз учтивости (господин, имею честь, почтительнейше и т. п.), титулов (Ваше Превосходительство, Сиятельство, Ваше Благородие и пр.), кроме случаев обращения к высочайшим особам, без заключительных фраз (о вышеизложенном доношу и т. п.)» (Положение о письмоводстве, 1915, с. 10).

Революция 1917 г. и последующие изменения в социальной структуре российского общества способствовали полной утрате комплиментарной фразеологии: она ассоциировалась с эпохой, чуждой новой власти, объявившей всеобщее равенство и построение демократического общества. Востребованной оказалась механистическая модель государства, язык документов приобрел современную обезличенность, официальность и сухость.

Однако полностью придворная модель не была утрачена – она сохранилась в дипломатическом подстиле официально-делового стиля. Ее существование поддерживалось в дипломатической речи международными документами и договорами. Очень точно и прозорливо об этом еще в середине XIX в. писал М. Магницкий: «Слог дипломатический есть, так сказать, разговорный язык государств, принимаемых за лица нравственные. Сие определение достаточно показывает, что принадлежности его должны быть: ясность, точность, достоинство и утонченность оборотов» [Магницкий, 1835, с. 86–87].

При переходе от придворной модели имперского периода к механистической модели советского и постсоветского времени лексическая и синтаксическая основа делового языка подверглась незначительным преобразованиям. Основные изменения свелись к утрате комплиментарной и фатической лексики и перифрастичности, к еще большему ослаблению личного начала, к изменению тональности речи (риторически-участливая окраска речи сменилась подчеркнуто холодной и отстраненной). Очевидна внутренняя близость механистической и придворной моделей государства: хотя в одном случае государство мыслится как механизм, точнее – (в духе Лейбница) как часы, а в другом – как двор, но в обоих случаях образ его формируется на основе представлений о рациональных законах человеческого взаимодействия в государстве.

Выводы

Выделяя три метафорические модели государства в качестве способов организации деловой речи, мы понимаем известную дис-куссионность предложенного исследовательского инструментария. Вместе с тем описываемые модели позволяют, во-первых, применительно к современному языку объяснить различия речевых структур, лежащих в основе дипломатических и внутригосударственных документов; во-вторых, рассматривать исторические изменения в деловом языке не как абстрактный процесс постепенного олитера-туривания деловой лексики и синтаксиса, а как смену принципов организации речевых средств деловой речи, отражавших изменения в представлении об устройстве государства; в-третьих, по-новому объяснить системность деловой речи, обусловленность набора стилевых доминант, характерных для разных эпох, а также увидеть прямое вмешательство власти в развитие делового языка.