Мир взрослых и мир детства перед вызовами глобального общества

Любое общество состоит из мира взрослых и мира детства, между которыми существуют сложные, диалектически взаимосвязанные отношения. Эти два мира взаимодопол-няют друг друга, не могут существовать друг без друга, обеспечивая процесс наследования, передачи социальноисторической памяти. Но они и отрицают друг друга. Это отрицание заложено с самого начала их противопоставления, что произошло в результате усложнения содержания и форм трудовой деятельности человека (прежде всего орудий труда), когда дети не могут сразу включаться в жизнь взрослых, и детство становится особым периодом жизни, специально отведенным для общей ориентации в сложно организованном мире человеческой деятельности.

Проблема взаимоотношения поколений отцов и детей существовала всегда, но сегодня ее сложность возрастает и начинает принимать гипертрофированные формы. Сложность и противоречивость этих взаимоотношений в современном обществе обозначается как уникальная социальная ситуация развития современного детства и технологизация мира детства.

ШАЛАЕВА Светлана Леонидовна, доцент кафедры дошкольной и социальной педагогики Марийского государственного университета, кандидат философских наук (г. Йошкар-Ола).

В прошлом новое поколение было по численности всегда больше предыдущего. Сегодня наблюдается обратная тенденция, меняется возрастная структура общества. Уменьшается доля детей и молодежи, растет число пожилых людей1. Старение населения, меньший динамизм более старших возрастных групп будут увеличивать расхождения между поколениями в вопросах общественных и культурных новаций и подталкивать молодое поколение к выбору более экстремальных форм убеждения становящегося все более консервативным мира взрослых. Проявление этого феномена мы уже наблюдаем в росте неофашизма в России и Европе, радикализма молодежи и бунтах «гарлемной» молодежи во Франции, Германии, Голландии и т. д.

Системный кризис, охвативший общество, не может не затронуть семью как социальный институт. Кризис традиционной формы семьи проявляется в структурном и функциональном аспектах: растет количество разводов, в российском обществе более 30 % неполных семей, увеличивается количество незарегистрированных браков. Незарегистрированным в России является каждый второй-третий брак у людей в возрасте до 20 лет, каждый пятый — в возрасте до 24-х лет. Среди тех, кто старше 25 лет, каждый десятый не намерен регистрировать брак, 80 % таких браков распадается2.

Около половины российских женщин рожают первого ребенка не вовремя. А. П. Милованов подчеркивает: «Сейчас среди женщин репродуктивного возраста сложилась парадоксальная ситуация. Возникли своего рода два полюса: рожают либо до наступления необходимой зрелости, либо на границе репродуктивного возраста. В 20 лет женщина либо учится, либо ищет работу. Семью и более или менее устойчивое положение женщина обретает к 25—26 годам. К этому времени у большинства за спиной оказываются 2—3, а то и более абортов... Из 40 миллионов женщин репродуктивного возраста бесплодны более 6 миллионов, то есть каждая пятая женщина не способна стать матерью»3.

Растет бездетность семьи в связи с ухудшением репродуктивного здоровья населения (сегодня в России это 15 % семейных пар, т. е. 5 млн бесплодные)4, а также пара делает сознательный выбор в пользу бездетности и подводит под это теоретическую базу (течение childfree).

Сокращается число детей в семьях. Половина семей в стране не имеет детей, 34 % имеют одного ребенка, 15 % — двоих детей5. Появление ребенка в семье автоматически понижает ее материальный статус. В России каждая вторая семья с одним ребенком живет ниже прожиточного минимума, среди семей с двумя детьми таких 65 %, с тремя — 85 %6.

Существенным изменениям подвергается процесс общения родителей и детей. С одной стороны, родители недостаточно уделяют внимание своим детям, проявляют равнодушие, что приводит к депривации, с другой — имеет место нарастающая волна насилия. По данным Генеральной прокуратуры, в России ежегодно от рук родителей погибают до 2,5 тыс. детей7. Даже психологическое насилие, когда ребенок жертвует своими потребностями и чувствами в угоду ожиданиям или страхам родителей, известный психолог Дж. Боулби называет «патогенным родительским воспитанием» и подчеркивает, что мир для таких детей становится двусмысленным, неопределенным и всегда опасным, а ребенок, обойденный вниманием родителей, постоянно ищет острых ощущений8. Не отсюда ли нарастающий вал интереса современной молодежи к экстремальным видам развлечений — дайвинг, рафтинг, парасалинг, параглайдинг, геокэшинг (поиски кладов), уличные или ночные гонки, паркур и др.?

Случаи прямого насилия заставляют ребенка либо жить в ожидании очередного насилия, становясь жертвой и провоцируя на агрессивность по отношению к нему, либо в самом ребенке накапливается внутреннее напряжение, озлобленность, грубость и собственная агрессивность. Возникает так называемое «кольцо насилия». Не здесь ли истоки роста моды на хеппи-слэппинг (видеосъемок избиения сверстников и размещения их в Интернете) и растущая преступность в детской среде? Согласно сведениям министра внутренних дел Р. Г. Нургалиева, за 11 месяцев 2006 г. в России совершили преступления 135 тыс. несовершеннолетних. Иными словами, каждый десятый преступник в России — это подросток9.

Изложенное выше объясняет изменение взаимоотношений мира взрослых и мира детей, указывает на наличие и отчасти причинную обусловленность взаимоотчуждения детей и родителей, разделения пространства взрослых и детей.

В рейтинге социальных институтов на фоне кризиса семьи и распада детского сообщества на первое место выходят средства масс-медиа, активно вторгающиеся в интимный мир личности и пропагандирующие гедонистическое отношение к жизни. Они закрепляют состояние бездумного потребительского отношения к искусству, потреблению любых проявлений мира в виде вещей10. Масс-медиа принадлежит особая роль в мистификации массового сознания, манипулировании им, порождении мифов и иллюзий, симулякров — всего того, что определяется как «ложное сознание». В этих условиях передача социокультурного опыта идет не от старших поколений к младшим, а опосредуется информационной средой через экранную плоскость.

Дети отражают, повторяют и воспроизводят общую атмосферу формирующейся глобальной цивилизации потребления, устремленной к индивидуальному успеху, культу телесного над духовным, кристаллизуя в своем воспитании ценности потребительства, индивидуализма, прагматизма, эгоизма, знательности, доминирующих над способностью к суждению, альтруизмом, обществом как ценностью, творчеством, традиционной моралью11.

Либерализация отношений взрослых и детей, а также идеи детоцентризма, широко распространившиеся в XX в., ослабили контакты между поколениями, возвели детство и его черты на пьедестал референтности. Психологи заговорили о синдроме Питера Пена у взрослых людей, а в мире взрослых распространяется эйджизм как социальная установка на высокую оценку молодости, моду «быть молодым» и дискриминацию пожилых людей.

В 1988 г., когда была переведена на русский язык и издана работа М. Мид «Культура и преемственность», с трудом верилось в возможность прихода в нашей стране префигуративной культуры взаимоотношений взрослых и детей. Сейчас ее слова поражают гениальностью предвидения: «Сегодня же вдруг во всех частях мира, где все народы объединены электронной коммуникативной сетью, у молодых людей возникла общность опыта, того опыта, которого никогда не было и не будет у старших. И наоборот, старшее поколение никогда не увидит в жизни молодых людей повторения своего беспрецедентного опыта перемен, сменяющих друг друга. Этот разрыв между поколениями совершенно нов, он глобален и всеобщ.

Сегодняшние дети вырастают в мире, которого не знали старшие, но некоторые из взрослых предвидели, что так и будет. Те, кто предвидел, оказались предвестниками пре-фигуративной культуры будущего, в которой предстоящее неизвестно»12.

Жутковатое предсказание сбывается? Феномен детства, определяющий будущее любого общества, становится ноуменом современной эпохи глобализации и постмодернизма. Социальный субъект детства в этой ситуации становится субъектом без социокультурной почвы, приобретая характер ризомы (противостояние традиционному бытию и мышлению), явно неопределенной в своих внешних границах и совершенно непонятной по своей сущности.