Московская секция РАИМК и проект Музея истории материальной культуры

Наша предыдущая статья, опубликованная в КСИА (Ананьев, Бухарин, 2022), была посвящена одному из ранних нереализованных проектов Российской академии истории материальной культуры (далее – РАИМК) – проекту создания Центрального музея истории материальной культуры, который активно обсуждался в РАИМК в 1919–1921 гг. Мы отмечали, что этот проект стал результатом активных дебатов относительно необходимости организации в России центрального археологического музея, имевших место как до Октябрьской революции, так и после. Проходили данные дебаты на заседаниях Подкомиссии по музейному делу и охране памятников Комиссии по выработке проекта министерства искусств при Институте истории искусств (весной – летом 1917 г.), а также в ходе Первой всероссийской конференции по делам музеев (февраль 1919 г.). В резюмирующей части статьи мы отмечали причины того, что проект

остался нереализованным: «Надежды на централизацию всей археологической и памятникоохранительной деятельности в системе РАИМК, казавшиеся реальными сразу после создания академии, вскоре столкнулись с проверкой суровой реальностью: недостатком финансирования, нехваткой кадров, идеологическим давлением, институциональной чехардой. Материальных условий для создания практически с нуля масштабного профильного музея не было. Не вполне четким было и концептуальное представление о его границах на перекрестье археологии, этнографии и истории искусства» ( Ананьев, Бухарин , 2022).

Новые архивные материалы, которые привлекли наше внимание уже после публикации предыдущей статьи, позволяют расширить круг причин, помешавших воплощению проекта музея на практике. К числу этих причин можно добавить противоречия между научным сообществом, стремившимся возглавить музейное дело в стране, и государственной властью, имевшей собственное представление о стратегии его развития, а также и противоречия внутри самого научно-экспертного сообщества. Обращаясь к формулировкам, прозвучавшим на музейной конференции 1919 г., можно отметить, что в данном случае мы можем проследить более сложный и нюансированный процесс взаимодействия «элементов власти» и «компетентной силы», не сводимый к их простой бинарной оппозиции, но предполагающий сложные траектории их оформления и разграничения.

Упомянутые выше материалы связаны с деятельностью Московской секции РАИМК (о ней: Бухерт , 2005; Сорокина , 2015; Белозерова и др. , 2019), созданной в том же 1919 г., что и сама академия, и имевшей тесные контакты с новыми советскими органами управления музейным делом и охраной памятников. Отношения Московской секции с петроградским центром академии были сложными. Они отчасти продолжали в новых условиях оформившееся еще в позднеимперский период противостояние московских и петроградских археологов, связанных, соответственно, с Московским археологическим обществом и Императорской археологической комиссией. А это последнее, в свою очередь, перевело на системный уровень противоречия между петербургскими и московскими группами интересов, проявившиеся уже в эпоху формирования российской археологии на рубеже XVIII–XIX вв. (об этом см.: Платонова , 2022).

В 1922 г. работа Московской секции фактически была прекращена. Причем, как отмечают современные исследователи, это «вызвало вопросы, особенно со стороны Отдела по делам музеев и охране памятников искусства и старины при НКП РСФСР, поскольку в 1919–1922 гг. Музейный отдел постоянно обращался в МС за справками и экспертными заключениями по весьма важным и неотложным вопросам культурного строительства <…> Ключевую роль в ее возрождении сыграл Музейный отдел и лично Н. И. Седова (Троцкая), указывавшая в своих обращениях к Н. Я. Марру на важность работы подразделения РАИМК в Москве» ( Белозерова и др. , 2019). Эту связь Московской секции РАИМК с Отделом по делам музеев и охране памятников искусства и старины Наркомпроса стоит отметить отдельно.

О внесенном в Совет академии проекте «Центрального музея истории материальной культуры в Петрограде» в Москве узнали на 10-м заседании секции

27 февраля 1920 г. (ОР НА ИИМК РАН. Ф. 2. Оп. 1 (1920). Д. 37. Л. 51). Председатель секции этнограф Владимир Владимирович Богданов, и сам бывший музейным работником (он занимал должность хранителя этнографического отдела Московского Румянцевского и Публичного музея, а в 1919 г. выступил одним из инициаторов создания Московского государственного музея Центрально-Промышленной области ( Горончаровский , 2022)), сообщил, что знает только о существовании проекта, но не о его содержании, т. к. на заседании Совета РАИМК, где его обсуждали, уже не присутствовал, ввиду необходимости отбыть из Петрограда в Москву. Это сообщение, несмотря на отсутствие каких-либо деталей (а возможно, и по причине такового), «вызвало оживленную беседу по поводу проекта» (ОР НА ИИМК РАН. Ф. 2. Оп. 1 (1920). Д. 37. Л. 51). Участники указывали, что создание подобного музея неминуемо должно привести к давно признанному нежелательным «параллелизму» в музейном деле и даже к еще менее желательной централизации в музейном деле (ОР НА ИИМК РАН. Ф. 2. Оп. 1 (1920). Д. 37. Л. 51).

Показательно, что наиболее активными противниками проекта выступили Игорь Эммануилович Грабарь и Абрам Маркович Эфрос, которые указали на редкое противоречие идеи о таком музее со всей музейной политикой Отдела по делам музеев и охране памятников искусства и старины Наркомпроса РСФСР, а Эфрос – еще и на то, что «создание новых музеев вообще не предусматривается уставом самой Академии» (ОР НА ИИМК РАН. Ф. 2. Оп. 1 (1920). Д. 37. Л. 51). Оба они с самого начала строительства новых советских органов управления музейным делом и охраной памятников принимали активное участие в их деятельности. Грабарь имел богатый опыт музейной работы еще с до-революционого времени: в 1913 г. он стал попечителем Третьяковской галереи и осуществил масштабную реэкспозицию, по сути дела и превратившую это собрание в научноорганизованный музей. С 1918 г. он был одним из ближайших соратников Н. И. Троцкой по работе в Отделе по делам музеев и охране памятников искусства и старины ( Рославский , 2004; Поникаровская , 2022). Эфрос включился в музейную деятельность и работу по охране памятников лишь в революционную эпоху: в 1917 г. на недолгий срок он стал хранителем Третьяковской галереи, в 1918 г. вошел в президиум Комитета по охране художественных и научных сокровищ России при Совете кооперативных съездов, а после его закрытия, вероятно, не без протекции Грабаря стал сотрудником Отдела по делам музеев и охране памятников искусства и старины Наркомпроса ( Кукина , 2022).

«Ввиду важности и неожиданности вопроса» члены Московской секции решили перенести его обсуждение на следующее заседание, которое должно было состояться 5 марта в 11 часов утра. Докладчиками были намечены В. В. Богданов, Д. Н. Анучин, И. Э. Грабарь, П. П. Муратов, А. М. Эфрос и др. (ОР НА ИИМК РАН. Ф. 2. Оп. 1 (1920). Д. 37. Л. 51). Последние трое были членами Музейной секции Отдела по делам музеев и охране памятников искусства и старины Наркомпроса, а Грабарь и Муратов к тому же непосредственными авторами озвученной на музейной конференции 1919 г. так называемой «Московской декларации». В этой декларации был сформулирован масштабный план централизации всего музейного дела страны и декларировалось понимание всех музейных коллекций как частей единого национального музейного фонда, которые можно было бы тасовать и перемещать между различными музеями без учета исторической или культурной ценности сложившихся коллекций как единого целого, в целях формирования «подлинно научных» музеев, состав которых был бы свободен от всякого влияния случайностей исторического прошлого (Сун-диева, 2007). План этот, естественно, должен был претворяться в жизнь по шаблонам и под руководством московских авторов, облеченных новой властью авторитетными полномочиями. Возникший в среде петроградских ученых проект Центрального музея истории материальной культуры не входил в московский план, принятый на конференции 1919 г. весьма прохладно, и предлагал альтернативный путь централизации данного (археологического) сегмента музейного мира, менее зависимый от государственных органов управления музейным делом.

Серьезность намерений членов Московской секции подтверждалась тем, что на 1 марта было назначено предварительное собрание для подготовки материалов к заседанию, на котором должен был бы содержательно обсуждаться проект нового музея. По предложению В. В. Богданова решили просить Совет РАИМК позволить Московской секции высказаться по этому вопросу и до того никаких окончательных решений не принимать. Это заявление было передано прибывшему в Москву председателю РАИМК академику Н. Я. Марру. Последний уверил обеспокоенных коллег, что всё так и сделают, а докладную записку об этом музее Московской секции не передали пока только «вследствие технических условий». Кроме того, Марр предложил представителю секции прибыть для обсуждения вопроса в Петроград (ОР НА ИИМК РАН. Ф. 2. Оп. 1 (1920). Д. 37. Л. 51–51 об.).

23 апреля 1920 г. на заседании секции была доложена присланная 5 апреля инструкция № 1200 о комиссии по устройству музея, утвержденная на заседании Совета РАИМК 27 марта. Заслушав ее, члены Московской секции решили просить А. М. Эфроса рассмотреть инструкцию и сделать доклад на следующем заседании секции, чтобы члены секции, которые будут присутствовать на обсуждении этого вопроса в Петрограде, «могли высказать и поддержать не личное свое мнение, но мнение всей секции» (ОР НА ИИМК РАН. Ф. 2. Оп. 1 (1920). Д. 37. Л. 54 об.).

Доклад Эфроса состоялся на заседании 12 мая. «Не касаясь по существу устройства подобного Музея, хотя против него выдвигается много возражений», докладчик предлагал внести ряд поправок в организацию самой комиссии по его устройству. Во-первых, придать ей характер исключительно теоретический – подготовительный, тогда как в инструкции за ней признавались и исполнительные функции. Во-вторых, «определить ясное разграничение функций» комиссии и национального музейного фонда (того самого детища упомянутой выше «Московской декларации»), т. к. по некоторым пунктам инструкции комиссией «присваивались» его функции – «собирание коллекций и распределение коллекций существующих музеев». Наконец, в-третьих, разрешить участвовать в работе комиссии и, особенно, в особом совещании по устройству музея членам Московской секции и иным специалистам Москвы по музейному делу. Все поправки секцией были утверждены (ОР НА ИИМК РАН. Ф. 2. Оп. 1 (1920). Д. 37. Л. 60).

Очевидно, цель внесенных поправок сводилась к тому, чтобы ликвидировать потенциального соперника московского музейного плана, придав всей работе РАИМК в данном направлении исключительно теоретический характер.

2 июня Эфрос доложил Московской секции о своем участии в заседании комиссии в Петрограде, на котором он и внес принятые 12 мая в Москве поправки: «В результате все поправки были признаны возможными, были внесены в протоколы, а из прений выяснилось, что характер предполагаемого музея не представляет собой собрания оригиналов, а главным образом копий и графических воспроизведений, необходимых для изображения эволюции отдельных культурных явлений, оригиналы же потребуются в минимальном количестве, и если потребуется изъятие таковых из существующих музеев, то только с согласия последних и с одобрения Конференции Академии. Вообще все работы Комиссии предполагаются только подготовительными к осуществлению музея. Заседания комиссии происходят по нечетным средам – через две недели и участие представителя в них Московской секции признано весьма желательным» (ОР НА ИИМК РАН. Ф. 2. Оп. 1 (1920). Д. 37. Л. 64). Таковым представителем избрали ученого секретаря секции архитектора Николая Борисовича Бакланова, но решили «ввиду затруднительности сообщения предоставить право принимать участие в заседаниях и другим членам Московской секции, кои будут находиться в Петрограде» (ОР НА ИИМК РАН. Ф. 2. Оп. 1 (1920). Д. 37. Л. 64).

Таким образом, опираясь на данные приведенных выше материалов, можно констатировать следующее. Во-первых, уже к середине 1920 г. амбициозный проект масштабного музея подлинников, активно обсуждавшийся в РАИМК в первой половине 1920 г., был заменен на проект музея копийного и вспомогательного материала. Во-вторых, проект в своем первоначальном варианте вызвал обеспокоенность тех представителей профессионального сообщества музейной Москвы, которые сразу же после революции включились в музейное строительство и опирались на новые государственные органы власти (Отдел по делам музеев и охране памятников искусства и старины Наркомпроса). Эта ситуация уже не укладывается в простую дихотомию «элементов власти» и «компетентной силы», т. к. члены Московской секции РАИМК, одновременно бывшие и сотрудниками Отдела по делам музеев, принимали на себя функции и того, и другого сообщества, их идентичность была текучей и контекстуальной. Представляется, что этот фактор (конкретным кейсом которого в данном случае и является дискуссия о музее РАИМК) следует учитывать и при анализе обстоятельств развития археологии в России первых послереволюционных лет.