Музыковедение и культурология: перспективы исследований

музыковедения спрогнозировать возможные векторы развития знания о человеке в контексте данных научных дисциплин.

Почему предметом исследования в статье выбраны именно культурологические и музыковедческие штудии? Во-первых, несмотря на разработки критериев объективности, универсальности и всеобщности для гуманитарных наук, в знаниях о человеке очень сильно влияние культурных различий. Так, научная дисциплина «Культурология» не имеет аналогов в зарубежных научных классификациях и принципиально отличается от европейских Cultural studies. Российские исследования музыки в исторических условиях становления, казалось бы, существуют в одном интеллектуальном поле с мировыми, в первую очередь западноевропейскими, исследованиями музыки. Но анализ проблематики, теоретической базы, стратегий исследования показывает фундаментальные разрывы между российскими и зарубежными подходами к изучению музыкальной культуры. Речь не идет о том, что какие-то научные работы хуже или лучше других. Имеет место онтологически разная интерпретация предметов исследования. Эта нелинейная связь с международным научным контекстом культурологии и музыковедения предлагает очень интересный материал для исследования.

Во-вторых, культурология и музыковедение были выбраны благодаря специфике предмета исследования в этих научных направлениях. В одном случае это максимально широкое, общее понятие – культура, – которое включает все аспекты человеческой деятельности, в другом – музыка, – достаточно ограниченный предмет, имеющий специфические характеристики и четко очерченные практики.

Методологической основой исследования выступает концепция археологии знания М. Фуко, трактующая знание, практики и власть не в качестве эволюционирующих субстанций, а как явления, принадлежащие конкретному историко-смысловому пространству, определяя эти масштабные явления как эпистемы и дискурсивные формации, имеющие дискретный характер (Фуко, 1994: 53‒56). Соответственно, и культурология, и музыковедение трактуются не как знания, сформированные последовательным накоплением и анализом информации и опыта, а как радикально новые конструкции смыслов о человеке и его деятельности. Также методологически выводы статьи пересекаются с концепцией научно-исследовательских программ И. Лакатоса, когда речь идет об истории науки как истории борьбы и смены конкурирующих научных программ (Лакатос, 2003). Также в ходе исследования применяется историко-сравнительный подход в описании формирования научных дисциплин.

Исторические перипетии и методологические затруднения . Обозначенная методологическая база намечает основные направления исследования. Значение имеют не вопросы пересечения и совпадения тем и объектов в музыковедении и культурологии; принципиальным предметом обсуждения является проблема музыкального и культурологического науковедения с базовой дилеммой – возможна ли в принципе концептуализация бытия/мира/социума посредством методологических установок музыковедения и культурологии? Насколько самодостаточны методологические аппараты этих двух наук? Т.В. Букина формулирует проблему так: можно ли интерпретировать музыковедческие работы «не как замкнутые в себе феномены, а как составляющие единого социального и интеллектуального пространства, в котором осуществляется производство гуманитарного знания?»¹. Автор делает критические выводы о состоянии современного музыковедения и указывает на ряд важнейших вопросов, которые необходимо решить, чтобы музыковедение могло позиционировать себя как авторитетное научное знание². В отношении культурологии в 2000-х гг. разгорелся серьезнейший методологический спор с участием ведущих ученых РАН – возможна ли вообще наука о культуре в силу обширности и многозначности самого понятия «культура» (Запесоцкий и др., 2008: 3‒31). В течение последующего десятилетия культурология оставалась научным направлением, но ее статус как образовательной программы был сильно ограничен и практически вытеснен в сферу подготовки специалистов для учреждений культуры. Несмотря на разницу в исследовательских программах, в истории формирования и институализации, обе научные дисциплины в начале XIX века столкнулись с одной и той же проблемой – вопросом самостоятельности и самодостаточности их исследовательских проектов.

С точки зрения методологии науки анализ музыковедческих и культурологических исследований будет проводиться по трем позициям: 1) отношение научного знания с практической деятельностью; 2) наличие автономного предмета исследования; 3) взаимодействие с другими научными дисциплинами.

• 1.    В музыковедении с момента его формирования наблюдается прямая связь практики, образования и науки (это для российской научной действительности достаточно редкий случай,

• 2.    В музыковедении наличие автономного предмета исследования – музыки – подразумевается a priori. Исполнительство и сочинительство за наиредчайшим исключением не становилось предметом научного интереса иных отраслей знания. Эта черта характерна и для зарубежного, и для российского музыкознания. Т. Адорно (2008) – автор хрестоматийных концепций по философии и социологии музыки, был обладателем классического музыкального образования; в отечественном музыковедении вопросы социологии и философии музыки также разрабатывались профессиональными музыковедами – Б.В. Асафьевым (1971), Л.Л. Сабанеевым¹, В.С. Цукерманом (1972) и др. У культурологии, в силу нормативного возникновения, изначально не было собственного автономного предмета исследования. Точнее, конечно, предмет был, но максимально обобщенный – культура. Культурологическим текстам приходилось по крупицам собирать свои сегменты в изучении культуры, постоянно отстаивая научные интересы и проводя разграничения с философами, искусствоведами, социологами, филологами, историками. По сути, российская культурология реализовывала с момента своего появления сценарий научно-исследовательских программ И. Лакатоса, отвоевывая у других научных дисциплин понятийный аппарат, исследовательское поле, методологические принципы.

• 3.    Третий параметр анализа – взаимодействие с другими научными дисциплинами ‒ нагляднее всего проявляется в применении терминологии. В музыковедении прослеживается тенденция к максимальному дистанцированию от влияния инонаучных терминов. И это, конечно, следствие методологической и предметной автономности. Сами музыковеды позитивно относятся к вопросу терминологической изолированности исследований: «Сравнив тексты музыкознания с текстами целого ряда других гуманитарных наук (философии, лингвистики, культурологии), осознаешь, что пока нет оснований говорить и о явлении тотальной кризисности. До музыковедения еще в полной мере не докатилась “терминологическая эпидемия”, которая бы спровоцировала потерю связи как с художественно-музыкальной практикой, так и с читающей публикой» (Лобзакова, 2018: 7). В культурологических исследованиях, напротив, претендуют на возможность описания всей совокупности деятельности человека в связи с максимально общим определением понятия «культура». Соответственно, зачастую культурологические работы характеризуются терминологическим волюнтаризмом. Конечно, многие теоретики фиксируют эту проблему и пытаются упорядочить вопрос о том, что же именно изучает «в культуре» культурология и «каким» научным языком описываются данные феномены: «Предметами культурологического анализа могут быть любые различимые феномены, присутствующие в человеческом мире – вещи или идеи, но, если они взяты не сами по себе, а в качестве артефактов, т. е. свидетельств о человеческом действии, их породившем, о намерениях человека, его мотивах и целях…» (Най-дорф, 2015: 35). В этой конструкции превалирует деятельностный подход, но «деятельность» ‒ также не менее многозначное понятие, чем «культура», о которой можно говорить в терминах физических, медицинских, социологических и пр.

когда институционализация знания (образование и наука) непосредственно связаны со сложившимися социальными практиками (музицирование, концертная деятельность, сочинительство)). Для культурологии характерна обратная ситуация: официальная власть в 90-е гг. XX столетия принимает решение о необходимости заполнения идеологической ниши, и запускает легализацию новой учебной дисциплины, образовательной программы и научной отрасли. Результатом подобных исторических коллизий в музыковедении практика определила направления научных исследований, а в культурологии – огромное количество исследований оказалось не связано с какими бы то ни было реальными процессами.

Казалось бы, наличие оригинального предмета исследования ‒ это положительный момент, но он оказался роковым для музыковедения и спровоцировал исследовательскую сегрегацию знаний о музыке, а не разработки концепций, которые предлагали бы интерпретацию бы-тия/мира/социума посредством музыкального языка. Т.В. Букина пишет о том, что в отечественной музыкальной науке сложилась устойчивая монопарадигмальная программа2, которую она связывает с тем, что в 1930-е гг. в советском музыковедении под воздействием официальной идеологии был взят курс на «максимальную технологизацию». Перед музыковедением были поставлены две практические задачи, за рамки которых выходить не рекомендовалось: производство музыкальных произведений и производство исполнительства. Здесь мы также наблюдаем сходную ситуацию с культурологией, когда власть определяет направление развития того или иного типа знания (Фуко, 1994). И если власти нужно «производство» идеологического музыкального продукта, то именно на это были направлены все интеллектуальные ресурсы. Однако возникает вопрос: почему, когда воздействие официальной идеологии беспрецедентно ослабло и музыковедение могло бы преодолеть тренд «технологизации» без имиджевых для себя потерь, это не было сделано? Ведь существовала даже теоретическая основа для того, чтобы обратиться к онтологическим, гносеологическим вопросам в музыковедении – это, например, концепции анализа В.С. Цукермана (1972), И.Я. Рыжкина (1962), Л.А. Мазеля (2000), позволяющие интерпретировать музыкальный язык как универсальный язык бытия, социума и т. д.

О критической ситуации в музыковедении пишут и сами специалисты. О.И. Кулапина, анализируя состояние музыкального науковедения, отмечала: «В отечественном музыковедении анализ методологической ветви науки нельзя считать полностью разработанным и устоявшимся» (Кулапина, 2018: 70). Г.А. Еременко в статье, посвященной перспективам отечественного знания о музыке, пишет: «… ситуация в российском музыковедении с точки зрения специалистов продолжает усложняться… Переизбыток публикаций в научных журналах с очевидностью демонстрирует преобладание количества над качеством со всеми вытекающими последствиями» (Еременко, 2022: 13). Причем в своих выводах она цитирует еще одного авторитетного автора – Т.И. Науменко, которая отмечает в музыкознании «падение уровня оригинальных идей» и «смещение внимания к сугубо специальным вопросам» (Науменко, 2021: 688).

Применяя методологию археологии знания М. Фуко, можно сделать следующий вывод об инертности научной проблематики в современном российском музыковедении: начиная с 90-х гг. XX столетия, когда официальный запрос на производство определенных текстов и исследований со стороны власти прекратился, музыковедение осталось вне поля зрения власти и перспективных запросов к производству знания (в данном случае знания о музыке). Подобная идеологическая свобода не вызвала к жизни новые тематики и методологии, а законсервировала сложившуюся в советское время традицию мышления. Несмотря на все многочисленные трансформации – социальные, символические, политические, технологические, – музыковедение не спешит вписывать свои исследования в актуальную повестку дня. На примере музыковедения подтверждается идея М. Фуко о ключевом влиянии власти на производство знания. Когда власть игнорирует тот или иной сегмент знания, наука теряет свою актуальность. Сомневаемся, что в утверждении монопарадигмальной установки и сегрегации музыковедения от других дисциплин виновато исключительно наследие советской идеологии. Этот процесс намного сложнее, и он двухсторонний: власть в своем конструировании знания о мире не находит места для музыковедения, музыковедение не обнаруживает внутренних ресурсов предложить перспективное, обгоняющее обыденность представление о реальности.

Формирование методологии культурологических исследований в России было инициировано официальной властью, и, казалось бы, столь тесное взаимодействие власти и знания должно было дать яркий научный результат. На первых порах так и было. Культурология как самостоятельная научная специальность была введена в номенклатуру специальностей в 1996 г. Тогда же учебная дисциплина «Культурология» вошла в большинство учебных планов образовательных программ. Именно с этого периода начинается активная работа российских исследователей над теоретическими, методологическими основаниями, эмпирическим материалом нового для российской науки вида знания. Было озвучено огромнейшее число версий теоретического фундамента для культурологии: от историко-культурологического (Иконникова, 2012: 6‒14) до социокультурного с большим креном в западноевропейскую традицию Cultural studies (Куренной, 2012: 14‒79). Борьба с другими дискурсами закалила культурологию, научила эффективно взаимодействовать с различными научными дисциплинами, адаптировать существующие методологические подходы и сформировать нетривиальные альтернативы междисциплинарных интерпретаций. Однако в культурологии желание отработать запрос официальной власти на формирование новой мировоззренческой парадигмы породило свои методологические проблемы. Основной недостаток возник из-за неконтролируемого и неструктурируемого разнообразия концепций. Обилие вариантов развития культурологической науки привело к излишней дифференциации знания о культуре. Если музыкознание столкнулось с проблемой монопарадигмальной методологии, то в культурологии сложилась мультипарадигмальная ситуация. В определенный момент оказалось, что ни на институциональном, ни на символическом уровне нет движущей силы, аккумулирующей вокруг себя разнообразие исследований о культуре.

Сложившийся комплекс высказываний и терминов в науке указывает как минимум на два важных атрибута: 1) уровень соотнесенности конкретного научного знания с передовой научной мыслью; 2) охват аудитории, к которой обращается наука и тех, кто является потребителем производимого наукой знания. Сегодня мы наблюдаем серьезные трансформации в научном знании, касающиеся и языка науки. Одной из характеристик постнеклассической науки является то, что в современном научном знании доминирует представление о предмете исследования как открытой, самоорганизующейся системе, взаимодействующей с окружающей средой и обменивающейся веществом, энергией и информацией. Таким образом, музыка – это открытая система, которая воспринимает окружающие тренды и тенденции, создает их и транслирует в социальной системе. Как в таком контексте можно не использовать терминологию, принятую в других науках?

Как тогда музыковедению говорить с другими науками? В музыковедении новая или иная терминология интерпретируется как механическая экспансия, а не как перспективный язык науки. Но в общенаучном пространстве существуют постулаты, отказываясь от которых, мы списываем знание в архив, используя определения М. Фуко.

В культурологии же, напротив, пытаясь описать всю совокупность жизнедеятельностей индивида и общества, авторы оказались в крайне сложной ситуации, когда исследования культуры стали дополнительным бонусом к иным научным направлениям и научный язык культурологии растворяется в чужой проблематике и терминах. Зачастую авторы приспосабливаются к сложившимся эталонам научного высказывания, а не конструируют передовой язык науки о культуре.

Вопрос о влиянии музыковедения и культурологии на современные мировоззренческие системы и различные аудитории остается открытым. Т.В. Букина полагает, что нынешнее состояние исследований в музыковедении способствует лишь «сохранению низкого рейтинга влияния на гуманитарное сообщество»1. В культурологии же множественность предметных полей распыляет аудиторию, и степень влияния оценить достаточно сложно.

Перспективы и выводы . Несмотря на несовпадающую историю развития, контрастные формы институализации, музыковедение и культурология к началу XXI столетия пришли к про-блематизации одинаковых тем: 1) соответствие актуальной научной повестке; 2) необходимость формирования языка науки, оказывающего принципиальное влияние на современные системы знания. Исходя из обозначенных затруднений, попробуем наметить пути исследований культурологии и музыковедения. В научной среде существует признанный ряд проблем, ожидающий от различных областей знания решений и передовых разработок. Для гуманитарных наук в актуальной научной повестке обозначены как минимум две перспективные темы: 1) новый технологический уклад – цифровизация – смена социальных/культурных практик – трансформация коммуникаций; 2) вопросы государственной политики – национальная безопасность – различные виды национального суверенитета.

Первый блок тем, связанный с цифровизацией и информатизацией, представлен в музыковедении неординарными работами (Мичков, 2022: 69‒78; Полозов, 2018: 21‒31), но, конечно, требует дальнейшей серьезной рефлексии, т. к. интеллектуальные вызовы в сфере цифровизации и использования ИИ только нарастают. В этой связи музыковедению необходимо активнее осваивать методологию теорий коммуникаций, информационного подхода, системного моделирования и пр. В образовательной музыкальной сфере все больше обращаются к онлайн-площадкам, где спикеры представляют актуальные и неординарные темы в исследованиях музыки. Примером такой площадки является проект «Студия новой музыки»2, где, например, обсуждаются темы: «Звуковой поворот и современные звуковые практики» (Ольга Бочихина, МГК), «Мульти-, интер- и трансмедиальность в музыке» (Татьяна Яковлева, РАМ имени Гнесиных). В данном случае онлайн-платформа выступает открытой экосистемой, способствующей расширению аудитории и увеличивающей степень влияния музыкознания на общественное мнение. Сегодня платформы становятся организаторами перспективного и актуального научного мнения. Конечно, такие прототипы нужно тиражировать для того, чтобы музыковедение обозначило свои позиции на фронтирах современной науки. Вторая тематика, связанная для музыковедения с защитой культурного суверенитета посредством сохранения музыкального наследия, к сожалению, представлена достаточно инертно и требует существенной модернизации.

В культурологии обе темы получили достаточно широкое освещение. Однако основная проблема культурологического знания остается – «приспособляемость» культурологических исследований к тезисам и концептам других наук. Поэтому и тематика работ формулируется так, что культурология интерпретируется как добавочное знание – «культурологический подход в условиях цифровизации» и пр. Преодоление необоснованной методологической множественности и восприятия культурологического знания как некой добавочной единицы связано, в том числе, и с невнятной до недавнего времени институциализацией культурологического знания. Деятельность Института культурного и природного наследия имени Д.С. Лихачева, работа Российского культурологического общества направлены на нивелирование этого препятствия и демонстрируют позитивные результаты в организации научных исследований. Проведение VI Всероссийского культурологического конгресса в ноябре 2024 г. на базе Института Наследия продемонстрировало наличие исследовательской воли в формировании общей для многообразных исследований культуры теоретической и методологической платформы (Фундаментальные аспекты культурологии…, 2025).

Формирование, трансляция, легализация научного знания являются сложными и нелинейными процессами, на которые влияют многие факторы: от политических систем до практик повседневной жизни. Музыковедение и культурология как научные дискурсы переживают сегодня сложный этап функционирования, когда меняются принципы организации и производства знания, а истинность знания заменяется скоростью получения информации. Всесторонняя деятельность по укреплению научной репутации и формированию общенаучного имиджа музыкознания ведется уже сегодня: в РАМ имени Гнесиных издается журнал, в котором публикуются статьи только на английском языке; крупнейшие музыкальные вузы становятся площадками для общественных научных дискуссий, где переплетаются естествознание, музыковедение, общественные науки. Российские культурологи активно сотрудничают в выработке общих принципов и критериев в образовательной и научно-исследовательской деятельности1. В силу важности предметов исследования – ведь музыкальная гармония – это язык космоса, согласно пифагорейцам, а культура – это творение человечества – музыковедению и культурологии необходимо решить фундаментальную задачу формирования и распространения своей аутентичной концептуализации бытия/мира/социума в научном дискурсе.