«На заре иоаннитства (иоанниты в зародыше)». Очерк В. В. Бурсянина об истоках иоаннитского движения

Рассматриваемый документ находится в фонде личного происхождения «Василий Васильевич Брусянин» (РГАЛИ. Ф. 80). Очерк под названием «На заре иоаннит-ства (иоанниты в зародыше)» является частью сброшюрованного дела, в котором также есть такие литературные произведения В. Брусянина, как «Очерки и отрывки Брусянина Василия Васильевича „Живые портреты“», «Записки из гнилого дома», «Заразные люди», «Как тень она блуждала» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80). Документ состоит из рукописи, а также печатного текста, подготовленного, по всей видимости, для печати. Изучение этого источника может дать новые данные к характеристике движения иоаннитов, религиозного быта странноприимных домов Кронштадта в первое время их возникновения.

Автор очерка пишет, что в свое время хотел отдать произведение в печать, но из-за цензуры этого сделать не получилось (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 103). Можно предположить, что В. Брусянин либо отдавал материал в одно из изданий, но получил отрицательный отзыв цензора, либо не решился сделать это, полагая, что текст не будет одобрен цензурой. Ясно, что работа над очерком началась до издания манифеста 17 октября 1905 г., даровавшего России право свободной печати. Произведение начинается с характерного для либерального писателя словами: «Это было двенадцать лет назад, в глухую пору общественного унынья» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 103). Фраза «в глухую пору общественного унынья» дает основание предполагать, что речь идет о предреволюционном времени. Можно предположить, что очерк написан в 1890-е гг.

Василий Васильевич Брусянин недостаточно известен широкой публике. До начала революции 1905 г. он являлся редактором «Русской газеты». После революции находился в эмиграции. В Россию вернулся в 1913 г. Его творчество в основном было сосредоточено на крестьянской жизни, зарисовках бытового уклада средних слоев города. Но есть у В. Брусянина небольшой рассказ, в котором главным героем является православный священник, некий «о. Василий». В рассказе священник изображен карикатурно, все действия о. Василия показаны в сатирическом ключе [Бру-сянин, 1916]. Очерк «На заре иоаннитства» очень напоминает этот рассказ, особенно в тех фрагментах, где рассматривается религиозный быт русского народа. В. Брусянин не был воинствующим борцом с православной верой, он с иронией относился к религиозной традиции народа. Но эта ирония ставит его в ряд с той частью интеллигенции, которая повернулась спиной к Церкви, рассматривая ее как оплот старого уклада жизни, далекого от «цивилизации».

В. В. Брусянин пишет, что поехал в Кронштадт по поручению одной из газет со «специальной целью посмотреть, как живет Иоанн Кронштадтский» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 103). Жизнью Кронштадтского батюшки интересовались тогда многие люди. Левые интеллигенты ездили в Кронштадт, чтобы в своих пасквилях развенчать «психоз и истерию, окружающие о. Иоанна» [Ильяшенко, 2004, 82]. Однако подавляющая часть ехала к прав. о. Иоанну, чтобы получить назидание, увидеть образец подлинного пастырского служения.

Важно, что рассказ составлен не со слухов, а на основании впечатлений, которые вынес сам автор. Несмотря на некоторую тенденциозность в оценке почитателей св. прав. Иоанна Кронштадтского, очерк имеет большое значение для науки. Чувствуется, что автор заносит в очерк те самые впечатления, которые он сохранил от посещения «странноприимных» домов иоаннитов. Достоверность источника подтверждается тем, что схожие описания религиозно-бытовой обстановки в домах иоаннитов находим у других писателей, в частности у И. Щеглова (см.: [Щеглов, 2002, 27]).

К иоаннитам Брусянин относится с явным пренебрежением, называя их «невежественной массой поклонников» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 103). Для него «простые» верующие — это «народная темная масса». Особенно его возмущает отношение народа к медицине и науке, которая видится народу, по образному выражению Брусянина, «как заколдованная царевна за семью замками, за несокрушимыми стенами». И еще: «они живут слепой верой или инстинктом» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 104 об.). Верно отмечено, что с точки зрения секуляризованной части российского общества почитателями о. Иоанна являлись «темные, безграмотные и забитые». Однако в действительности круг почитателей прав. о. Иоанна охватывал все российское общество, не только социальные низы, но и элиту (см.: [Ильяшенко, 2004, 52]). Святому Иоанну Кронштадтскому писали не только люди простые, но и князья (ЦГИА СПб. Ф. 2219. Оп. 1. Д. 14 а. Ч. 2. Л. 231), ученые-медики (ЦГИА СПб. Ф. 2219. Оп. 1. Д. 35. Л. 20), военные разного звания, от рядового до полковника (ЦГИА СПб. Ф. 2219. Оп. 1. Д. 50. Л. 13, 16). Таким образом, св. Иоанн Кронштадтский был знаком как с забитым бедняком, так и с богатым аристократом.

Описывая комнату, где жили паломники, Брусянин пишет: «казалось мне, что я в каком-то ином, чуждом мне мире, которым я не только никогда не жил, но никогда о нем не подозревал, что есть на земле что-то такое особенное, что меня удивит и покажется жутким. Мне казалось, что я заживо погребен и лишен чистого воздуха» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 118). Это предложение ясно показывает, что для Брусяни-на религиозный быт русского человека был миром чужим.

Брусянин отмечает, что в народе иоаннитов называют «черными воронами» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 103). Сам он был вполне солидарен с такой характеристикой, что видно из следующих слов: «За десяток лет они оперились и отрастили крылья и теперь взлетели на горизонт русской жизни с зловещим криком» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 103). Нетрудно угадать, что образные выражения «отрастили крылья», «зловещий крик» — прямые намеки на «черных воронов». Это явная ассоциация с пьесой «Черные вороны» В. Протопопова, которая наделала много шума в обществе в самый разгар революции 1905 г. В этой пьесе вожди иоаннитов были выставлены в неприглядном образе: как люди, вводящие людей в заблуждение. Также это выражение стало ассоциироваться с «темнотой» народа. Возникает противоречие: как название «черные вороны» могло появиться в очерке, написанном, по словам автора, за 12 лет до того, «в глухую пору общественного унынья»?

После вводной части автор переходит к описанию своего путешествия в Кронштадт, которое он совершил с паломниками на одном из кораблей, державших путь из Санкт-Петербурга. На палубе он обратил внимание на человека, который рассказывал «с особенным ударением в голосе» о разных людях, не веривших в «святость кронштадтского священника». По словам рассказчика, все эти люди впоследствии «посрамились» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 103 об.). Заметим, что у других современников также сохранились схожие рассказы о путешествии в Кронштадт на пароходах. Так, И. Щеглов вспоминал, что на пароходе, шедшем в Кронштадт, можно было услышать множество разговоров об о. Иоанне Кронштадтском. По словам Щеглова, один отставной офицер рассказал «с особым акцентом» случай с артистом, который вначале подсмеивался над Кронштадтским батюшкой, но потом раскаялся в своем поступке. Прозорливость св. прав. Иоанна позволила угадать мысли актера [Щеглов, 2002, 6–8].

Сойдя с корабля, Брусянин направился в один из странноприимных домов Кронштадта, в которых располагались паломники, ехавшие к о. Иоанну. В этих домах складывалась особая религиозная обстановка. Согласно исследованию Ф. А. Ильяшенко, странноприимные дома появляются в Кронштадте после 1891 г., когда популярность св. Иоанна Кронштадтского стала всероссийской. Тогда при Доме трудолюбия было построено каменное четырехэтажное здание, ставшее странноприимным домом (см.: [Ильяшенко, 2004, 51]). В связи с ростом числа паломников требовалась организация приема и устройства людей. Появились люди, которые стали руководить процессом расселения богомольцев. Кроме того, они стали посредниками между паломниками и прав. о. Иоанном. В общем, сформировалась индустрия странноприимных домов. К кон. XIX в. на квартиры этих домов имелся высокий спрос, который порождал высокие цены на них. Некоторые лица стали пользоваться популярностью о. Иоанна. Появились люди, которые караулили паломников, ехавших в Кронштадт. Предлагалась «услуга» по организации встреч со св. Иоанном: кровати, «красные углы», регулярные чтения акафистов, обещание, что с паломниками встретится сам о. Иоанн (см.: [Киценко, 2006, 195]).

Характерен случай, описанный В. Брусяниным. Один купец-паломник из Калужской губернии хотел поселиться в квартире, располагавшейся недалеко от дома, в котором жил св. прав. Иоанн Кронштадтский. Содержательница странноприимного дома предлагала снять комнату за 3 руб. в сутки. Это показалось купцу неимоверно дорого, из-за чего едва не вышел скандал. Отказавшись от отдельной комнаты, купец с женой поселились в общей комнате. За это они должны были платить по 20 коп. за сутки (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 103 об. — 106). В конце очерка есть еще одно описание встречи купца с хозяйкой странноприимного дома. Хозяйка просит калужского купца дать ей 5 руб. для передачи о. Иоанну. Купец начал ругаться, заявляя, что отдаст сам. Но в ответ услышал: «Мне как хотите… батюшка только туда и придет, куда я укажу… Деньги то ведь я ему отдам». При этом Брусянин заметил: «Не может быть, чтобы о. Иоанн учредил таксу» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 124). Этот момент требует комментария.

Повадка описанной Брусяниным хозяйки странноприимного дома напоминает поведение Веры Перцовой — секретарши св. прав. Иоанна, снискавшей себе дурную славу из-за корыстолюбия. В воспоминаниях почитательницы о. Иоанна М. Мокее-вой описан следующий случай. Однажды о. Иоанн сказал Перцовой, чтобы она «удалилась», но та в ответ отрезала: «если так, посиди без денег» (РГИА. Ф. 834. Оп. 4. Д. 1668. Л. 9). Н. Киценко, исследуя непростой и деликатный вопрос о соотношении народного благочестия и финансовой составляющей этой стороны религиозной жизни, пришла к выводу, что популярность св. прав. Иоанна создавала для него серьезные трудности. В Кронштадте в 1890-е гг. была масса посетителей, желавших увидеть любимого батюшку, который старался не отказывать никому, однако это ему не удавалось: св. Иоанн Кронштадтский сожалел, что у него нет времени не только на себя, на и на всякого, кто хотел с ним общаться. Высокий «спрос на батюшку», пишет Н. Киценко, «превышал предложение». У него появились секретари, которые стали организовывать встречи с о. Иоанном. Одним из таких секретарей и была Вера Перцова, сколотившая себе немалый капитал. Была и некая Евгения, которая собирала себе в карман по 10 руб. с каждой устроенной встречи с Кронштадтским батюшкой. «Бизнес в этой сфере достиг таких масштабов, что к началу XX в. вокруг о. Иоанна сложилась атмосфера торговли и наживы», — пишет Н. Ки-ценко. Исследовательница при этом отмечает, что сам св. прав. Иоанн, конечно, не приветствовал всего этого, но поделать ничего не мог за неимением времени самому организовывать огромные потоки людей, ехавших в Кронштадт (см. подр.: [Киценко, 2006, 194–195]).

Но вряд ли правильно считать, что все хозяйки странноприимных домов были людьми, желавшими одной только наживы. Согласно одному из воспоминаний современников, «старые девушки», ухаживавшие за паломниками, были очень благочестивы. Они заботливо подготовили «светлую чистую комнатку», из которой можно было увидеть окна св. прав. Иоанна. Автор этого воспоминания не говорит о какой-либо атмосфере бизнеса. Напротив, увидев хозяек квартир, он поразился царившему в их среде благочестию (см. подр.: [Соловьев, 1903, 6]). Сохранилось также письмо С. Животовского, написанное на имя Веры Перцовой. Вначале он, как и многие люди, думал, что она плохо влияет на св. Иоанна, однако после личного знакомства с ней изменил свое отношение. Вот его слова: «Думал так только потому, что так говорили о Вас очень многие. Но, пробыв более месяца с Батюшкой, я понял Вас, а потому надеюсь Вы поверите, что я пишу к Вам теперь как к доброму знакомому, которого ни в чем другом не подозреваю» (ЦГИА СПб. Ф. 2219. Оп. 1. Д. 50. Л. 23). Два приведенных случая если не опровергают расхожее мнение о «дурной славе» хозяек странноприимных домов, то по крайней мере заставляют более осторожно относиться к выпадам против них.

Причиной поездки одного калужского купца к о. Иоанну было желание помочь жене, которая страдала сильными головными болями. Никакие лекарства не помогали, пишет В. Брусянин, и супружеская чета решилась ехать в Кронштадт. Купец говорил: «Бог с ними с докторами. К отцу Иоанну обращусь». Также у этой купеческой четы было с собой много писем для передачи их св. прав. Иоанну (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 109). Сохранилось множество подобных описаний поездок к св. Иоанну, когда люди, не имея надежды на врачебную помощь, верили в молитву кронштадтского священника. Анна Мазаева, житель одного провинциального города, поехала в Кронштадт после того, как врачи сказали ей, что для излечения от болезни потребуется серьезная операция, после которой детей у нее уже не будет. После встречи с о. Иоанном ее болезнь постепенно прошла, и она родила детей (см.: [Святой Иоанн Кронштадтский, 2002, 57]).

В. Брусянин обратил внимание на то, как кучера устроили между собой конкуренцию за право везти купца (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 112). Представляется, что вопрос о роли кучеров в биографии св. прав. Иоанна Кронштадтского может стать отдельной темой исследования. А. Ф. Кони вспоминал, что кучера буквально боролись между собой за право посадить себе в карету св. Иоанна (ЦГИА СПб. Ф. 2219. Оп. 1. Д. 72. Л. 1-1 об.). В посмертном жизнеописании Кронштадтского батюшки, составленном одним из членов Союза имени Михаила Архангела, отмечается, что в дни прощания с о. Иоанном спрос на извозчиков был огромный (см.: [Святой Иоанн Кронштадтский, 2002, 116]).

В очерке сохранилось небольшое описание религиозного быта паломнических комнат. Комната, где расположились Брусянин с купцом, была вся «в образах и лампадах» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 127). Обратим внимание: автор не пишет о том, что среди образов были портреты о. Иоанна. Именно эта сторона религиозного быта вызывала подозрения о сектантском характере иоаннитов. Так, в 1895 г. священник Гдовского уезда Алексей Солнцев обратился к св. прав. Иоанну с просьбой оказать содействие в борьбе с сектантским расположением мысли его прихожан, которые в своих молитвенных домах ставили много карточек с изображениями Кронштадтского батюшки (ЦИГА СПб. Ф. 2219. Оп. 1. Д. 38. Л. 1). Костромская крестьянка Пелагия Кабанова пропагандировала за то, что вместо церковных икон необходимо ставить в красных углах портреты о. Иоанна Кронштадтского (РГИА. Ф. 796. Оп. 175. Д. 2017. Л. 1–2). В очерке Брусянина упоминаний об этом нет. Но это не должно вызывать удивлений. Сведения о размещении портретов св. прав. Иоанна в божнице стали приходить из провинции. Есть основания думать, что в Кронштадте в 1890-е гг. в странноприимных домах сохранялся вполне ортодоксальный вариант почитания живого священника, без уклонений в сторону сектантства.

В одной из комнат странноприимного дома было так много людей, пишет В. Брусянин, что приходилось переступать через их руки и ноги (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 116). Если брать эту фразу в общем контексте очерка, то видно, что Брусянин вложил в нее негативный фон. Искренний почитатель св. Иоанна Кронштадтского мог бы иначе интерпретировать это, а именно так, что из-за множества поклонников батюшки, всенародной любви к нему трудно было передвигаться по комнате, переступая через руки и ноги. Но у Брусянина эта фраза произнесена как упрек той религиозной обстановке, которая сложилась вокруг св. прав. Иоанна Кронштадтского. Иначе смотрел на это дело И. Щеглов. Он тоже видел множество людей в паломнических домах, видел и неприглядные стороны быта этих домов, однако с некоторой долей симпатии сравнивает их с «монастырской кельей», или «старокупеческой молельней» [Щеглов, 2002, 27]. При этом слова «монастырская келья» и «старокупеческая купельня» сказаны так, как будто И. Щеглов восхищается древнехристианским благочестием. Ясно, что у В. Брусянина подтекст совершенно иной.

По словам В. Брусянина, богомольцы к приходу о. Иоанна соорудили целый деревянный стол (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 119). Даже этот незначительный факт говорит о том, что почитатели св. прав. Иоанна Кронштадтского готовились к встречам со своим любимым пастырем. Заметим, что в воспоминаниях И. Щеглова также есть упоминание о том, что для о. Иоанна был готов стол, на котором было много просфор, специально принесенных для батюшки [Щеглов, 2002, 96].

Обратимся к эпизоду очерка, в котором говорится о богослужении, совершаемом св. прав. Иоанном Кронштадтским. «То и дело над головами людей ожидавших начало обедни выдвигались приподнятые кверху руки с восковыми свечами. Свечи эти, переходя из рук в руки, двигались вперед к массивным подсвечникам и здесь вспыхивали, чадя и наполняя церковь грязно-бурыми клубами дыма. Направо, возле окна, слышался беспрерывный лязг денег: проворный торговец свеч сбывал свой товар». Люди, ожидавшие о. Иоанна, спрашивали друг друга: «Што сам батюшка будет служить?» Кто-то ответил: «Сам, матушка, сам он, отец святой» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 121). Нетрудно заметить, что подобранное В. Брусяниным выражение «лязг денег» стало очередной филиппикой в адрес как самого св. Иоанна, так и его почитателей.

Обратим внимание на описание обедни. По словам В. Брусянина, вся толпа богомольцев была «сплочена одним общим всем присутствовавшим чувством, хранила глубокое безмолвие» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 121). Затем автор пишет о реакции людей на появление о. Иоанна: «Казалось, вся эта толпа произнесла глубокое „Господи!“» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 122). Читаем дальше: «голос проповедника с каждой ноткой повышается и делается внятным до резкости, потом понижается и в нем слышится тихие скорбные нотки, наконец, голос переходит в шепот, чуть слышный, но, видимо, понятный каждому из слушателей — и в церкви наступает какая-то жуткая тишина. Тут кто-то восклицает: „Господи!“ В другом месте уже слышатся рыдания: „Отец родной!“» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 122). Здесь автор очерка вполне точно передает то, что обычно происходило во время богослужений, совершаемых св. прав. Иоанном Кронштадтским. Когда о. Иоанн подходил к жертвеннику, его, по словам иером. Михаила (Семенова) «охватывает какой-то ликующий пророческий экстаз» (Михаил Семенов, 1903, 110). К. М. Фофанов вспоминал, как после слов о. Иоанна о необходимости покаяния «началось в храме смятение» (РГАЛИ. Ф. 525. Оп. 1. Д. 414. Л. 10). При этом нельзя не заметить, что В. Брусянин вкладывает в свои слова негативное отношение, точно желая усмехнуться над «невежественной толпой». Но был иной фокус восприятия служб Кронштадтского пастыря. Протоиерей Александр Соловьев, посетив службы св. Иоанна, заметил, что главным в них являлся призыв к покаянию и возрождению христианской жизни, такой, какая она была на заре христианства (см. подр.: [Соловьев, 1903, 1–3]).

Интерес представляет фраза В. Брусянина, зачеркнутая впоследствии автором: «Казалось, вся многомиллионная измучившаяся Россия рыдала здесь, под каменными сводами» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 122). Эту фразу можно интерпретировать по-разному. Руководствовался ли автор желанием (как либеральный писатель) подчеркнуть «измученность России», несовершенство общественного развития, или же хотел подчеркнуть ту душевную обстановку, которая складывалась на службах св. Иоанна Кронштадтского, сказать определенно нельзя. Позволим себе предположить, что первоначальный порыв чувства симпатии к о. Иоанну впоследствии, при повторном чтении очерка, уступил место рассуждению о том, что человеку, который заявляет о себе как «прогрессивный», не подобает восхвалять священников. Данная мысль могла бы показаться неосновательной, если бы не описание встречи со св. прав. Иоанном Кронштадтским, которая, по всей видимости, состоялась после храмового богослужения.

В ожидании о. Иоанна кто-то сказал: «Скоро прибудет святой отец?» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 125). Через некоторое время на лестнице люди услышали крики. Это означало приближение о. Иоанна. «Около вошедшего происходило что-то невероятное: с него стаскивали рясу, кто-то из рук его теребил бобровую шапку, одни целовали его руки, волосы, лицо, другие прикладывались к его одежде. Появившаяся хозяйка громко кричала, силясь успокоить богомольцев» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 126). Начался молебен. Автор увидел «потрясающую сцену»: «Рыдавшая женщина, удерживаемая двумя другими, рвала на себе волосы, платье и диким страшным голосом кричала: „за что? за что? …отец святой, батюшка!“. Ее увели в сени и я долго еще слышал ее ужасные рыдания и причитания». Брусянину объяснили, что причиной такого ее поведения было то, что о. Иоанн не дал ей благословения и не дал поцеловать руки. Кто-то заметил: «Грешна, значит, очен-но?» При этом кто-то добавил: «Недостойная!» Автор замечает: «Недостойная лежала теперь пластом посреди крыльца» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 128). Опять здесь видим негативный тон, с которым В. Брусянин описывает встречу богомольцев со св. прав. Иоанном Кронштадтским. Эмоциональная сфера, в которой происходило общение священника с его почитателями, также выставлена как девиантное поведение с точки зрения общепринятой морали.

• В.    Брусянин зафиксировал также фразу одинокого богомольного старичка: «взгрустнулось от жизни», но «послушаешь его святой речи, посмотришь на батюшкино лицо — и полегчает» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 125).

В конце воспоминаний В. Брусянин пишет, что он не просто вышел, а «выбежал из дома», что у него было «тяжелое чувство» после поездки. Он с горечью отмечает: «Мне хотелось уйти от всего этого куда-то подальше» (РГАЛИ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 80. Л. 129). Сам тон, каким говорит В. Брусянин о религиозной обстановке, которая сложилась вокруг св. прав. Иоанна, показывает, что этот священник и все, что с ним было связано, даже в бытовых деталях, не пользовалось симпатией у автора очерка. Его язык нагружен разного рода негативными выражениями: «народная темная масса», «слепая вера», «инстинкт», «чуждый мне мир», «заживо погребен» и т. д. Это не было простой индифферентностью, но четкой позицией по отношению к Церкви и ее религиозным традициям, стремлением, как сам Брусянин сказал, «бежать» от всего этого «куда-то подальше».

Такое восприятие не должно удивлять, т. к. личность св. прав. Иоанна и все, что с ним было связано, вызывало у современников противоречивые оценки. Если В. Брусянин больше не желает появляться в Кронштадте, считает, что после такого паломничества у людей создается «тяжелое чувство», то И. Щеглов напротив, после поездки к о. Иоанну полагает, что эта личность является поучительной для людей, что необходимо подражать таким людям, как св. прав. Иоанн Кронштадтский (см.: [Щеглов, 2002, 3]). Протоиерей Александр Соловьев называл время пребывания в Кронштадте «светлыми и важными днями в моей жизни» [Соловьев, 1903, 3]. Главной проблемой при составлении биографии св. прав. Иоанна Кронштадтского является крайнее противоречие в оценках встреч с ним и его деятельности, которое оставили не только современники, но и последующие авторы. Н. Киценко в связи с этим заметила: «о. Иоанн стал проблемой и камнем преткновения как для современников, так и для потомков» [Киценко, 2006, 346].

Исследование очерка В. В. Брусянина «На заре иоаннитства» позволяет сделать следующие выводы. Источник дает вполне достоверные сведения о религиозном быте странноприимных домов г. Кронштадта, особенностях богослужений, совершаемых св. прав. Иоанном Кронштадтским. Несмотря на то что некоторые факты описаны автором очерка как бы по шаблону, легко заметить его собственную интерпретацию. Таковы уникальные сведения о «таксе», т. е. плате, которую брала хозяйка странноприимного дома. Оригинальным можно считать подход автора к проблеме соотнесения иоаннитов с сектантами. Брусянин остается в стороне от тех людей, которые приклеивали к иоаннитам ярлык «сектантов». В своем очерке В. Брусянин не называет иоаннитов сектантами, в его очерке это слово не встречается ни разу. Это важное замечание, т.к. в российском обществе далеко не все причисляли иоаннитов к сектантам. Миссионер Д. И. Боголюбов предостерегал, что не стоит судить об иоаннитах «по народной молве» [Боголюбов, 1909, 3]. Он был убежден, что понятие секты — как сообщества, отделившегося от Церкви, не может быть применимо к иоаннитам, которые считали, что только Православная Церковь является «единой, правой и святой» (см. подр.: [Боголюбов, 1909, 5-7]). Д. И. Боголюбов предлагал отказаться от соотнесения понятия «иоанниты» с теми «невеждами», которые учили, что в о. Иоанне Сергиевом живет Христос (см.: [Боголюбов, 1909, 13]).

Важно понимать, что паломничество в Кронштадт к о. Иоанну не было единственным такого рода «маршрутом» в царской России. Вообще, паломнические поездки являлись одной из излюбленных форм богопочитания в дореволюционной России. О массовости данного явления хорошо сказано в работе «О воззрениях русского народа» (Громыко, Буганов, 2000, 130–135). Однако практически все иные паломничества были связаны с почитанием святых, которые жили в более раннее время. Кронштадт на рубеже XIX-XX вв. стал местом паломничества, куда люди собирались, чтобы получить благословение, исцеление, духовную помощь от живого священника.

• В.    Брусянин был близок к той части русской интеллигенции, которая негативно относилась к св. прав. Иоанну Кронштадтскому. Степень негативности у этой части общества была различная, от простого отторжения до открытой неприязни и вражды. Брусянин с известной долей неприязни относился к о. Иоанну и его последователям, но его очерк не идет ни в какое сравнение с отзывами писателя Н. С. Лескова, который буквально высмеивал св. прав. Иоанна Кронштадсткого, называя его то «Иваном Кронштадтским», то «Пэр-Жаном». Вся деятельность о. Иоанна воспринимается Лесковым в черных тонах, выворачивается наизнанку. Даже социальную благотворительность о. Иоанна Лесков перетолковывал по-своему, чтобы хоть как-то навредить священнику (см.: (РГАЛИ. Ф. 275. Оп. 1. Д. 830. Л. 1–5)). У Брусянина нет открытой вражды к св. прав. Иоанну Кронштадтскому; в одном месте Брусянин даже усомнился в том, что о. Иоанн Кронштадтский мог бы установить «таксу» за исполнение треб. Само это замечание уже говорит о том, что Брусянин был далек от ненависти к о. Иоанну, которая легко заметна у Н. С. Лескова.

Нужно учитывать, что не вся либеральная интеллигенция отрицательно относилась к о. Иоанну Сергиеву. Если В. Брусянин был более снисходителен к нему, чем Н. С. Лесков, то в сравнении с А. Ф. Кони был более суров. Известный юрист А. Ф. Кони оставил свое воспоминание об о. Иоанне, в котором присутствуют некоторые уничижительные строки, особенно когда речь заходит о нестандартной манере служить молебен, а также политических взглядах Кронштадтского батюшки. Однако А. Ф. Кони, в отличие от В. Брусянина, не вынес «тяжелого чувства» после встречи с о. Иоанном. Напротив, юрист сумел найти в Кронштадтском батюшке лучшие черты, свойственные священнику: доброту и жизнь ради людей (ЦГИА СПб. Ф. 2219. Оп. 1. Д. 72. Л. 1–3).

Знакомство с очерком В. Брусянина приводит еще к одной мысли. Его произведение прекрасно иллюстрирует рост религиозности российского общества, происходивший на рубеже XIX–XX вв. Сильное напряжение душевных сил, устремление к идеальному являются характерными чертами русской культуры переломной эпохи. Такие настроения захватили почти все слои общества. Знаменем времени стала русская религиозная философия (В. С. Соловьев). Высшие слои увлекались разного рода мистическими и сектантскими учениями. Секта пашковцев прочно владела умами русских аристократов. Об этом писал, между прочим, сам св. Иоанн Кронштадтский (Иоанн Кронштадтский. Христианская философия, 1992, 19). В одном из салонов Петербурга действовала секта «святодуховцев», последователи которой верили в «откровение Святого Духа» (РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 156. Л. 1–2). Это не случайные явления времени. В критические эпохи, предвещающие ломку общественных устоев, происходит рост подобных устремлений, мысль напряженно ищет выход из социальных противоречий. Русский богослов прот. Георгий Флоровский отмечал: «Религиозная тема ставится теперь как тема жизни, не только как тема мысли» (Флоровский, 2009, 574). Интеллигенция стала искать чего-то неземного, лучшего и благородного. В отличие от сектантских и квазирелигиозных учений русской интеллигенции св. Иоанн Кронштадтский направлял своих последователей на духовный путь в соответствии с традициями восточного богословия, в лоне Церкви.