Мифопоэтическая основа образов небесных светил в лирике Б. Сыренова

Весь путь развития бурятской литературы в ХХ в. показывает, что одним из факторов, определяющих ее национальную специфику, является сохранность архаического художественного мышления, звучание слова как мифопоэтического. Как известно, сам язык во многом сохраняет в своей структуре архаические формы и элементы. В художественной системе бурятского поэта Бориса Сыренова (1944-1984) выделяется целый пласт художественной образности, раскрывающий древнейшие представления об окружающем человека мире природы и космоса. В мифологическом сознании одним из отправных моментов является создание космогонии и объяснение мироздания, при этом небо, земля, солнце, луна и звезды являются устойчивыми базовыми элементами. Их мифологическое осмысление становится основой для последующего художественного освоения мира, начиная с глубокой древности.

В метафоризации этих образов в лирике Б. Сыренова прослеживаются определенные закономерности традиционного миропонимания, а именно следы культового отношения. Известно, что «одним из древнейших культов, следы которого сохранились в традиционных представлениях, запретах, приметах, обрядах, декоративном искусстве монгольских народов, является культ небесных светил Солнца и Луны» [1, с.20]. В бурятской литературе можно выявить немало произведений, отражающих особое отношение к космосу и небесным светилам. Анализ этих образов в поэтической системе художника целесообразен для определения как традиционных представлений, так и роли авторской интерпретации, а также выявления путей и принципов формотворчества.

Один из циклов в сборнике Б. Сыренова «Тэнгэриин мандал» (Небесный свод) имеет название «Заяаша наран» (Благословляющее солнце), в котором отражается обожествление светила, характерное для древности. Не случайно в самом цикле поэт упоминает о солнцепоклонстве ацтеков, обращаясь к Солнцу: «Наран! Шам-да мүргөө hаа, / золтойл, золтойл ябахаб гээд, / наманшалан hуугаа ацтек. / Ши, хара хүрьhэн газарта / тоhон сэсэг, таряа асараад, / Таряашан – Наран гээшэш» [2] (Солнце! Буду счастлив, / коль стану тебе поклоняться,/ – сидел и молился ацтек. / Ты на черную почву и землю / зерна принес и цветы, / Земледелец ты, Солнце!) (перевод здесь и далее наш. – И.Ф.). В уподоблении солнца земледельцу проявляется логика мифологического мышления, выделяется тождественность функций возрождения жизни и возделывания земли. На этой основе далее выстраивается образный ряд: «Наран! – Ши гунан бу-хаш, / Гунигай үүбээш, / Yльгэршэнэй гааhанши, / Yншэнэй дуунши!» (Солнце! – Ты огромный бык, / колыбель печали, / Трубка сказителя, / Песнь сироты!). Осознание могущества светила, его явления претворяется в уподоблении солнца живому существу – быку в контексте символического значения данного образа как первопредка в мифологии монгольских народов. Значение солнца как источника света и жизни преломляется в авторской метафоре колыбели, содержащей сему истока жизни – печали.

Другие образы также имеют значение и смысл исхода внутренней сути вовне: солнце – «трубка сказителя» – источник дыма, приобретает символический смысл и сравнение со звучанием легендарного эпического слова: солнце – «песнь сироты», что мыслится как выражение чувств и эмоций одинокой человеческой души. В принципе здесь можно усмотреть определенный синтетизм в создании образа солнца, когда сливаются и зримые, и чувственно-осязаемые, и звучащие ассоциации.

Специфика национального мышления проявляется в лирике Сыренова в последовательном использовании антропоморфизма в качестве художественного принципа освоения мира. В таком контексте закономерны следующие метафоры солнца в лирике поэта: «Наран хүнжэл руу-гаа бухаба гээд, / нялха нарай одод / үймэлдэн тэршэлбэд» (Солнце нырнуло под одеяло, / И новорожденные звезды-младенцы / Беспокойно, нетерпеливо заворочались в небе). В этом стихотворении видится не просто анимизм или же ряд олицетворений небесных светил – логика художественной мысли заключается в констата- ции тождественности явлений космического порядка и человеческой жизни. Далее образ «новорожденных звезд» создает лирическую ситуацию любовного свидания, содержащую в подтексте мысль о зарождении новой жизни как закономерном итоге любви: «Уян дүүхэйн / ур-матай урал бэдэржэ, / Yбhэнэй отог зайнаб./ Уралынь олоод, / уужам сэдьхэлдээ / Гуниг та-ринаб» (Милой девушки / Сладкие губы ищу / И брожу у шалаша сенокосного. / Нашел их. / И в душе моей необъятной / Рождается грусть». Грусть в душе лирического героя объяснима интуитивным постижением единосущности вселенских законов, общего созвучия ритмов жизни, человеческой и космической.

Диапазон интерпретации образа солнца в лирике Сыренова широк: от сближения его с лирическим героем-юношей в приведенном стихотворении до сопоставления с материнской лаской: «Элшэтэ наран мандаад, / эжын энхэрэл мэтэл даа» (Лучистое солнце взошло, / маминой нежности, ласке подобно). В общей антропо-морфизации при постижении поэтом космоса объяснимо и сопоставление солнца с собственной жизнью: «Минии наhан – мандаhан наранай / туяа, туяа. / Ойро, холо, бүхы байгаалиин юумэ / Гэрэлтүүлхэ хүн гээшэб!» (Жизнь моя – восходящего солнца / Немеркнущий свет! /Мир озарить весь сиянья лучами – / Призванье мое!). Здесь сопоставление хода солнца по небу и времени человеческой жизни помогает автору позиционировать личностный потенциал, высокое предназначение поэта. Время, когда солнце находится на небе, сопоставимо с временем жизни человека: «Шүүдэр, дэльбээ гээхэдэм, / Шарахан бэе үлүүжэн. / Мүндэгэрхэн улаан наран / Мүнөө ошонол баруулжан» (Когда с меня испарится роса, лепестки опадут, / Останется желтеть лишь стебелек. / А солнца круглый красный шар / уже к закату клонится). Точка зрения от первого лица – то ли цветка, то ли лирического героя, выявляет отсутствие у поэта разграничения жизни на какие-либо сегменты, она сознается как общий поток, в котором сливается жизнь и космических тел, и человека, и растений.

В освоении природного, космического мира в бурятской лирике в целом и в лирике Сыренова в частности выявляется тесное сближение мира человеческого и космического, вплоть до установления их тождественности. В стихотворении Сыренова, написанном по канонам народной песни, солнце и луна как проявление вечных начал Вселенной помогают оттенить и выявить ценность быстротечной человеческой жизни: «Мандан гараха нарые / Орой дээрээ залая. /

Шамдан ошохо наhые / Арад зондоо үгэе. / Яла-ран гараха hарые / Ябууд дундаа hайшаае. / Яа-ралтайхан наhые /Арад зондоо тушаае» (Лучи солнца, кругами всходящие, / направим себе на главу. / Быстро текущую жизнь / посвятим народу своему. / Луной, всходящей в блеске дивном, / полюбуемся в краткий миг. / Спешно проходящую жизнь / отдадим своему народу). В данной поэтической интерпретации противопоставляется ход небесных светил как проявление вечности и время земной человеческой жизни как краткого мига. Солнце и луна здесь не просто фон – по правилам психологического параллелизма им уподобляется по существенным признакам ценности, красоты и постоянства жизнь не отдельного индивида, а всего народа.

По законам мифомышления раскрываются образы солнца и луны в следующем стихотворении Сыренова: «Галуунай үндэгэн мэтэ hарые / Гани золтойхон hүни / Тэргэдээ хүллөөд лэ, / Жүдхэжэл ябана./ Бадма-ямбуу мэтэ нарые/ Бата hайхан үдэр / Тэнгэреэр дүүрэн хүтэлөөд лэ,/ Наадажал байна» (Яйцом гусиным в небе луна. / Ее в телегу запрягла / От счастья обезумевшая ночь, / И тянет ее, тянет. / Жарком-цветком на небе солнце. / По небосводу водит его / Прекрасный ясный день, / Играет им, играет). Индивидуально-авторские метафоры луны как яйца, солнца как цветка, т.е. образы круга, органично врисованы в мифологический цикл небесного хода светил как круговорота дня и ночи, при этом ослаблена мифологическая оппозиция по иерархическому признаку. По канонам архаической образности построена следующая метафора луны в описании ночи: «Яаралгүйхэн hара, / Ягша хара абгайн / Yрөөhэн шара нюдэндэл, / Гэтэнэ доошоо / Газар дэлхэйе…» (Неспешная луна / По небу движется и светит, / Как желтый глаз единственный / у дядюшки Ягши, / Обозревая сверху / Всю землю…». Известная искусству художественного слова с древнейших времен метафора светила как «глаза» или «ока» приобретает у Сыренова особую выразительность, так как создает образ живого небосвода, что проявляется в его динамичности. Такое «пантеистическое» мироощущение составляет в целом своеобразие поэтики Б. Сыренова.

В небольшом стихотворении цикла «Жороо шүлэгүүд» (Стихи-иноходцы) создается образ ночного неба: «Yхэрэй хабирга шэнги hара / Со-охор тэнгэриин хаяада hүүдэйнэ» (Месяц коровьим ребром / на склоне пестрого неба неясно виднеется), где сравнение месяца с коровьим ребром, устанавливаемое по сходству формы, обусловливает логику дальнейшего разворачивания метафоры небосвода как живого сущест- ва: цветовое обозначение применимо к миру живой и неживой природы, а предикативная характеристика соответствует субъекту: если месяц - ребро небосвода, он как бы проявляется сквозь плоть, «неясно виднеется». Метафора «живого небосвода», рождающаяся на основе авторского ощущения и восприятия, проявляется далее в образе «живых» звезд: «ХYхэльбэ ододой шоро муутай нэгэниинь / хайшаашье зорин ябаНанаа будэреед, / харанхы руу хамха Нурэн унана...» (Из синих звезд одна злосчастная, / куда-то спешно устремлявшаяся, вдруг споткнулась, / и, резко спрыгнув в темноту упала). Ряд олицетворений, характеризирующих движение звезды, служит, таким образом, проявлению центральной, «непроявленной», метафоры неба. В данный контекст встраиваются и следующие образы поэта: «огторгойгоор бэлшэНэн Нара» (луна, пасущаяся по небосводу), «тэргэд Нара мульНэн дээгуур халтирНандал, / тэнгэриин хубее дайран зорино, - / тала дайды-емни шэртэн харасаараа» (запряженная луна, как будто поскользнувшись на льду, / движется, задевая край неба, / следит за просторами взглядом); «Хэлтэгы Нара эшэжэ, / Уулэн соогуур хоргодохол» (Луна кривая, застеснявшись, / спрячется средь туч); «Хазагай Нара хилараар гэтэнэ» (Скривившаяся луна искоса следит и смотрит); «Сэнхир бэшэ тэнгэри / сээжыемни эльбэнэл даа, долеонол даа, / тугалаа эрхэлуулНэн / Унеэн мэтээр...» (Неясное и пасмурное небо / мне гладит грудь, / лаская и облизывая, / как корова - своего теленка...».

Поэт последовательно проводит сопоставление и отождествление образов неба, небесных светил с миром живой природы, из которого не всегда выделен и отделен мир человека. «Натурфилософия» в поэзии Сыренова проявляется по-своему, воплощаясь в предельном сближении, растворении человека в окружающем мире: «Харанхы Нуни. Одод. / Нарин шарайтай дуухэйн / Нидхэ шэнги Нара. / Инаглахаяа НанашаНан зурхэмни / Нарай унаган мэтэл. / Байз, нойр хурэмеер Нуни бэшэл. / Хэнтэй ушарха гээшэбиб? / Ямар хуухэн... / Уу!...» (Темная ночь. Звезды. / Бровью изящной девушки юной / Месяц на небе. / А сердце так жаждет любви, /Что трепещет и бьется в груди /как жеребенок новорожденный./ Да, в такую ночь не спится. / С кем же встречусь? / С девушкой какою?.. / Ооо!..) Образ месяца в начале стихотворения готовит и предвещает появление возлюбленной лирического героя, облик которой лишь намечен восклицанием героя. Символическое звучание приобретает сравнение сердца с новорожденным жеребенком, так как семантическое поле допускает ряд расширенных толкований.

Ночной хронотоп в лирике Сыренова приобретает еще особый смысл как время вечности, покоя, тишины и размышления, рефлексии. В стихотворении «Ночь» точка отсчета «арбан та-банай аржагар Нара» (полная луна пятнадцатого дня) пейзажная зарисовка выводит на уровень философских размышлений о чувстве времени в природном мире: «Уй! Таршаад юугээ дарха-налнаб? / Удэр багадаа гу тэдэнэй наНанда? / Богони наНатайшуул сагые мэдэдэггуйл, /Баяр, жаргалаа хеерэнэд бэзэ!» (Чу! И что же там куют кузнечики? / Дня неужто не хватает, все трещат? / Бега времени не знают кратковечные , / Про счастье и про радость, наверно, говорят).

Лунная ночь - это время переживания своего одиночества в стихотворении «Худеегэй Нуни» («Ночь в деревне»), это проекция вечности на бренный мир человеческих вещей в стихотворении «ХYнэй таг дээрэ тахил мэтэ табяатай байНан аад...» (Было время, когда он на полке почетно стоял...). Луна, отражаясь в чаше с вином, становится символом чувств, переполняющих поэта: «Убгэн Омар Хайям! / Домбоо ургэнэб дуунайш тулее. / Дуурэн Нарын туяан / Духаряа соом нааданал мунее!» (Старик Омар Хайям! / За песнь твою я поднимаю чашу. / О как играет в ней сейчас лучами / Полная луна!). Луна как образ вечности и чаша как поэтический образ сближают двух поэтов во времени. «Луна стимулирует мыслительную деятельность, и созерцание входит в тот комплекс интеллектуальных операций, конечная цель которых - постижение законов бытия, постижение вечного и приобщение к вечному» [3, с.257].

Отсутствие четкого разграничения мира земного, человеческого и космического выражается в проецировании примет и явлений человеческой жизни на образы небесных светил. В сравнении солнца, луны и звезд с окружающим миром можно выявить присущий именно кочевнику-скотоводу взгляд, что можно сопоставить, например, с бурятскими загадкми о домашних животных: «Сагаан хони ямаан мэтээр / гараад ерээ одод!» (Как белые овечки, козочки, / на небе проступили звездочки!).

В стихотворении «Одо мушэн» («Звезда») исходной метафорой является «огторгойн того-он» - котел небосвода. «Огторгойн тогоон соо / Олон тYмэн одод, / Бусалжа байНан /Алтан хар-таабхад шэнги, /Арюухан уурал / hэбин-Нэбин байнад» (В котле небосвода / Тысячи звезд / Мягким светом веют и веют, / Будто кипит в нем / Золотых картошечек россыпь).

Смысл образа звезды у Сыденова расширяет-ся:в контексте метафорически выраженного уютного ощущения и восприятия космоса: моя звезда – мое счастье – мать-земля – родина Тун-ка. Таким образом, ключевым оказывается образ малой родины, ценность которой, лично осознаваемая автором, утверждается в контексте мироздания. Можно предположить, что эмоциональное отношение – чувство любви к родине, прямо не названное и нигде открыто не выражаемое, проецируется и «сворачивается» в метафорический ряд, и этим, в частности, может быть объяснено восприятие звездного неба не как холодного пространства, а как дышащего теплом и уютом.

Таким образом, анализ образов небесных светил в лирике бурятского поэта Б. Сыренова выявляет контекст национального художествен- ного мышления, который задается логикой индивидуально-авторской интерпретации. Яркость и необычность авторских метафор солнца, луны, неба и звезд основываются на воспроизведении архаической модели мира, показывают еще один вариант мифопоэтического мышления в литературе новейшего времени, основанный на таком понимании природы и космоса, когда человек не выделяется из окружающего мира по принципу доминирования, а растворен в нем. Образный ряд, принципы метафоризации в лирике Сыре-нова раскрывают близость явлений человеческой и космической жизни, «одушевление» космоса, который начинает мыслиться как мир, тождественный человеческому по ритмам и закономерностям жизни.