Нуминозность как институциональное условие взаимодействия бизнеса и политической власти в современной России

Взаимодействие власти и бизнеса в современной России – это своеобразный маркер состояния гражданского общества. Бизнес как политический институт (устойчивый комплекс формальных и неформальных правил политического поведения, совокупность ролей и статусов, предназначенных для удовлетворения определенной социальной потребности) детерминирует контуры политической системы посредством социально ориентированной деятельности. Политическая система функционирует в качестве относительно самостоятельного комплекса социальных институтов и политических отношений. Как часть общества, функционируя в социальной среде, политическая система подвергается влиянию тех воздействий, которые исходят извне, от общества, а также побудительных мотивов изнутри взаимодействий ее институтов, ценностей и т. д. Политологические воззрения относительно корпоративной социальной ответственности бизнес-сообщества характеризуются потребностью поиска способов усиления роли бизнес-сообщества в процессах социальной консолидации и оснований соци- ального признания или подтверждения законности полномочий (легитимации) бизнеса посредством формирования, развития и поддержания социально-политической инфраструктуры. Основанием социальной ответственности является социальное действие, которое характеризуется преднамеренностью, мотивированностью и ориентированностью на другого (других).

В современном мире существуют несколько укоренившихся моделей корпоративной социальной ответственности (КСО), каждая из которых характеризует определенный социально-политический установившийся порядок. Но в целом доктрина корпоративной социальной ответственности является внутренне присущей частью усилий по созиданию общества благосостояния. Мозаика международных моделей КСО (Европа и США) детерминируется следующей альтернативой: бизнес собственными силами, без посторонних влияний устанавливает меру своего вклада в развитие общества, или формальные и неформальные институты формулируют свой категорический императив в соответствии с социальными потребностями. В последнее время в современной России тематика социальной ответственности бизнеса приобрела широкий общественный резонанс ввиду нового формата взаимоотношений между бизнес-сообществом и политической властью. Бизнес-сообщество обязали стать социально ответственным ради сохранения статус- кво в отношениях с государством. Вместе с тем общественная полемика о социальной ответственности обычно берет в расчет только вопросы функционирования бизнеса. И это обоснованно: деятельность бизнеса вызывает амбивалентные оценки у социума, во взаимоотношениях власти и бизнеса главенствующую роль играет власть, а подчиненную – бизнес. Само условие, обстоятельство, необходимое для реализации социальных проектов, указывается именно властью. Формируя определенную налоговую и иную политику в отношении бизнеса как на федеральном, так и на местном уровнях, власть может созидать условия или препятствовать как развитию бизнеса вообще, так и социальным проектам бизнес-сообщества. В свете этого в последние годы сформировалось понимание необходимости пересмотра положений социально-экономического и политического развития страны – осуществления модернизации. Заинтересованные группы и общество в целом по причине слабости современных гражданских структур и традиций публичных действий не оказывают значительного влияния на бизнес. Поэтому наблюдается нецелостное восприятие концепции корпоративной социальной ответственности. Доктрина корпоративной социальной ответственности ориентирована на ближний круг стейкхолдеров (заинтересованных групп) – государство, собственников и персонал. Это происходит по большей части из-за того, что в России основными акторами, использующими и насаждающими принципы корпоративной социальной ответственности, являются пока еще незначительное количество наиболее развитых компаний [11, с. 8–9] или государство как нормативный центр политической системы, ее предела и оправдания [6, с. 230]. В современной России формируется этатистская модель социальной ответственности бизнеса. Согласно данной модели, в большинстве случаев бизнес-сообщество инициирует социально значимые проекты, ориентируясь на запросы органов государственной власти, муниципалитетов в отсутствие целесообразной законодательной базы для реализации подобных практик.

Выявлены три основные модели взаимодействия власти и бизнес-сообщества [16]:

• -    административное принуждение – власть (вето-группа – уполномоченные принимать политические решения [18, с. 78]) требует от бизнеса вполне определенных вложений в реализацию ее социальных программ и проектов, при этом конкретные параметры возможной компенсации со стороны власти затрат бизнеса не обозначаются, а отказ бизнеса от удовлетворения просьб власти чреват применением, например, санкций в отношении его доступа к ресурсам;

• -    торг вокруг условий поддержки бизнес-сообществом социальных программ и проектов власти – предметом торга выступают масштабы и направления расходов бизнеса и способы их компенсации властью;

• -    невмешательство – власть не занимает активной позиции по отношению к внутренней и внешней социальной политике, проводимой бизнесом, а бизнес осуществляет ее независимо от власти. По мнению автора, данный формат отношений уместен тогда, когда в биз-нес-структурах задействованы аффилированные лица.

На наш взгляд, сложившаяся система чрезмерной политической опеки, превозносящая необходимость политическая контроля над современным российским бизнес-сооб-ществом, формирует новый тип модуса политического сознания отечественного биз-нес-сообщества – нуминозность. Данное понятие характеризует важнейший аспект политического опыта бизнес-сообщества, приобретенного ввиду систематического воздействия политической власти, вызывающей особое состояние «страха и трепета» у биз-нес-сообщества.

Автор считает, что вышеизложенное объясняется историческим развитием, которое сформировало относительно «монотонноустойчивое» равновесие (восстанавливающееся после незначительного отклонения, даже в позитивную сторону) отношений между государством и бизнесом в свете социокультурного раскола. Суть данного феномена состоит в том, что самопроизвольно усиливающаяся социальная дифференциация не была перманентно уравновешена формированием ин- тегративных систем, функционирующих в соответствии с принципом обратной связи. Поэтому только государство выступало как единственный интегратор, притом наименее легко поддающийся изменениям, преобразованиям. И в этой связи социально-политическая деятельность бизнеса рассматривается через призму интересов и политики российского государства, ввиду чего особого внимания заслуживает модель общества, представленная в исследованиях А.С. Ахиезера. Он доказывает объективное существование в российском обществе двух разнонаправленных процессов и соответствующих им двух социокультурных идеалов как в среде интеллигенции и духовной элиты общества, так и в глубине народной жизни, в деятельности миллионов, внутри самого социума. Основной объект анализа при этом – раскол целостности, выражающийся в борьбе этих противоположных идеалов – вечевого (соборного, либерального) и авторитарного (абсолютистского, тоталитарного). Раскол между ними обусловливает невозможность медиации (внутренняя закономерность поиска нового смысла в сфере между полюсами, незначительно воплощенная в русской культуре), но задает циклическое инверсионное развитие. В ходе каждого исторического цикла осуществляется переход между двумя крайними точками инверсии (логика метания между полюсами-абсолютами, игнорирующая смыслоформирующую «середину» и характерная для динамики русской культуры [9]) – от вечевого идеала (соборности) к авторитаризму (абсолютизму) и наоборот. Развитие представляет собой поиск постоянного компромисса между этими полюсами, более удачный – в период развития страны и менее удачный – в период катастроф. Именно расколу, по мнению Ахиезера, принадлежит главная роль в возникновении социе-тальных кризисов. При этом основное содержание конфликта – «конфликт двух типов конструктивной напряженности (локального и общества в целом)», внутреннее противоречие между локализмом и государственностью, конфликтом частей общества между собой и государством как целым. Следуя методологии социокультурного анализа, осмысление и, соответственно, преодоление раскола, как полагает Ахиезер, прежде всего долж- но быть достигнуто в культуре, в нарастании рефлексии истории, ибо раскол – это состояние общественного сознания, неспособного осмыслить целостность понимаемого (цит по: [15, с. 26]). Логика соответствующих исследований в России такова, что центр внимания постепенно смещается к проблемам социокультурной модернизации. Под социокультурной модернизацией подразумевается формирование определенного типа сознания (и детерминируемых им поведенческих практик индивидов, групп), протекающее во внутреннем единстве с формированием соответствующих социальных институтов [27, с. 5]. Процесс социокультурной модернизации характеризуется зачаточным состоянием. Наблюдается разложение традиционалистских взглядов. Однако при этом не надо путать временные, ситуативные откаты назад с устойчивой долговременной тенденцией разложения традиционалистской модели сознания, ее эрозией. Достаточно типична для современной России ситуация, когда отказ от традиционалистских норм не приводит к принятию ценностей модерна, заменяясь прагматизмом и утилитаризмом [28].

Учитывая вышеизложенное, следует отметить, что социокультурные особенности оказывают существенное воздействие на содержание корпоративной социальной ответственности, на поступки ее субъектов. На самом деле, высокий уровень коллективизма и дистанцированности от власти, патернализм, этатизм и система ценностей, характеризующаяся рассогласованностью приоритетов в иерархии ценностей различных социальных групп, детерминируют особенности взаимоотношений бизнеса, власти и общества в современной России. Следовательно, в рамках данного подхода одной из основных задач выступает выявление ценностных критериев общества, при этом обращается внимание на наиболее значимые характеристики социокультурного типа общества. В свете этого проводится сравнительный анализ доминантных ценностей социальных групп, с одной стороны, и социокультурных параметров общества в целом – с другой. Соответственно, функция социокультурного подхода сводится к выделению постоянных, устойчивых оснований культуры, определяющих эволюцию опреде- ленного типа общества посредством социальных амортизаторов (согласно социокультурному словарю Ахиезера, социальные амортизаторы – социокультурные институты, способные воспринимать сигналы о развитии социокультурных противоречий и принимать меры по их преодолению, стимулировать способность общества следовать социокультурному закону).

Государство воспринимает бизнес-сообщество в большинстве случаев как нечто вспомогательное, «подручное», тем самым формируя «холопское политическое сознание», «придворную фронду». Следовательно, нуми-нозность как модус политического сознания современного российского бизнес-сообщества выступает как необходимое условие взаимодействия бизнес-сообщества с политической властью. Автор в этой связи считает актуальным эксплицировать концепты «власть» и «государство». По выражению Ж. Баландье, власть есть средство борьбы с энтропией [2, с. 43], которая угрожает беспорядком обществу. В этой интерпретации власть идентична политической власти, а система, порождающая властные отношения, суть не что иное, как государство. Как писал М. Ротбард, политическая власть есть прерогатива государства [25, с. 343].

Наиболее рельефно обозначил факторы, определяющие взаимоотношения государства и бизнеса, А.Ю. Зудин [14]. Согласно ему, различные масштабы и форматы полномочий публичной власти во взаимоотношениях с экономикой и обществом способствовали формированию различных политических моделей государства, группировавшихся вокруг двух «полярных» типов – классического либерального («минималистского») и «этатистского» (самодостаточного и доминантного) государства. Важную роль во взаимоотношениях государства и бизнеса играют также исторические особенности, которые на языке институционалистов получили название «обусловленного развития» (path dependence). Взаимная связь между государством и бизнесом формирует определенные контуры как под влиянием социокультурного параметра, так и вследствие конкретного выбора политического курса [35, p. 21–22; 37, p. 8]. Учитывая существенное воздействие социокультурных особенностей на экономические системы, в рамках сравнительной политической экономии, анализирующей разновидности капиталистических систем (varieties of capitalism), принято выделять механизмы координации двух противоположных типов: «либеральная рыночная экономика» (liberal market economies – LMEs), где государство не играет активной роли, и «координируемая рыночная экономика» (coordinated market economies – CMEs), где государство играет активную, но преимущественно косвенную роль. Как правило, к категории «либеральной рыночной экономики» относят небольшую группу стран: США, Великобританию. В разряд государств с «координированной рыночной экономикой» входит значительная часть Европы: Германия, Швейцария, Нидерланды, Бельгия, Швеция, Норвегия, Финляндия, Австрия [34]. В последнее время принято также выделять особую, третью категорию: «рыночную экономику, находящуюся под влиянием государства» («state-influenced» market economies – SMEs), где государство играет (точнее, играло в недавнем прошлом) активную и непосредственную роль в координации национальной экономики. Сюда относят Францию (как относительно успешный пример); другие страны «средиземноморского капитализма»: Италию, Испанию, Португалию, Грецию (как относительно неудачные примеры); а также некоторые страны Восточной Азии: Японию, Южную Корею и Тайвань [36, p. 3–5].

Приоритетным также фактором, определяющими взаимоотношения государства и бизнеса, является «структура государства», то есть особенности конституционного строя и конфигурации центров принятия ключевых решений. Фрагментация государства (разделение властей, федерализм и коалиционные правительства), как правило, содействует повышенной фрагментации интересов бизнеса: бизнес-сообщество будет стараться последовательно оказывать влияние на различные центры принятия решений, один за другим, до тех пор, пока не обнаружат те точки, где к их запросам отнесутся с достаточным пониманием (речь идет о полиархии – множественности центров влияния) [10]. Различные формы политической централизации государства, напротив, ограничивают доступ к центрам формирования правительственной политики и побуждают группы интересов бизнеса к консолидации в большинстве случаев при наличии института «представительства» интересов бизнес-сообщества. Л. Шевцова называет это «пирамидальным конституционным каркасом», который может скрывать любую начинку [31, с. 321].

Кроме конституционной структуры, значительную роль играют и особенности институциональной среды как системы трансляции потребностей заинтересованных сторон, ком-плементарность институтов, политический режим (см.: [33, p. 83–101]). Политический режим задает рамки отношениям между государством и бизнесом. Фигурирование вопроса о доминирующей модели (или моделей) в какой-то степени символично, потому что эти отношения представляют собою дифференцированную систему, на каждом уровне (или сегменте) которой могут превалировать различные устойчивые формы взаимодействия [32]. Взаимоотношения власти и бизнес-сообще-ства в современной России характеризуются также институциональным компромиссом. Это некое соглашение между участниками, а также их контролерами о частичном нарушении правила, благодаря которому данное правило вообще можно выполнить (см. об этом: [22, с. 95–108; 23]). Данная институциональная среда задает гибкость, но не гибкими правилами, а возможностями гибкого ухода от законов и правил [19, с. 51]. В результате чего осуществляется обмен социально-политическими ресурсами, который может носить паритетный характер, а сделки отличаются большей надежностью, по выражению Дж. Коулмена, означающей, что обязательства будут исполнены посредством доверительной расписки, понимаемой как обязательство за услугу [17, с. 127]. Более того, в современной России существуют параллельные институциональные режимы. Один и тот же объект, одни и те же операции оформляются или регулируются разными институциональными порядками, то есть они различаются по степени легальности, но при этом замечательно сосуществуют. Это не означает, что есть свободный рынок выбора правил, он сегментирован с точки зрения этих правил [20; 21; 24]. Такой подход способствует институциональным разры- вам в социально-политической среде, усилению склонности бизнеса к оппортунистическому поведению [3].

Специфика отношений между бизнесом и государством в России также определяется их включенностью в процесс переходного периода с учетом особенностей последнего. Во-первых, совмещение во времени «тройного перехода» – к рыночной системе, демократическим политическим институтам, а также интеграция в глобальную сеть экономических и политических связей – сделало трансформационные процессы особенно сложными и противоречивыми. Во-вторых, переориентация на новую модель развития после краха государственного социализма создала ситуацию «капитализма без капиталистов». Социальных агентов модернизации – бизнес-сообщество и формирующийся средний класс – отличает комплексная слабость. В-третьих, в результате распада структур «партии-государства» и коллапса Советского Союза в состоянии глубокого кризиса оказалось само государство. В научной литературе воспроизводятся утверждения, что в России институты и государство были заменены «сетевыми структурами власти» [30, с. 78]. Не вдаваясь в скрупулезный анализ этого тезиса, можно ограничиться следующим: российское государство отличается слабостью агентов политической социализации, низким уровнем институционализации социальных практик, неконсолидиро-ванностью (вертикальной упорядоченностью, но горизонтальной фрагментацией, что может привести к настоящей войне внутри элиты; В. Мау и И. Стародубровская называли этот феномен «предреволюционной фрагментацией общества» [26, с. 39]), большим влиянием неформальных группировок (вполне применимо гидденсовское понятие «группы взаимопомощи» [8, с. 284–285]) внутри государственного аппарата – при том, что монополия на принятие ключевых решений остается в руках представителей исполнительной власти. Но общество продолжает оставаться «государствоцентричным», «властоцентричным» [1, с. 9], то есть таким, в котором государство сохраняет большую прагматическую и символическую ценность. Еще Г. Гегель в свое время писал о России, что в ней «есть одна масса – крепостная и другая – правя- щая» [7, с. 320], подчеркивая тем самым, что для данного общества политическая ось является ключевой.

Таким образом, отсталость альтернативных акторов модернизации способствовала тому, что контекст социально-политического развития России в постсоветский период можно охарактеризовать как «институциональную ловушку (lock-in effect)», которая имеет место при экстенсивных преобразованиях. «Государствоцентричная» модель исчерпала себя, но гражданское общество остается все еще очень слабым в лице бизнес-сообщества [5]. Гипотетический выход из институциональной ловушки может состоять в том, что власть будет инициировать формирование негосударственных партнеров [12; 13], осуществляющих субфункциональное обслуживание.

Российское бизнес-сообщество вынуждено реализовывать свою социально-политическую деятельность в контексте превалирования неформальных практик, «режима консультаций». Подобный контекст ограничивает свободу действий бизнес-сообщества в свете реализации собственных социально-политических инициатив, вследствие чего действия бизнес-сообщества нередко характеризуются компульсивностью. Подобному формату взаимодействия между властью и биз-нес-сообществом в контексте социокультурного раскола есть ряд объяснений:

• -    особенности социокультурных составляющих сознания, характеризующегося как холистическое, интуитивное и противопоставленное механистическому, редукционистскому;

• -    традиции патерналистского управления – высокие социальные экспектации при инерционности социума и социальном нигилизме;

• -    административно-бюрократическая культура – формирование и содействие многообразной системе неформальных отношений между властными структурами и бизнес-сообществом;

• -    социализационный лаг. Состояние социально-политической среды и ценностные приоритеты бизнес-сообщества не соотносятся между собой непосредственно: между ними вклинивается существенный временной лаг, ибо базовые ценности

бизнеса в значительной степени отражают условия тех лет, которые предшествовали его социально-политической дееспособности;

• -    институционализация власти и собственности осуществлялись одновременно. Смена власти обязательно сопровождается ревизией отношений собственности;

• -    кризис легитимности и легальности биз-нес-сообщества (в особенности крупного бизнеса) в глазах общественности из-за сомнительных итогов приватизации, социально-политической конъюнктуры 90-х гг. ХХ в.;

• -    рассогласованность приоритетов в иерархии ценностей власти и бизнеса;

• -    значительный диапазон накопившихся социокультурных изменений, которые не соответствуют уровню институционального развития;

• -    партикуляризм и аскриптивность – основополагающие черты российской власти как политического института;

• -    институт власти-собственности. В обществе, где функционирует данный институт, основания частной собственности зыбки, оно опирается лишь на власть правителя. В этом случае высшая власть нередко сакрализована. Феномен власти-собственности есть «имманентная специфическая сущность, квинтэссенция всех неевропейских (незападных по происхождению) обществ в истории» [4].

В результате государство, находясь на оси порядка и изменения, согласно А.Турену [29, с. 109], создает альтернативу социальному требованию посредством государственного давления и принуждения по отношению к бизнесу, вызывая у последнего «страх и трепет». Подобного рода практика исторически изжила себя и становится уже препоной для модели когерентного развития социума. Таким образом, в нынешних условиях нуминоз-ность как институциональное условие взаимодействия российского бизнеса с политической властью выступает причиной кризиса политического развития отечественного бизнес-со-общества: кризиса идентичности, участия и легитимности.