Модернизация социально-экономической политики Ростовской области в 2025–2030 гг. в контексте обновленной «Стратегии пространственного развития России до 2030 года». Часть 1

DOI:

Интенсивный поиск модели пространственного развития России, приемлемой как в социально-экономическом, так и геополитическом измерениях продолжается вот уже более 30-ти лет; за этот период обострились «серьезные проблемы: дефицит ресурсов при возрастающих запросах к качеству среды, сложность согласования интересов участвующих сторон – основных субъектов социально-экономической деятельности на территориях, недостаточность инструмен- тов для разрешения конфликтов, сказывающихся на пространственном развитии» [Кулешов, 2023: 137].

В то же время вектор территориальной организации национальной экономики Российской Федерации неоднократно менялся – от ориентации на рынок Западной и Восточной Европы (с концентрацией в центральной части нашей страны терминальных комплексов и логистической инфраструктуры экспортно-импортного назначения, а также бурным развитием кооперации с зарубежными контрагентами) до внушительных международных проектов на европейском юге (Болгария, Сербия, Турция), Ближнем Востоке и в Северной Африке. К началу 2020-х гг. упрочилась ситуация, при которой в Центральном, Северо-Западном, Приволжском и Уральском федеральных округах оказалось сосредоточено 2/3 трудовых ресурсов страны, 3/4 – ВРП, почти 4/5 объема промышленного производства, свыше 2/3 всех инвестиций в основной капитал [Плисецкий, 2025: 5]; это привело к тому, что в настоящее время десять субъектов РФ формируют более половины совокупного валового регионального продукта (ВРП).

Крайне актуален вопрос об очередном геополитическом «развороте» – основным торговым партнером Российского государства объявлена Китайская Народная Республика и ряд государств Южной, Восточной и Передней Азии (включая КНДР, Индию, Иран, Малайзию). Вызванная к жизни санкционным противостоянием с коллективным Западом новая геополитическая концепция РФ послужила катализатором полемики о смене акцентов в управлении государственным хозяйством.

Особенности эволюции системы приоритетов в сфере российской экономической географии тщательно изучены (причем на разных исторических отрезках) и дают богатый эмпирический материал для построения различных сценариев пространственного развития России, а также их анализа с точки зрения скрытых угроз и возможных преференций. Однако превалирующего тренда в части обоснования «единственно верной» траектории развития в отечественном научном сообществе, по понятным причинам (в первую очередь из-за нестабильности мирового порядка), не сложилось.

В этой связи обновление «Стратегии пространственного развития России до 2030 года» (далее также – Стратегия, госстратегия), состоявшееся на рубеже 2024–2025 гг., представляет особый интерес, поскольку в этом документе впервые в явном виде обозначена необходимость глубоких преобразований парадигмы территориально-хозяйственного устройства страны по причине: во-первых, обострившихся внешнеполитических вызовов и повышенной конфликтности сопредельных с РФ европейских государств и, во-вторых, вызванного конфронтацией с коллективным Западом перехода России на рельсы мобилизационной экономики, сопряженной с жестким нормированием бюджетных расходов. Именно такой посыл содержится в Стратегии, причем даже в терминологическом аппарате, использованном ее разработчиками, в котором присутствуют термины, близкие к военным, – «опорные населенные пункты», «геостратегические территории», «штаб Правительственной комиссии по региональному развитию». Кроме того, Стратегия содержит прямое указание на необходимость гармонизации с новым курсом государственного строительства всех региональных планов и программ, касающихся проведения социально-экономической политики на местах [Стратегия пространственного развития ... , 2024].

Ростовской области как ключевому субъекту Федерации на неожиданно ставшем проблемным юге нашей страны [после обострения отношений с Украиной, Арменией, Азербайджаном, Турцией (имея в виду ликвидацию светской Сирии, выжидательной позиции Казахстана и среднеазиатских государств, а также ослабления Ирана)] в таком контексте отводится весьма значимая роль, а именно своеобразного военноэкономического хаба, амортизатора внешнеэкономической турбулентности и укрепления социального единства многонациональных южнороссийских территорий. Видение донской власти на требующие первоочередного внимания проблемы подробно изложено в «Стратегии социальноэкономического развития Ростовской области на период до 2030 года», которая определяет императивы социально-экономической политики Донского края на ближайшую перспективу [Стратегия социально-экономического развития ... , 2025]. Всестороннему анализу этого стратегического документа в соотнесении с приоритетами пространственного развития общероссийского масштаба и посвящена данная статья.

Постановка проблемы

Среди наиболее выраженных характерных черт новой «Стратегии пространственной политики РФ» выделяется постепенный отход от магистральной линии на поддержку исключительно ограниченного числа агломераций (как основы формирования регионального кумулятивного экономического эффекта) и развитие новой системы координат, основанной на «опорных населенных пунктах», с различной численностью проживающего в нем населения, выраженной хозяйственной спецификой и существенным значением для экономики субъекта Федерации.

В недавнем прошлом централизация экономической активности в нескольких округах нашей страны привела к оттоку человеческого и инвестиционного капитала из множества территорий. Так, по данным федерального Министерства финансов за 2024 г., «получателями дотаций на выравнивание бюджетной обеспеченности стали 67 субъектов РФ, или 3/4 всех регионов страны» [Плисецкий, 2025: 7].

Исследователи отмечают, что в период 2010–2020-х гг. факторы, которые ранее служили основой роста ВВП, перестали играть прежнюю роль драйверов национальной экономики, что ускорило диспропорциональность в развитии регионов [ Посткризисное восстановление ... , 2020; Россия 2035 ... , 2024]. На фоне некоторого оживления в динамике ВРП в Южном и Северо-Кавказском федеральных округах в период 2010– 2016 гг. заметно медленнее развивался российский Дальний Восток и Урал (вследствие замедления роста мировой экономики и падения цен на энергоресурсы), а к 2021 г. устойчиво росли уже только экономики Центрального и Северо-Западного округов, сумевшие встроиться в общероссийские процессы активного импортозамещения, нарастившие объемы выручки в сфере услуг и активно продвигавшие многоэтажное гражданское строительство. Кроме того, до начала специальной военной операции (СВО) продолжалось сотрудничество с зарубежными партнерами по линии ряда инфраструктурных проектов на севере Европы. После начала СВО в число «отстающих» регионов попал Поволжский федеральный округ – в нем с этого момента «конечное потребление домашних хозяйств и валовое накопление основного капитала обеспечивались за счет внешнего притока ресурсов» [Широв и др., 2025: 15].

В последнее время всё чаще указывается на инерционность развития российской экономики, на необходимость ее реструктуризации. Объяснение ослаблению импульса роста российские экономисты находят в излишней монополизации рынка; чрезмерно тесном взаимодействии крупных хозяйствующих субъектов между собой, не оставляющем пространства для развития ма- лому и среднему бизнесу. Госрегулятор также не заинтересован в «дроблении рынка», так как крупные компании выступают надежным источником формирования доходной части бюджета [Нефедова, 2020: 214].

Кредитно-финансовые учреждения не менее государства заинтересованы в привилегированном положении крупного бизнеса, таким образом, они минимизируют свои риски и получают внушительную маржу, финансируя масштабные проекты федерального уровня и предлагая дефицитные денежные средства по высокой цене в условиях ухудшения общеэкономической ситуации в стране. А для самих субъектов Федерации, точнее для их элит, подъем экономики на территории региона означает не столько получение неких дополнительных преимуществ (основная часть налоговых платежей уходит в федеральный бюджет), сколько снижение объема централизованного финансирования.

Такую парадоксальную ситуацию, как представляется, и призвана во многом урегулировать новая «Стратегия пространственного развития РФ на период до 2030 г. (с прогнозом до 2036 г.)», которая в том числе признает и факт ограниченности бюджетных возможностей для достижения национальных целей, и факт излишней затратности отечественной экономики. Фундамент новой концепции пространственного развития – система «опорных населенных пунктов» (ОНП), которые призваны формировать на прилегающих территориях развитую транспортную инфраструктуру, систему социальных институтов (медицинских центров, образовательных заведений, учреждений культуры, структур местного самоуправления), комфортную среду для жизни и развития граждан. При этом ключевым фактором выступает обеспечение так называемой «связанности» территории, на которой располагается система ОНП, – ее оборудование различными видами транспорта (в том числе дополняющими и дублирующими друг друга в формате «мультимодальных перевозок») и объектами использования трудовых ресурсов.

Отдельным элементом пространственного социально-экономического ландшафта России становятся «геостратегические территории» (они могут представлять собой и субъект Федерации, и его часть), имеющие беспрецедентное значение для национальной безопасности страны и/или ее территориальной целостности (к примеру, арктическая зона, Калининградская область, новые регионы РФ).

Целью пространственного развития в федеральной Стратегии декларируется «формирование сбалансированной системы расселения и территориальной организации экономики Российской Федерации, которое будет способствовать достижению национальных целей». Стратегия содержит подробное описание вызовов, стоящих перед государством: трансформация природной среды под воздействием изменения климата, неблагоприятная демографическая ситуация, напряженность на внешнем контуре страны, различия в экономическом потенциале отдельных регионов, логистическая неустроенность (как следствие неосвоенных в хозяйственном отношении территорий по причине высоких транспортных издержек и отсутствия социальной базы), стагнация экономики и недостаток бюджетного финансирования, нехватка специалистов в ряде отраслей, технологическая блокада извне, стремление западных стран «обойти» транспортные коридоры на территории России, прокладывая альтернативные маршруты товаропотоков (что, разумеется, влияет на загрузку портов, терминалов, складской инфраструктуры, расположенной в европейской части России) и пр. [Ефстафь-ева, 2023: 7].

Важнейшими принципами реализации Стратегии, на наш взгляд, являются:

• 1)    первоочередное составление перечня приоритетов в развитии каждого ОНП (за которое ответственен регион их развертывания), ведь именно набором приоритетов, по сути представляющим собой план поэтапного совершенствования различных сторон жизненной среды ОНП, будет определяться объем и порядок финансирования инфраструктурных проектов из бюджета;

• 2)    текущий мониторинг статуса реализации Стратегии с помощью инструментов вновь создаваемой цифровой платформы управления комплексным социально-экономическим и пространственным развитием, которая обеспечит взаимо-увязку отраслевых и пространственных приоритетов, планов по развитию инфраструктуры на основе документов территориального планирования, мониторинг динамики развития территорий с использованием широкого круга статистических и ведомственных данных;

• 3)    переход к концепции «экономики предложения», причем на длительном историческом горизонте, что означает опору главным образом на внутренний рынок, изыскание резервов (кадровых, ресурсных, инвестиционных) для перезапуска и модернизации национальной экономики

внутри России – за счет более интенсивного использования существующей инфраструктуры, повышения инновационности производственнотехнической базы отечественной промышленности, разработки передовых технологий силами российских инженерно-технических и научных учреждений, а также развития внутреннего туризма (препятствующего вывозу капитала за рубеж и содействующему совершенствованию социальной, медицинской и спортивной инфраструктуры в российской глубинке); полем приложения ресурсов, высвобождаемых посредством импор-тозамещения и стимулирования внутреннего потребительского рынка, должны стать в том числе новые регионы России, восстановление и интеграция которых в хозяйственное и социальноэкономическое пространство РФ, очевидно, потребует энергичных усилий от всей страны.

Городская агломерация в тексте Стратегии, как «форма расселения», центр инновационного развития и «культурно-исторический каркас» региона, сохраняет свое значение, но несколько «размывается». По своей территориальной протяженности, согласно госстратегии, агломерация включает в себя одно или несколько ядер и прилегающую территорию, на которой расположены населенные пункты в пределах не более чем 1,5-часовой транспортной доступности, объединенные интенсивными экономическими, в том числе трудовыми, и социальными связями. В качестве ядер городской агломерации Стратегия рассматривает города с численностью населения более 250 тыс. чел. (за исключением городов Московской области).

Сопоставляя подходы к трактовке эффекта агломерации на федеральном и региональном уровнях, в частности, на примере нормативноправовой базы, действующей в Ростовской области, заметны более широкие возможности донского населения в вопросе определения пределов агломерации, чем это предусматривает федеральная «Стратегия пространственного развития РФ до 2030 года». Так, в ст. 3 и 4 закона Ростовской области «О развитии агломераций в Ростовской области» от 29 июня 2022 г. № 704-ЗС говорится, что территории агломерации устанавливаются исходя из «приоритетов, целей и задач социально-экономического развития Ростовской области, определенных стратегией социальноэкономического развития Ростовской области, схемы территориального планирования Ростовской области, предложений исполнительных органов Ростовской области, органов местного самоуправления, Совета муниципальных образований Ростовской области, организаций», а областное правительство лишь «утверждает рекомендации по существенным условиям, включаемым в договор (соглашение) о создании агломерации, а также определяет приоритетные направления развития агломераций», которые учитываются как «целостные территории, благоприятные для градостроительной деятельности» [Областной закон № 704-ЗС, 2024].

Переход при формировании агломерации от «обсуждения» к «директивному планированию», который очевиден в государственной Стратегии пространственного развития, указывает на то, что ближайшей перспективой реализации общероссийской Стратегии является разработка и согласование с федеральными структурами региональных стратегий пространственного развития, учитывающих специфику условий жизни местного населения и актуальную экономическую повестку внутри самих субъектов Федерации, с тем чтобы «между регионами и отдельными территориями сокращались разрывы в уровне бюджетной обеспеченности и доступности базовых социальных благ».

Таким образом, идеология госстратегии основывается на изначальной интегрирующей роли единого экономического пространства, способного «сближать» территориально отдаленные, но экономически взаимозависимые фрагменты этого пространства (административные единицы, населенные пункты), что подразумевает «не просто механическое объединение территорий, но формирование новых порядков пространственной организации, где пересобираются логики взаимодействия, кооперации и управления» [Лемнев, Стрябкова, 2025: 273].

Особое значение в плане реализации «интеграционной функции» обеими стратегиями пространственного развития – и федеральной, и Ростовской областной – придается расширению охвата населенных пунктов современными каналами цифровой коммуникации, включению точек компактного проживания граждан в общую цифровую среду, поскольку благодаря развитой ИТ-инфраструктуре даже слабый в логистическом отношении регион в состоянии проложить себе путь «к более сбалансированному пространственному развитию» [Wang, 2023].

Оценивая курс, взятый разработчиками «Стратегии пространственного развития России» в горизонте до 2030–2036 гг., можно констатировать, что из трех возможных сценариев – а) под- держки отдельных достаточно мощных и продуктивных (в промышленном, научно-техническом и социально-культурном отношении) точек роста на карте страны; б) концентрации внимания на подтягивании «отстающих» регионов до нормативного уровня и в) развитии территорий с большим потенциалом, но недостаточной текущей эффективностью, был выбран четвертый, комбинированный, в котором авторы Стратегии постарались реализовать квинтэссенцию достоинств перечисленных подходов.

Согласованный в 2025 г. на федеральном уровне обновленный стратегический план пространственного развития Ростовской области в этом смысле воспринял дух общероссийской пространственной политики, что отражено в соответствующих программных документах областного значения. Однако способ имплементации этой политики, на наш взгляд, все же недостаточно конкретен и несколько оптимистичен, что вызывает опасения в части перспектив реализации пространственной стратегии области образца 2025 года.

Методы и материалы

Сопоставление двух объемных стратегических документов – «Стратегии пространственного развития РФ на период до 2030 г. с прогнозом до 2036 г.» и «Стратегии социально-экономического развития Ростовской области на период до 2030 г.» – потребовало изучения значительного массива статистических данных и сопутствующей нормативной документации (включая отчеты о предыдущих этапах реализации федеральной и областной стратегий). Теоретической основой исследования послужили работы отечественных и зарубежных специалистов в области пространственной экономики, связанные с выявлением специфики центров опережающего развития (ОЭЗ, ТОР и пр.), экономическим зонированием, экономической географией и теорией государственного управления.

Целью работы является изучение характера преобразований пространственной политики на уровне отдельного региона (в частности, Ростовской области) в контексте его гармонизации с обновленной общероссийской программой переосмысления территориальной организации народнохозяйственного комплекса; рассмотреть трансформацию сложившегося агломерационного объединения ключевых населенных пунктов региона (г. Ростов-на-Дону, Батайск, Азов, Аксай, Новочеркасск) и других ОНП (г. Волгодонск, Таганрог,

Сальск, Красный Сулин, Каменск-Шахтинский, Новошахтинск, Таганрог), с учетом трансформации системы расселения, приоритизации направлений социально-экономического развития региона, потребности в структурной перестройке его хозяйственного уклада, а также выявления благоприятных и негативных тенденций на текущий момент, способных затруднить достижение плановых значений индикаторов новой пространственной политики.

Предметом исследования выступила разработанная на уровне Ростовской области программа пространственного развития на 2026–2030 гг., ее планируемые итоги и инструментальное обеспечение.

Методология исследования базируется на общенаучных методах анализа и синтеза, системном подходе к изучению процессов на уровне национальной и региональной экономики и сравнении (описании) природы однородных социально-экономических процессов. При выявлении тенденций и анализе динамики социальной и общеэкономической ситуации внутри региона использовался метод статистического анализа и способ группировки данных (представленных территориальным органом Федеральной службы госстатистики и министерством экономического развития Ростовской области); для обобщения и демонстрации взаимозависимости отдельных бизнес-процессов в рамках принципиальной схемы управления региональной экономикой применялся метод моделирования.

Научный дискурс в области пространственного управления экономикой формировался не одно десятилетие. Широко известны труды западных представителей научных школ, изучавших агломерационные процессы (П. Кругмана и Ж. Будви-ля, Д. Фридмана и Х. Ричардсона), инновационное развитие и взаимное технологическое стимулирование предприятий в рамках специализированных отраслевых площадок (зон, кластеров) (см. работы П. Потье, М. Портера, Т. Хегерстранда).

Свои подходы к решению задачи территориального планирования экономики предлагали отечественные авторы О. Пчелинцев, П. Мина-кир, М. Бандман, А. Гранберг. В этом смысле наиболее дискуссионными выводами, на наш взгляд, отличаются работы П. Минакира, относящиеся к поиску оптимальной российской модели пространственного развития [Минакир, 2020]. Инфраструктурный базис территориальной организации экономики рассмотрен Б. Краснопольским [Краснопольский, 2023].

Потенциал взаимодействия между субъектами Федерации в целях ускорения совместного социально-экономического развития изучили Г. Елистратов и И. Козьева. Они сформулировали точки соприкосновения пространственных политик, которые могут выступить общим знаменателем для углубления кооперационных связей, а именно – возможности промышленной диверсификации, совместное развитие транспортной и ИТ-инфраструктуры, модернизация системы регионального управления и оказания муниципальных (государственных) услуг, формирование общего подхода в вопросе воспитания гражданского общества (в контексте правового, культурнопросветительского, патриотического воспитания), ESG-повестка и охрана окружающей среды [Елистратов, Козьева, 2025].

Кроме того, авторы выявили противоречия предыдущих этапов пространственной оптимизации национальной экономики России, указав, что выделение опорных регионов и полюсов роста, а также их последующая приоритетная финансово-институциональная поддержка вызвали в региональных элитах гонку в части учреждения «экономических зон», «технопарков», «бизнес-инкубаторов», «кластеров», как орудий в конкурентной борьбе за федеральное финансирование, что в результате завершилось «исключительной неоднородностью экономического и инновационного пространства страны и весьма различными экономическими и институциональными возможностями отдельных субъектов Федерации» [Елистратов, Козьева, 2025: 237].

Выраженным прикладным характером отличаются публикации специалиста по экономическому районированию Дальнего Востока А. Гранберга [Гранберг, 2001]; теорию расселения в депрессивных регионах России в плане способности потенциальных полюсов роста к опережающему наращиванию производственных мощностей с учетом выделения в пределах экономической территории укрупненных зон и районов, промышленных узлов, специализированных производственных цепочек, территориально-производственных структур и т. д. рассмотрел в серии своих публикаций П. Бакланов [Бакланов, Мошков, 2023; Бакланов, 2024а; 2024б]. О значении функций экономического пространства (координирующей, связывающей, институциональной, интегральной и производственной) пишут также В. Лемнев и Е. Стрябкова [Лем-нев, Стрябкова, 2025].

В целом следует признать: в современном научном дискурсе, посвященном управлению региональной экономикой и ее пространственному моделированию, сформировалось отчетливо скептическое отношение к моде на «кластеризацию» экономики, которая постепенно уходит в прошлое. В зарубежных публикациях отмечается тот факт, что активно появляющиеся сегодня цифровые инструменты ведения бизнеса позволяют поддерживать производственную кооперацию и без необходимости в тесном соседстве с партнерами или размещении всех компонентов бизнес-моде-ли предприятия на одной территории. Компания вполне может обустроить основные производственные мощности в одном регионе, а опытноконструкторские подразделения, вспомогательные производства, ресурсную базу и управленческие структуры разместить в других локациях.

Вызывает интерес теория О. Биякова, которую он обосновывает в ряде своих статей: предлагает различать три типа экономического пространства – территориальный (система абстрактных элементов хозяйственной системы и связей между ними в пределах определенной локации), ресурсный (пространство, рассматриваемое как отношения по поводу доступа и потребления ресурсов) и системный (пространство взаимодействия разнородных экономических субъектов в рамках делового оборота) [Бияков, 2004а; 2004б].

В учебно-методической литературе изложены воззрения представителей нескольких самостоятельных направлений, разработанных в рамках учения о построении экономических систем в ограниченном пространстве региона:

– теория, основанная на работах Г. Касселя, Л. Вальраса и В. Парето, согласно которой условия размещения предприятия на некоторой территории, как правило, обусловлены соотношением спроса и предложения на продукцию этого предприятия;

– подход, утверждающий, что оптимальное (равномерное) пространственное распределение капитала и производственных мощностей невозможно по причине неоднородности экономики как таковой, так как экономике свойственны колебания спроса и предложения, перетоки капитала, изменения в структуре производства и технологическом укладе, прибыльности и недостатке информации о рыночной конъюнктуре;

– теория статусности экономических зон, доказывающая, что формирование зон экономической активности не имеет смысла, так как независимо от своей локализации одна и та же зона (кластер) могут иметь влияние как на экономику конкретного региона (иметь статус регионального кластера), так и на экономику государства (иметь статус кластера общенационального масштаба) или даже на мировой рынок (то есть носить транснациональный характер) [Экономические теории ... , 2020: 237].

Завершая обзор научного дискурса в области территориальной организации экономики, отметим, что единой стройной концепции, которая позволяла бы внятно объяснить поведение экономических субъектов и возможные последствия их действий при изменении одного или нескольких факторов, определяющих существование некоторого целостного экономического пространства (в масштабах системы поселений, городской агломерации или макрорегиона), пока не разработано, что, однако, не исключает «научного синтеза существующих в мире теоретических концепций различных школ, международного опыта практического территориального размещения производительных сил)» [Евстафьева, 2023: 14].

Результаты исследования.

Устойчивое развитие как приоритет стратегического планирования

Стратегическое планирование на уровне региональной экономики предполагает: а) выделение ключевых сфер хозяйственного комплекса региона; б) установление (на основе анализа фактического состояния социально-экономической системы территории и с учетом желаемых целевых показателей) плановых значений системы индикаторов; в) разработку мероприятий и инструментов достижения поставленных целей и г) последующую подготовку аналогичных документов на низовом уровне иерархии исполнительной власти.

Общей целью такого планирования с точки зрения теории управления должно выступать устойчивое развитие, причем «устойчивость» в данном случае трактуется не только как финансово-хозяйственная категория, но как более широкое понятие, включающее в себя ответы на «глобальные угрозы экономического, экологического и социального характера, без учета которых проблема устойчивого развития не может быть решена» [Нижегородцев и др., 2018: 33].

Не все исследователи согласны с дифференциацией экономических зон в соответствии с административным делением страны, указывая на то, что «длительный опыт исследований, регионального проектирования и эволюция теорий пространственного развития убеждают в отсутствии тождественности административных

(в нашем случае субъектов РФ) и экономических (регионов) пространств», поскольку «представление общенациональной пространственной стратегии как простой суммы стратегий субъектов РФ отбраковывает собственно межсистемные связи, межрегиональные агломерационные и интеграционные эффекты, блокирует эффекты специализации» [Минакир, 2016: 9], ведущей национальную экономику к так называемой «логической ловушке аддитивности».

Концепции пространственного развития РФ: плюсы и минусы

Этот тезис справедлив и по отношению к пятилетней концепции пространственного развития РФ, подробно излагающей тактические и стратегические задачи при движении к целевым ориентирам: высокому стандарту жизни населения, сбережению эколого-экономического потенциала страны в долгосрочной перспективе, перелому негативных тенденций демографического характера, формированию системы мегаполисов как драйвера развития прилегающих к ним обширных территорий, повышению интеллектуального, профессионального и культурного уровня многонационального российского общества на основе традиционной системы ценностей, закрепленной в Конституции России [Минакир, 2016: 10].

Вместе с тем авторами концепции признается наличие значительных диспропорций и административных «перегибов» по причине излишней централизации управления, которые на нынешний момент привели: а) к изоляции крупных городских агломераций от сельских и иных, неосвоенных в инфраструктурном отношении территорий (в Стратегии это явление описывается термином «коммуникационный разрыв»), б) пассивности регионального звена управления социальной сферой и экономикой (опасающегося ответственности за инициативные решения), как следствие – в) разительным отличиям в социальноэкономическом развитии субъектов Федерации (в некоторых случаях в десять и более раз), г) нерациональной плотности распределения трудовых ресурсов, д) замедлению экономического роста и е) социальной напряженности.

Перечисляются в преамбуле Стратегии пространственного развития России и факторы объективного порядка: 1) географическое расположение страны, ее протяженная граница с множеством государств (ряд которых настроены на конфрон- тацию с Россией) сегодня крайне ухудшают геополитическую ситуацию; 2) кризисные явления на мировом рынке сокращают возможности наращивания экспорта и доходов от международной торговли; 3) санкционная политика коллективного Запада и 4) военные действия в зоне СВО сопряжены с отвлечением трудоспособного населения и очевидными угрозами для национальной экономики и непрерывного научно-технологического развития.

Необходимость пересмотра внутренней социально-экономической политики, перехода к новому видению исторического развития страны требуют интенсивной работы на всех уровнях властной пирамиды по разработке дорожной карты трансформации экономики в формат суверенной и быстро растущей [Бухвальд, 2022; Орлов, 2023]; согласованию «многочисленных документов стратегического планирования (по срокам разработки, содержательному наполнению, целевым показателям, инструментам реализации и пр.)» [Плисецкий, 2025: 8].

Наиболее наглядным примером диспропорций в развитии экономики страны является тот факт, что 10 из 89-ти субъектов Федерации формируют более половины совокупного ВРП, и эта доля продолжает увеличиваться. В этой связи новая федеральная Стратегия развития предлагает переключить внимание с относительно небольшого контингента городов-миллионников на территориальные центры (большие и малые), распространяющие свое социально-экономическое влияние на зону вокруг себя (таких зон выделено 200, при численности опорных населенных пунктов – порядка 2 тыс.). Каждая из этих зон функционирует в специфических условиях и имеет особенности в части пространственной организации, социального климата и хозяйственного профиля; соответственно, для каждой из них необходим уникальный план развития – мастер-план, в котором будут подробно изложены и учтены ресурсы (источники роста), этапы (сроки и промежуточные цели) наращивания социального и экономического потенциала, а также конкретные мероприятия по реализации ускоренного развития.

Продолжение следует...