На пороге гражданской войны: события «корниловских дней» 1917 года в Выборгском гарнизоне

Первая мировая война (1914–1918) стала причиной крайне динамичных перемен в состоянии российского общества, в его отношении к государственным и общественным институтам и, как следствие, в настроениях и представлениях моряков и армейцев российских войск, дислоцированных в автономном Великом княжестве Финляндском, на северо-западном рубеже воюющей империи. Общее количество размещенных здесь сухопутных войск в августе 1917 года составило около 100 тыс. человек; вместе с личным составом команд Балтийского флота численность солдат и матросов достигала 125 тыс. человек [13: 173, 180].

Уже в первые месяцы Российской революции 1917 года вслед за социально-политическими изменениями в армейской и флотской среде произошли перемены в культурной и религиозной жизни. В наибольшей мере эти процессы коснулись матросов и солдат как самых массовых участников Первой мировой, повлияв на восприятие ими окружающего мира и сформировав новый политический язык революции, а затем и язык гражданской войны [11: 71–83].

Актуальность данного исследования определяется значимой ролью военного фактора на постимперском пространстве России в ХХ веке, рассматриваемого в связи с изучением проблемы «человек на войне»1. В дальнейшей разработке нуждается ее аспект «революция и человек», обусловленный изменением политических взглядов и позиций участников Первой мировой войны – моряков-балтийцев, солдат и офицеров финляндских гарнизонов – в обстановке общественных потрясений Российской революции 1917 года. Дискуссии исследователей об определениях вооруженных конфликтов и принципах их классификации свидетельствуют о востребованности работ по истории внутренних вооруженных конфликтов. Актуальные для современности задачи прекращения, ограничения, локализации и предотвращения гражданских войн придают особое значение изучению отразившихся в письменных источниках различных аспектов зарождения, ведения и завершения внутренних вооруженных конфликтов [7: 10–13].

Применение историко-антропологического подхода к исследованию социально-культурного измерения войны требует обращения к таким малоизученным или не изучавшимся прежде источникам, как служебно-аналитическая документация военного ведомства, публикации в финляндской русскоязычной военной периодике, письма военнослужащих в редакции выходивших в Финляндии русских газет или же недавно увидевшие свет воспоминания очевидца о пережитом в бывшей великокняжеской столице Гельсингфорсе (Хельсинки) весной – осенью 1917 года2.

Особый интерес представляют сохранившиеся в Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА) материалы следственной комиссии при 42-м армейском корпусе, связанные с установлением причины эксцессов в финляндских войсках в дни предпринятого в конце августа 1917 года антиправительственного выступления генерала Л. Г. Корнилова, который возглавлял тогда русскую армию3. На основе этого источника можно проследить за ходом разворачивавшихся в Выборге трагических событий, которые привели к гибели командира корпуса генерала от кавалерии В. А. Орановского вместе с высшими офицерами гарнизона и крепости.

Как и по всей стране, в финляндских войсках после Февральской революции резко ускорилось накопление «горючего материала» для гражданской войны [8: 22–23]. В советской исторической науке было принято оценивать дислоцированные в Финляндии армейские и флотские части, которые именовались финляндскими войсками, исключительно как «боевой резерв революционного Петрограда»4.

Долгое время в отечественной науке доминировал тезис о «петроградоцентричности» революционного процесса, и все происходившее в стране рассматривалось как ответ на импульсы из мятежной столицы, полученные в одностороннем порядке. Современные исследователи отмечают самостоятельную революционную линию, которую осенью 1917 года после подавления корниловского выступления начали проводить матросы балтийских военно-морских баз и солдаты гельсингфорсского гарнизона [1: 261–265], [3: 154–155], [9: 279–281].

Российская революция 1917 года в финляндских гарнизонах и гражданская война 1918 года в Финляндии изучались достаточно активно отечественными и зарубежными историками. В последние годы в исторической науке стал утверждаться подход к осмыслению этих событий и последующих вооруженных конфликтов на постимперском пространстве в качестве единого революционного процесса [4: 41]. Обзор отечественной исследовательской литературы о положении на Балтийском флоте накануне и в дни корниловского выступления приведен петербургскими историками Д. А. Бажановым и Р. А. Бугаевым. Авторы статьи, посвященной изучению института комиссаров революционных органов власти на Балтике, пришли к заключению, что спокойствие, сохранявшееся тогда в Финляндии, объясняется единством позиции этих органов, сумевших преодолеть внутренние разногласия и быстро реагировавших на события в Петрограде [2: 62]. Однако рассмотренные ими обстоятельства гибели офицеров в Выборге все же свидетельствуют о том, что здесь ситуация складывалась не так однозначно.

По наблюдениям профессора Европейского университета в Санкт-Петербурге Б. И. Колониц-кого, до корниловского выступления большинство офицеров стремилось не мешать происходящему, а рядовые, хотя и относились с подозрением к своим офицерам, все еще верили в законность Временного правительства, поскольку его деятельность контролировалась Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов, а контроль выборных матросских и солдатских комитетов и комиссаров над штабами символизировал это на местах. «Корниловские дни» радикально изменили ситуцию: упал авторитет командования, рушилась дисциплина. О Корнилове говорили, как до этого о большевиках, что он немецкий шпион. Полный развал армии сопровождался недоверием ко всем офицерам как к потенциальным «корниловцам», любой генерал или офицер оказывался под подозрением, кто-то из них «боялся своих собственных солдат больше, чем противника, желая пережить “смутное время”». Армия перестала быть силой, которая могла предотвратить гражданскую войну [10: 99–113].

Профессор Северного (Арктического) федерального университета имени М. В. Ломоносова В. И. Голдин подчеркивает, что конфликт между Ставкой командования и Временным правительством, приведший к попытке организации похода войск под командованием генерала Корнилова на Петроград, стал проявлением гражданской войны и «опасным эксцессом, но не более». До широкомасштабного и продолжительного вооруженного конфликта, охватившего страну и направленного на захват и удержание власти, дело тогда не доходило [5: 229–230]. Однако тема гражданской войны активно обсуждалась в обществе сразу же после Февральской революции, а об ее угрозе с особой тревогой писали газеты различных направлений в дни политических кризисов лета 1917 года5. В новейшей коллективной монографии петербургских историков, посвященной политическому использованию понятия «гражданская война», Б. И. Колоницкий и К. В. Годунов отметили: точно доказать или опровергнуть вывод о «корниловщине» как о начале гражданской войны (или как о событии, сделавшем такую войну неизбежной) очень трудно. Однако несомненным остается необычайно важное значение «корниловских дней», когда ожидание ее было особенно напряженным. Так называемое «дело Корнилова» сопровождалось противостоянием различных войсковых соединений российской армии. Механизм гражданской войны был запущен, и, хотя выступление мятежного генерала не переросло в боевые столкновения, оно вызвало всплеск политического насилия [6: 324–344].

Как показали Д. А. Бажанов и Р. А. Бугаев, в некоторых случаях комиссары возникших в эти дни чрезвычайных революционных органов, назначенные из Гельсингфорса в команды, части и подразделения, «были склонны потакать вспышкам радикализма личного состава в отношении своих офицеров», что способствовало новым случаям насилия в армии и на флоте [2: 62]. По образному выражению Б. И. Колоницкого, «дело Корнилова» содействовало «созданию инфраструктуры гражданской войны»: в обстановке кризиса «ревкомы производили самозахват ресурсов, устанавливали контроль над транспортом и телеграфом, запасами оружия, вводили цензуру» [10: 110–111].

Cнижению общественной напряженности после «корниловских событий» не способствовало появление публицистических изданий, подобных тем, что осенью 1917 года были подготовлены старшим производителем работ 1-го Строительства капитаном А. В. Нищенским, жившим на станции Лумяки. С помощью типограф- ской машины, купленной в Выборге в частную собственность, он в течение июля – октября сумел выпустить несколько политических брошюр, в том числе с весьма говорящими названиями («Корниловское предательство», «Почему взбунтовались генералы?» и др.)6.

Антиправительственное выступление генерала Корнилова, оказавшееся неудачной попыткой установить в России военную диктатуру для ликвидации двоевластия в стране, окончательно подорвало блок между политическими силами умеренных социалистов и либералов. В энциклопедическом издании 2014 года события 27–31 августа представлены как «заговор» консервативных кругов российского общества против демократических органов самоуправления и социалистических партий с целью пресечения деятельности левых радикалов7. Споры историков о «деле Корнилова» продолжаются, некоторые, вслед за сторонниками мятежного генерала, утверждают, что он не готовил заговор против Временного правительства. Сложившаяся в войсках ситуация, при которой осенью 1917 года любой генерал или офицер оказывался под подозрением, современной исторической наукой расценивается как трагическая8. В дни антиправительственного выступления Верховного главнокомандующего в Выборге и Гельсингфорсе были убиты офицеры, совершенно непричастные к планам Корнилова, а в политическом языке появилось слово «корниловцы» [10: 110–113].

«ОФИЦЕРСКАЯ ШКОЛА ПЛАВАНИЯ»

Известия о выступлении корниловцев были получены в Выборге в полдень 28 августа, когда стало известно содержание нескольких телеграмм, свидетельствовавших о причастности генштаба к «заговору Корнилова». В частности, о переброске 1-й Донской казачьей дивизии из Финляндии на соединение с войсками так называемой Петербургской армии под командованием генерала А. М. Крымова. Как пишет американский историк А. Уайльдман, это повлекло за собой аресты среди высшего командного состава, произведенные местным Советом и армейским комитетом [14: 215]. Во время выборгских событий августа 1917 года готовность нижних чинов прибегнуть к насилию как средству для достижения своих целей проявилась со всей очевидностью. Об этом свидетельствуют обнаруженные в материалах следственной комиссии при 42-м армейском корпусе показания подпоручика Александра Михайловича Разсудовского, с первых дней революции избранного в Выборгский совет рабочих и солдатских депутатов.

Объединенное заседание Выборгского совета, комитетов гарнизона и армейского комитета 42-го корпуса, состоявшееся 28 августа около 14 часов, обязало все войсковые комитеты подчиняться только Совету и корпусному комитету и потребовало установить охрану оружия и привести его в порядок, чтобы в любую минуту быть готовыми выполнять распоряжения революционных организаций. При штабе корпуса вводился контроль за корреспонденцией, а приказы командира корпуса исполнялись лишь в случае, если были санкционированы армейским комитетом или Выборгским советом.

Телеграммой, отправленной в военный отдел Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК), заверили, что 42-й корпус и Выборгский гарнизон находятся в его распоряжении: «по первому зову выступим против мятежников, предводимых генералом Корниловым». Председатель армейского комитета меньшевик Алексей Масленников и товарищ председателя Совета А. Заонегин отправились к командиру корпуса В. А. Орановскому, чтобы заявить ему об установленном дежурстве депутатов Совета у аппаратов связи9.

Через полмесяца после событий в Выборге подпоручик Разсудовский сообщил следственной комиссии, что узнал о подробностях этой встречи от делегатов, которые 28 августа разговаривали с командиром корпуса, и из выступления прапорщика Масленникова. Генерал Орановский огласил тогда Масленникову и Заонегину все полученные им телеграммы от командующих армий, где выражалась «солидарность действий с генералом Корниловым». Командир корпуса заявил, что сам он присягает Временному правительству и будет подчиняться только временному главнокомандующему, назначенному им вместо Корнилова, а того считает мятежником. Генерал послал телеграммы Временному правительству и ВЦИК, заверив центральные органы власти, что все части корпуса находятся в их полном распоряжении и готовы в любой момент выйти в Петроград для подавления корниловского мятежа10.

Как сообщалось в телеграмме Орановского на имя генерал-лейтенанта А. Ю. Станкевича, начальника дислоцированной в Финляндии 106-й пехотной дивизии,

«Временное правительство отрешило генерала Корнилова от должности Верховного главнокомандующего. Генерал Корнилов не подчинился этому распоряжению. Переговоры между Временным правительством и генералом Корниловым продолжаются. Все войска присягали Временному правительству и, несмотря на присягу, должны подчиняться тем начальникам, которые этой властью поставлены. О таком моем решении, согласо- вавшись со взглядом армейского комитета, я телеграфировал Временному правительству»11.

От имени армейского комитета в части корпуса была отправлена информация за подписью Масленникова о том, что генерал Оранов-ский признает высшую власть правительства, что комитет установил контроль в штабе корпуса и что все приказания о передвижении частей будут издаваться с ведома комитета. Войскам предписывалось воздержаться от каких-либо выступлений без распоряжений комитета и уведомить об этом соседние части12. Общее собрание Выборгского совета, проходившее в переполненном зале, заслушало доклад представителей комитета об их разговоре с командиром корпуса и встретило известия громом аплодисментов.

Утром 29 августа в Выборг приехал подпоручик 509-го Гжатского пехотного полка А. Сасов13, направленный в штаб корпуса в качестве комиссара Революционного комитета – чрезвычайного органа управления, накануне созданного в Гельсингфорсе [2: 59]. Согласно показаниям Разсу-довского, в то время, когда Сасов докладывал об этом начальнику штаба, в кабинет вошел генерал Орановский и заявил, что никаких комиссаров, помимо присланных Временным правительством, не признает и с Сасовым разговаривать не желает. Командир корпуса телеграфировал в Петроград военному и морскому министру о том, что он удалил из штаба гельсингфорсского комиссара. В 10 часов утра Сасов сообщил об этом инциденте участникам совместного заседания исполкома Совета и армейского комитета, которые постановили арестовать Орановского за отказ признать Сасова комиссаром14.

Прибыв на заседание и узнав, что Сасов не является тем комиссаром Временного правительства, которого ожидали в Выборге, Масленников нашел действия командира корпуса правильными и заметил, что Сасов не должен был являться в штаб без ведома комитета. После оглашения телеграмм от полков с требованием ареста Оранов-ского этот вопрос стали решать голосованием: за арест было подано 12 голосов, против – 14. Однако через полчаса после закрытия собрания по телефону из Гельсингфорса Масленникову сообщили о полученной там телеграмме за подписью подполковника Н. Б. Кюрениуса. В ней излагалось требование обер-квартирмейстера корпуса генерал-майора В. Н. Васильева обеспечить обязательный офицерский контроль над всеми сообщениями, передаваемыми верховному ко-мандованию15.

Содержание этой телеграммы Масленников и другие члены комитета сочли «контрреволюционным» и указывающим на содействие Корни- лову. Присутствовавшие в здании Совета члены исполнительного и армейского комитетов постановили арестовать Орановского и Васильева, а также коменданта крепости генерал-майора Ф. В. Степанова, подполковника Кюрениуса, старшего военного цензора Арцыбашева и начальника крепостного артиллерийского полка Лебедева. В показаниях Разсудовского отмечено, что список составлялся по заявлениям присутствующих и депутатов «без особого обсуждения» каждого из офицеров, «подлежавших аре-сту»16.

В 15 часов председатель армейского комитета Масленников и комиссар Сасов вместе с полуротой вооруженных винтовками солдат выборгской крепостной минной роты на двух автомобилях отправились в штаб корпуса, где арестовали четырех офицеров, обозначенных в списке первыми. Как свидетельствовал Раз-судовский, на объявление об аресте командир корпуса спокойно улыбнулся и спросил: «Почему?». Масленников завил, что «имеются неопровержимые доказательства о причастности Орановского и других к контрреволюционному заговору Корнилова», однако все офицеры были спокойны и выражали удивление по поводу причин ареста.

Когда арестованные выходили из штаба, присланный за ними автомобиль окружила толпа солдат вперемешку с охранявшей его полуротой. По словам очевидца, «толпа была в повышенном настроении и требовала, чтобы арестованные шли пешком», но Масленникову удалось убедить собравшихся в бессмысленности такого требования. Командир корпуса просил применить к нему домашний арест, но комиссар Сасов был категорически против. Арестованных решили поместить на гауптвахту, весь путь к месту заключения толпа следовала за автомобилем. Здесь Сасов потребовал, чтобы арестованных посадили в солдатский карцер. Генерал Орановский оказался в одиночной камере, трое других офицеров находились вместе. Масленников вернулся на заседание Совета и доложил, что постановление исполнено17.

Через четверть часа дежурный офицер передал с гауптвахты, что толпа солдат ломится в здание и кричит о самосуде. Часть депутатов во главе с Масленниковым отправилась к гауптвахте, а оставшиеся стали обсуждать вопрос о мерах по ее охране. Разсудовский предложил немедленно отправить туда конный караул от 14-го Уланского полка или из казаков, но предложение отклонили, опасаясь спровоцировать столкновение с солдатами. Решено было послать роту пехотинцев или артиллеристов. Тут стало известно, что комендант крепости Степанов, генерал-майор Васильев и подполковник Кюрениус «были вытащены толпой из помещения гауптвахты, зверски избиты поленьями дров и брошены с моста в залив».

Члены исполкома и армейского комитета вместе с Сасовым немедленно на трех автомобилях выехали на место трагедии, уговаривали толпу разойтись и не совершать самосуд над генералом Орановским. Однако, несмотря на их популярность, толпа не расходилась. Слышались выкрики: «Совет все равно арестованных выпустит, и они, как бывший комендант Петров¹⁸ , получат высшие командные должности». По словам Разсудовского, «три четверти толпы были согласны с доводами членов Совета, что надо расходиться, но меньшая часть» – «кучка в 10–15 солдат» продолжала кричать, что не согласна оставить офицеров на гауптвахте, что Совет укрывает офицеров, поэтому «надо и Совет разгромить». После увещевательных речей депутатов толпа как будто собралась разойтись, но, как только отъехал автомобиль, трое-четверо солдат ворвались в помещение и вытащили генерала Орановского. Подпоручик Разсудовский заключает свои показания:

«Среди кучки озверевших я видел серых солдат-бородачей из пьяной праздничной русской деревни, посторонних лиц, провокаторов, или лиц, подосланных неприятелем, не замечено»19.

Он сообщил, что о случившихся в тот же день убийствах командиров и других офицеров ему «лично ничего не известно, кроме слухов, что полковник Бородин и поручик Куксенко утоплены с балластом, а при убийстве полковника Максимовича пропал бумажник с деньгами»20. Материалы расследования убийства военного инженера полковника И. М. Максимовича, начальника инженеров и строителя Выборгской крепости, свидетельствовали, что это было уголовное преступление, совершенное в момент охватившего выборгский гарнизон угара самосудов21.

По сведениям, приведенным московским исследователем М. И. Капустиным, 29 августа в Выборге были сброшены в воду с Абоского моста и расстреляны 11 полковников и генералов22. Эта расправу нижние чины издевательски называли «офицерская школа плавания». Тех, кто пытался спастись, расстреливали в воде. Кроме офицеров, арестованных одновременно с командиром корпуса, солдаты убили командира Выборгской крепостной минной роты подполковника И. И. Бородина и его адъютанта подпоручика Куксенко, полковника Дунина и подполковника Н. Хапцова, полковника Карповича и подпол- ковника Глинздича23. Имеющиеся в распоряжении источники позволяют говорить о 15 жертвах солдатского самосуда, происходившего как в самой крепости, так и в других местах города и его окрестностях [12]. Как подчеркивают Д. А. Бажанов и Р. А. Бугаев, эти трагические события послужили поводом к дальнейшим убийствам офицеров. Основываясь на сентябрьской публикации 1917 года в газете «Петроградский листок», авторы отметили, что, по оценке журналистов, в Выборге погибли 22 офицера [2: 62].

Вопреки распространенному в советской историографии утверждению об определяющем влиянии большевистского слова на солдатские и матросские массы в период «корниловщины», факты уголовных преступлений такого рода вынуждали исследователей признать, что «призывы большевиков к организованности в некоторых случаях не имели воздействия»24. По словам Раз-судовского, существование в Выборге двух комитетов – «армейского и Совета» – очень невыгодно отражалось на их деятельности, поскольку каждый считал себя облеченным бóльшими правами и властью. «Отношения между этими двумя комитетами были невыяснены, от большевиков приходилось слышать, что армейский комитет – учреждение мелкобуржуазное»25.

В тот же день, 29 августа, в части 42-го корпуса поступила телеграмма из Выборга, в которой говорилось:

«Получено уведомление, что у Корнилова войска не много, и те идут за ним вследствие обмана. Вся армия верна Временному правительству и Центральному комитету в Петрограде. Наступает везде успокоение. Революционный комитет в Выборге и армейский комитет призывает все части к спокойствию. Командир корпуса отстранен и заменен Елизаровым. Ждите наших распоряжений и уведомлений. Удерживайте всех от самочинных действий»26.

Телеграмму подписали временно назначенный командующим корпусом штабс-капитан М. М. Елизаров, председатель Революционного комитета Богданов и прапорщик А. Масленников.

30 августа на места было отправлено распоряжение за подписью Елизарова, заверенное полковником Шнабелем, исполнявшим должность начальника штаба корпуса, и членами революционного комитета. «Печальные события 29 августа в Выборге» названы в нем «результатом бессознательности и неорганизованности солдат», который помогает «не революции и свободе, а врагам». Новый командир корпуса, облеченный доверием как Выборгского совета рабочих и солдатских депутатов, так и армейского комитета, заявил, что во избежание «эксцессов и беспорядков» никакие «самочинные действия» без ведома полковых, бригадных, дивизионных, армейских комитетов и Советов недопустимы.

За самочинные аресты, а тем более за расстрелы виновных ждало наказание по всей строгости закона. «Всякие попытки расстрелов будут пресекаться самым решительным образом и всеми имеющимися у демократических организаций и у меня средствами», – предупредил Елизаров27. Решения об арестах отныне могли выносить солдатские комитеты не ниже полкового уровня.

Сразу после подавления корниловского выступления Керенский утвердил Елизарова в должности командира корпуса, а правительственным комиссаром при 42-м армейском корпусе был назначен член ВЦИК меньшевик Н. Д. Соколов. Новый командир вменял в обязанность частям корпуса немедленно и «независимо от Гельсингфорсского революционного комитета» исполнять его приказы28. Об этом же председатель армейского комитета А. Масленников и А. М. Разсудовский как член исполкома Выборгского совета дополнительно проинформировали начальника 14-й кавалерийской дивизии в Вильманстранде (Лаппеенранта).

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Нельзя не согласиться с наблюдением Б. И. Колоницкого, что «всякий серьезный политический кризис чреват революцией», а «любая революция – потенциальная гражданская война». Поэтому, предчувствуя ее, общество противится братоубийственному конфликту и старается погасить очаги войны [10: 107]. Уже накануне выступления мятежного генерала в русских войсках, дислоцированных в Финляндии, слышны были тревожные звоночки – предвестники скорых трагических потрясений. Как видно из переписки начальника 2-й отдельной Прибалтийской конной бригады со штабом 42-го армейского корпуса, еще до «корниловских событий» в штаб поступило донесение из Гам-ла Карлебю о том, что 25 августа здесь ожидается выступление против офицеров. По распоряжению командира корпуса Орановского эти сведения проверялись контрразведывательным отделением в Николайстаде (Вааса). Однако в начале сентября 1917 года начальник бригады генерал-майор Прокопе доложил в штаб корпуса, что по отношению к офицерам никаких эксцессов в Николайстаде не было.

Следует отметить, что «дело Корнилова» было быстро ликвидировано и не представляло реальной опасности существовавшему порядку. И все же оно оказало огромное влияние на последующие события, на решение вопроса о госу- дарственной власти, которую солдаты и матросы еще считали «своей», вопреки ее неправильным, с их точки зрения, действиям. Когда Корнилов выступил против правительства и законного «революционного вождя» Керенского, моряки и армейцы уже были готовы к революционным действиям. Если комитеты были активными, то рядовые военнослужащие их поддерживали, но, когда те медлили, нижние чины действовали самостоятельно. Они ставили охрану у штабов, следили за сообщениями телеграфа и радио, чем зачастую мешали работе связи, арестовывали подозрительных лиц, препятствовали передвижению войск [10: 118–119].

Сразу после Февральской революции 1917 года солдаты и матросы на волне всеобщего «единения» первоначально делегировали право представлять свои интересы наиболее подготовленным для этого «романтикам революции» из среды образованных военных. К лету 1917 года все больше стало давать о себе знать непонимание между «революционными интеллектуалами» и нижними чинами, не имевшими мандатов и полномочий. Это явилось одним из спусковых крючков дальнейшего «углубления» революции и массовой радикализации выборных демократических организаций в финляндских войсках. Определенный кризис наметился и внутри самого «комитетского класса» (термин, использованный специалистом по заключительному периоду истории императорской российской армии

А. Уайльдманом применительно к сообществу членов военных комитетов, прежде всего комитетчиков действующей армии) [8: 17].

Недостаточно реализованная возможность поиска общего языка с основной массой рядовых военнослужащих – одна из причин оторванности «революционных интеллектуалов» из комитетских организаций от солдат и матросов финляндских войск. Из показаний подпоручика А. М. Разсудовского следственной комиссии 42-го армейского корпуса становится очевидной нерешительность местных революционных властей, которые не ожидали стихийных выступлений нижних чинов и не смогли противостоять нападениям на офицеров, пользовавшихся всеобщей известностью и уважением Выборгского гарнизона. Подтверждением тому стала ситуация, когда «едва не был арестован сам председатель армейского комитета Масленников» [2: 62]. Это делает активистов «комитетского класса» во многом ответственными за кровавые эксцессы в Выборге, ударившие по офицерам гарнизона и крепости во время выступления генерала Корнилова.

Влияние Российской революции 1917 года на события гражданской войны настолько велико, что их невозможно отделить друг от друга. Выборгские события «корниловских дней» стали этапом единого процесса, связавшего перемены переломного времени весны – осени 1917-го с последовавшим гражданским противостоянием в российском и финляндском обществе.