Мифологические и фольклорные основы бурятской литературы

Миф, фольклор и литература, безусловно, связаны между собой, и характер их достаточно сложных отношений по-своему раскрывался разными учеными. Общепризнано, что литература – авторское индивидуальное творчество, зафиксированное в письменной форме, а фольклор представляет собой коллективное, анонимное и вариативное искусство слова. Его создатель – народ, названный в литературе Г. Д. Гачева «вечностью в телесной форме», которая «выходит из-под власти времени» [1, с. 21].

Достижением отечественной науки, избежавшей «романтического отождествления мифа, фольклора и народной мудрости», стало, по мысли Е. М. Мелетинского, выявление «исключительного значения фольклора как промежуточного звена между мифом и литературой… Фольклор… может оказаться и источником конкретных образов, и питательной почвой мифологической интуиции для писателей различных эпох» [2, с. 160].

Символ в фольклоре – когнитивная структура, элемент целостной картины мира, активный участник семиотического процесса, неиссякаемый источник и импульс творчества.

Наибольшую ценность в фольклорном наследии имеет мифологическая картина мира, открывающая перед писателями возможность постигать и воспроизводить в своем творчестве изначальную, универсальную модель мироздания, имманентную для архаического сознания, некие вечные, незыблемые начала и ориентиры, которые интерпретируются художниками слова как актуальные, востребованные, прежде всего в ситуации их времени.

Литературное творчество позволяет художникам слова становиться субъектами мифологизации как «создания наиболее семантически богатых, энергетичных и имеющих силу примера образов действительности» [3, с. 5].

Важная задача литературоведческого анализа – уловить детали трансформации архетипической энергии в фольклорную мифологему и в конце концов – в отмеченный оригинальностью, новизной и авторской индивидуальностью художественный образ.

Классик русской литературы Н. В. Гоголя, по мнению В. В. Иванова, черпал слои фантастические мотивы реконструкции славянской мифологии. М. М. Бахтин утверждал, что украинская народнопраздничная жизнь лежит в основе рассказов «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Сорочинская ярмарка» и в др. Связанные с праздником поверья, атмосфера вольности и веселья «выводят жизнь из ее обычной колеи и делают невозможное возможным» [4, с. 485]. А. Ф. Лосев писал о «целой гамме мифических настроений» в художественном мире Гоголя, причем отмечая особенно мифологизм даже в его реалистических произведениях.

Связь между мифом, фольклором и литературой сохраняется и в XX–XXI вв.: мифологемы, фольклорные образы, мотивы и т. д., переработанные в творческой лаборатории писателя, вписываются в контекст современной литературы и культуры.

Магический реализм латиноамериканских писателей (Г. Гарсиа Маркес, А. Карпентьер) показал, как фольклорные символы (духи предков, природные анимистические образы) и мотивы (например мотивы исчезновения, превращения) могут органично встраиваться в ткань произведения, не нуждаясь в особых комментариях. В «Ста годах одино- чества» поселок Макондо – это микрокосм, где фольклорные представления (вера в привидения, алхимия, легенды о цыганах и др.) способствуют развертыванию сюжета, обогащают смыслы повествования. Желтый цвет (желтые бабочки, желтый дождь), восходящий к народному творчеству, может быть воспринят как рок, символ и любви, и смерти.

Несомненна мифологическая составляющая отечественной литературы второй половины XX и начала XIX столетий с присущими ей диалогичностью, интертекстуальностью, стремлением к постижению основ мироздания и смысла жизни человека и человеческого рода.

Чрезвычайно важное место занимает мифологизация в литературе народов Российской Федерации. Как справедливо утверждает С. С. Ими-хелова, «именно на … пути творческой интерпретации и модернизации фольклорного наследия и сюжетнообразного арсенала совершены интереснейшие открытия и созданы многие значительные художественные ценности в культуре народов России XX – начала XXI в.» [5, с. 5].

Смелостью творческих исканий характеризуется проза якутского писателя Н. Лугинова, который даже в «городском» романе «Этажи» выразил настоятельное стремление главного героя эстетизировать архитектурную среду, обогатить ее элементами образности, восходящими к народным истокам.

Сюжет его произведения «Баллада о черном вороне» (названного автором рассказом, но отнесенного

А. Н. Мыреевой-Баишевой к жанру повести, что отражает условность дифференциации этих жанров) основан на ожидании Иччи, настоящего хозяина природы, самого доброго человека, лучшего охотника, которому открыт «сокровенный смысл всего». Повествование отличается масштабностью, эпичностью образов природы (Земля-родительница, Великая Река, Небесное Светило, скала Орулхан и др.) и обилием мифологических персонажей. Образ мудрого ворона позволяет писателю осмыслить «вечные» проблемы, понять неотделимость человека от природы, необходимость гармонии между ними [6, с. 48–50].

Обостренное осознание единства с миром природы, восхищение ее красотой, мощью, щедростью, чистотой, восприятие природных объектов как сакральных, бытование фольклорного наследия в структуре менталитета тувинского народа и чуткость к нему профессиональной литературы отмечается многими специалистами [7, с. 179, 181 и др.]. Так, в романе «Танец козерога» М. Кенин-Лопсана святыня – белая скала, напоминающая воина, становится импульсом творчества главного героя-камненереза.

В картине мира, созданной тувинским писателем С. Сарыг-оолом в романе «Повествование Ангыр-оола», отображение модернизационных процессов сочетается с воссозданием уходящих в глубь веков мифологических традиций. Автор «не просто воссоздает отдельные моменты народной мифологии, а дает ее целостную систему, начиная с космогонии. В мотивах и образах его творчества нашли свое отражение и анимистические, и тотемистические представления тувинского народа, и свойственный ему культ природы» [8, с. 53].

Важным критерием зрелости эпических жанров является уровень освоения ими современного материала. Одним из подтверждений успешности такого опыта является роман «Степные дороги» Ц.-Ж. Жим-биева, вышедший в 1967 г., всего через несколько лет после появления этого вида романистики в бурятской литературе. Автору удалось достаточно органично встроить мифологические элементы в структуру типичной фабулы о жизни бурятского колхоза и его тружениках, опоэтизировать и мифологизировать будничное, привычное, и поэтому эксперты обоснованно квалифицировали это произведение как мифороман, мифофольклорный текст и т. д.

Наибольшее внимание литературоведов привлек диалог главной героини Оюны с Шуулун-абгай, хозяйкой степи, который наполнен психологизмом в постижении женской души [9, с. 168, 169].

В начале произведения автор персонализирует и одухотворяет солнце, которое светит «над Золотой нашей землей, Забайкальем», оно «веселее и добрее», чем еще где-то, отсылая читателя к солярному образу мифов и к дихотомии свой – чужой. Затем писатель обращается к мотиву природных стихий: жаре, засухе, стуже, лютой пурге, затяжным дождям, наводнению, пыльным бурям и пр., сопряженных с ключевым концептом степи мифологемами дороги, круга (в связи с образом юрты, молитвенных колес хурдэ, шествия паломников по солнцу вокруг дацана) и т. д. Именно степь, которая «чего только не повидала за долгие века», выступает главным субъектом мифоромана, пространством действия, а порой и разгула природных стихий.

Аналогична структура рассказа Ц.-Ж. Жимбиева «Подснежники»: кажущаяся лишь деталью фона безмолвная, а затем наполненная звуками музыки, смеха молодежи степь становится для Жамбала по мере превращения ветра в пургу причиной тревоги за судьбу любимой девушки, не вернувшейся с отарой с пастбища.

Писатель рисует лаконичную, но яркую и емкую картину степи во тьме и во власти природных стихий («шквальный вихрь», «грозный вой бури», «беснующаяся вьюга», «ветер хлещет в лицо», «плотная завеса пурги»), которым противостоят и помогают преодолеть их умения молодой, но уже опытной, выросшей в степи чабанки, преданность любящего ее парня, находчивость, стойкость и мужество их обоих, выносливость и верность коней, архетипов мифологического мышления скотоводческих народов. «Вот сопка … Здесь ветер еще хлеще … Но разве свалит степняка даже самый страшный ветер … Нет, Жамбал не боялся этого, он сидел в седле, словно влитой, и никакой шквал ему не был страшен» [10, с. 269–272].

Появляющиеся в финале рассказа синеющие среди снегов подснежники символизируют наступающую весну, совместную счастливую жизнь героев в родной степи, прекрасное грядущее.

Образ степи в романе «Степные дороги» мифологически величав, выдержан в координатах циклической повторяемости, антиномии древности – современности, ближнего – дальнего и др. Так, Оюна, как и пастушка из легенды о Шуулун-абгай, спасла местное стадо, правда в роли антагониста в древности выступали безжалостные чужеземцы, а не затяжная пурга. Дед Оюны, Сокто-ахай, говорит о повторяемости самого сурового года лунного календаря. «Очень дальним» представляется местным проходящий практику зоотехник-калмык Санджи.

Степь Жимбиева многолика. Это не только бескрайняя земля (сушь, сухое): она вся пронизана ключами-родниками, в том числе целебными аршанами, ручьями, речками, озерками, рукотворными средства мелиорации (вода, влага как главная ценность, дающая жизнь степи, и издревле почитаемая). Есть в романе и дихотомия универсального верха и низа: в качестве первого выступают высокое толстое дерево (Мировое древо как сакральный объект) и каменное изваяние Шулуун-абгай на вершине сопки, в роли второго – многочисленные овраги, низины, в которых укрывают скот в пургу.

Агинская степь многолика, и одна из ее ипостасей – воплощение эстетически позитивного. Ключи – озерца – озерки кажутся золотыми зеркалами, в которые смотрятся небеса и звезды. В степной картине – оппозиции земля – небо, степь – радуга, а также традиционная для национального эстетического вкуса приоритетность чистых цветов: «Будто впервые увидела Оюна многоцветье степи, на которую упала с неба и рассыпалась, раскололась радуга. Бледно-голубые ургуи-под-снежники, густо-синие колокольчики, оранжевые саранки с завитыми в кудри лепестками, ярко-желтые одуванчики…» [11, с. 252]. Визуализация дополняется слуховыми образами: помимо журчания ручьев, пения птиц, других звуков природы автор органично включает в мир повествования мотив любимой народом прекрасной песни.

Степь, но только казахстанская, является местом действия «Степной книги» О. Павлова, в иное, чем в «Степных дорогах», постсоветское время – переломные, кризисные 1990-е. И в этой степи тоже властвуют природные стихии: испепеляющее, слепящее солнце, зной, холодный проливной дождь, гром, ветер «как зверюга голодный» и т. д. Главные атрибут этой степи: во-первых, безжизненность (отсутствие зелени, кроме случайных двух тополей), символы которой – голые, черные ветки саксаула, пустота. Во-вторых, степь воспринимается как чуждая, непонятная, дикая, как «степной отшиб». Караульных исправительного учреждения, стоящих на вышке, жестоко томит «распахнутый до горизонта непроглядный степной простор» [12, с. 86]. Почти каждый персонаж этого повествования бесконечно одинок, беззащитен.

Географически близко к этой степи пространство жизни Едигея Буранного, но с ним, помимо его незаурядной личности, что вполне позволяет называть его культурным героем, – близкие люди, род и народ, историческая память, такая бытийная опора, как сознательный, созидательный труд, экзистенциальные ценности справедливости, правды, веры, добра, красоты, т. е. то, чем живут и степняки Жимбиева. И для них, и для Едигея степь родная, своя, близкая, понятная, поэтому отношения с нею упорядочены, гармоничны, что и является одной из важнейших функций писательской мифологизации.

Опоэтизирована степь и в историческом романе П. Малакшинова «Аларь-гол». Влюбленный юноша Аржит никак не решается повидать девушку, «...и картины прекрасной, зеленой, заросшей высокой пахучей травой степи созвучны его состоянию. Она вся то колеблется волнами, то подрагивает под высоким, слепящим солнцем, словно какая-то великая сила укачивает долину, заставляя всех, кто находится на ее просторной ладони, заснуть и видеть на ходу чудесные, одурманивающие сны. Дрожало в густом пахучем воздухе здесь все – и бурые камыши на небольших, поблескивающих озерах, и белый тростник на большом озере Саганнур, и юрты» [13, с. 481, 478].

В этом романе степь – и мифологическое пространство, и континуум, вмещающий и вполне достовер- ные реалии, важные идеи и проблемы, судьбы убедительных персонажей, в своей целостности представляющих авторскую модель мира.

Исключительным разнообразием этнографических подробностей (описание обрядов, сакральных мест и т. д.), мифологических мотивов (перерождения, превращения, творения, Мирового древа, души человека и пр.), особого рода персонажей ( эжинов – покровителей местности, духов, экстрасенсов и др.) с соответствующими их природе качествами отличается роман А. Ц. Эр-дынеева «Однажды в Бурятии». При помощи одного из медиаторов – шамана, обнаруживается происхождение центрального героя Мунко от главы местных духов. Затем Мунко постепенно «приобщается к тому, во что его народ верил на протяжении тысячелетий [14, с. 50].

Он проявляет сверхъестественные способности: погружается в тонкий мир и возвращается в реальный, знает прошлое и настоящее окружающих его людей, предвидит их будущее, исцеляет и спасает их от бед, исправляет ошибки их предков.

Автор выражает идеи непреходящей ценности культуры бурятского народа, необходимости сохранения ее традиционного ядра, устами своих персонажей призывает решать глобальную экологическую проблему, строить свою жизнь на началах нравственности.

Правда, при чтении некоторых современных эпических тестов приходится ностальгически вспоминать о проработанности образов и сюжетов классиков бурятской прозы, в том числе и упомянутых выше, об изяществе их слога, точности, поэтичности, яркой индивидуальности их письма, наконец, – о подлинной магии их творений, отмеченных талантом, мастерством, ценимыми как специалистами, так и самыми взыскательными читателями.

Таким образом, фольклор, занимая промежуточное место между мифом и литературой, является истоком литературы. В процессе мифологизации писатель воссоздает универсальную модель мироздания, бытийные начала, актуальные во все времена, что прослеживается на материале зарубежной, русской литературы, литературы народов РФ, прежде всего бурятской прозы.