О диффузности семантики как свойстве лексико-семантической системы старорусского языка

Явление диффузности семантики изучается в собственно лингвистическом, лексикографическом, когнитивном и прагматическом аспектах, при исследовании стилистики художественного текста и природы синонимии, в теории метафоры, теории заимствования, практике синхронного перевода. Объектом рассмотрения выступают отдельные лексемы, группы слов и лексика в определенных типах текстов (исследуется, например, функционирование слов с диффузной семантикой в разговорной речи, рекламных текстах, политическом дискурсе и др.). Под диффузной семантикой понимается неопре-

деленность содержания языковой единицы в связи с размытым, неявным лексическим значением, сочетание «двух смыслов, расчленение которых в пределах данного высказывания невозможно (т. е. может быть произведено лишь на основании каких-то других контекстов)» [5: 31]. Концепция диффузности семантики на основе учения В. В. Виноградова о типах лексического значения разрабатывалась Д. Н. Шмелевым, который первым поставил вопрос о недифференцирован-ности семантики в ряде употреблений лексических единиц, определил принцип диффузности как совмещение значений в многозначном слове и обосновал природу диффузности как естествен- ного, сущностного свойства языка [15: 94–95]. Схожей точки зрения придерживается А. Кик-левич, охарактеризовавший диффузность семантики как способность языковой или речевой единицы передавать различные смыслы в одном и том же контексте, подчеркнув, что эти интегральные семантические признаки вытекают из функционирования языковой единицы [16: 151].

Ряд исследователей [1: 476–477], [3: 129–130] последовательно различают языковую и речевую семантическую диффузность, обращая внимание на то, что «языковая неоднозначность – это способность слова, выражения или конструкции иметь различные смыслы, то есть это свойство языковых единиц, проявляющееся в некотором речевом высказывании» [3: 129]. Причины семантической диффузности напрямую связаны с условиями ее возникновения: это могут быть особенности устной разговорной обиходной речи при размытой семантике базовых единиц в повседневном дискурсе [7: 92–93], индивидуальный стиль и авторская интенция при создании метафорического сложного образа, стремление различных научных школ и отдельных исследователей к более глубокому проникновению в сущность объекта исследования и к полноте его описания при амбисемии термина, заключающейся в диффузном характере интенсионала [13: 134–135], особенности усвоения иноязычной лексики при роли семантической диффузности как способа хранения многозначных слов в менталитете носителей языка [14: 43] и др. При этом нельзя не согласиться и с А. В. Леонтьевой, рассматривающей явление диффузности как «ментальное образование»:

«...подразумевая под диффузностью сложный лингвистический феномен, мы интерпретируем его не только лишь как неполноту, размытость и неясность вербальной репрезентации, а как глубокое многогранное явление в ментальном и языковом конструировании» [10: 44].

Вопрос о семантической диффузности был поставлен на материале современных текстов, однако в исторических памятниках русского языка это явление обнаруживается еще в большей степени, имея при этом несомненную специфику.

Настоящая статья посвящена рассмотрению явления семантической диффузности в диахронии, на материале старорусского языка. Целью исследования является изучение природы и особенностей семантической диффузности в исторических текстах. Базой исследования послужили памятники русского языка XVI–XVII веков делового и обиходного содержания, поскольку именно в этих языковых подтипах в период Мо- сковской Руси шли живые процессы формирования будущего национального русского языка.

ПРИЧИНЫ И ПРОЯВЛЕНИЯ СЕМАНТИЧЕСКОЙ ДИФФУЗНОСТИ В ПАМЯТНИКАХ ДЕЛОВОГО И ОБИХОДНОГО ЯЗЫКА XVI–XVII ВЕКОВ

Анализ исторических текстов языка Московской Руси позволяет сделать вывод, что явление семантической диффузности встречается в них нередко. См., напр.:

Буде пытан не больно, велѣли пытать накрѣпко (АМГ I, 171, 1621 г . ) (наречие больно совмещает прямое значение ‘болезненно, с причинением боли’ и переносное значение ‘сильно, интенсивно’, на которое указывает контекстуальный антоним накрепко );

Сказывают что вв (!) Аглинскои землѣ оба во-иска жестоко меж себя билися и короля с поля збили (В-К II, 14, 1642 г.) (в семантике наречия жестоко совмещаются значения ‘безжалостно, беспощадно, немилосердно’ и ‘интенсивно сильно’);

Из государева розгрому с того с Никольского монастыря старцы и слуги от правежу роз-бежались и монастырь запустил (Ладога, 131, 1599 г.) (совмещение в семантике глагола запустеть прямого значения ‘стать пустым, обезлюдеть’ и переносного ‘прийти в упадок’).

Представляется, что для исторических текстов диффузность характерна в большей степени, чем для современного состояния. Это явление в истории языка имеет особые причины. Во многом оно обусловлено феноменом семантического синкретизма как органического свойства древнего языка. Фундаментально описав семантический синкретизм как категорию языка, В. В. Колесов убедительно доказал, что в развитии русского языка следует говорить

«о смене культурных парадигм, о разложении исходного семантического синкретизма, развитии семантических представлений и различных этапах ментали-зации – освоении культурных символов через категории и формы родного языка, который постоянно изменялся в своих формах и значениях» [9: 5].

Семантический синкретизм как «нерасчленен-ность древнего значения» [8: 85] в значительной степени характерен для состояния древнерусского языка, для описываемого в настоящей статье старорусского периода имеет место уже разложение синкретизма («расчленение синкретизма» в терминологии М. В. Пименовой [11: 42]) и разработка объема понятия, но старорусский язык не может не наследовать в известной мере предыдущее языковое состояние.

Кроме того, существенно, что в исторических текстах можно наглядно наблюдать так называемое «скольжение» значения, то есть неявные изменения семантики в связи с еще формирующейся полисемией. Связь явления семантической диффузности с полисемией кажется вполне убедительной, поскольку диффузность – это «процесс смещения значения, вызванный возможностями семантики соответствующей лексической единицы (прежде всего, под воздействием полисемии, а также других свойств слова)» [2: 35]. Тексты же XVI–XVII веков демонстрируют самый процесс сложения многозначности, постепенного обособления значений друг от друга. Естественно, имеют место контексты, в которых эти расходящиеся значения еще совмещаются. Например, у гнезда заповед- и, в частности, у существительного заповедь формируется комплекс значений: 1) ‘приказ, повеление’, 2) ‘религиозное предписание, установление, завет’, 3) ‘запрет, запрещение’, а также 4) ‘штраф’. Но в ряде употреблений сложно сказать однозначно, какая семантика реализуется в контексте (‘приказ, повеление’ или ‘запрет’): И та де заповедь [о невывозе медных денег] учинена не для одних царского величества торговых людей. Учинена та заповедь для иных государств торговых людей (РШЭО, 147, 1649 г.), Тѣ Володимера-вы крстьяне за рубеж ходили Шулга с товарищи торговат хлѣбам и солю и медам и всяким товарам мима твою гсдрву заповед (Южн. челобитные, 19, 1622 г.).

С учетом того что появление новой семантики в ряде случаев сопровождается грамматическими изменениями, имеет место трудность в определении не только семантики, но и грамматических характеристик лексемы. Например, у некоторых существительных в старорусском языке совмещается исходная и метонимическая семантика, в связи с чем неясны морфологические признаки слова. Так, у лексемы встреча в старорусском языке фиксируются несколько значений (‘подготовленный прием’ и метонимическая семантика ‘люди, посланные встречать кого-л.’), но в ряде контекстов происходит их совмещение, и сложно сказать, использовано в контексте неодушевленное или уже одушевленное существительное: Лета 7075-го июля в 20, в неделю, на Ильин день, не доехав Стекольна с версту, сказали послам приставы, что велено им послов поставити на острову на Валмар-си, а будет, сказали, к послом на тот остров встреча от короля (Ст. сп. Воронцова, 7, 1586 г.). Другим примером сложности грамматической характеристики языковой единицы может служить функционирование в языке XVI–XVII веков лексемы караул , известной и как многозначное существительное (с процессуальной семантикой

‘несение сторожевой службы’ и метонимическими значениями), и как междометие. Но в некоторых контекстах слово караул не может быть однозначно охарактеризовано, возможна его интерпретация и как вообще призыва, крика о помощи, и как конкретного призыва к стражам порядка ( караулу как страже): А сказали стрельцы… как будут у Варварских ворот, и тот индеец кричит караул и велит того человека отвесть в приказ, а сказал, что де с него тот человек схватил шапку (Россия и Восток (Инд.), 86, 1672 г. ), А как де он, Федор, кричал караул и привел на Потешной двор, в то число был с ним, Федором, ратушской салдат Микита Селен (РД IV, 215, 1705 г.).

Таким образом, в исторических текстах часто наблюдаются контексты с совмещением значений и даже грамматических признаков, сопровождающих разные значения, из-за неразошедшейся полисемии.

Можно и в целом говорить о частой неразде-ленности или недостаточной отделенности значений многозначного слова, размытости, широте и несегментированности общего семантического пространства слова, что является наследием семантического синкретизма. Например, в текстах русского языка XVI–XVII веков не сегментировано семантическое пространство лексем с корнем искус- ( искус, искушение, искусить, искуситься и др.), они все могут обозначать и приобретение опыта, и навыки, умения, и проверку, испытание (самые разные, вплоть до испытаний, которым подвергаются готовящиеся принять постриг). Четко не расходятся ни сами значения, ни основы, их имеющие (ср. в современном языке можно видеть семантическую специализацию основ искус- и искуш- ), не определена и их коннотация (одна и та же основа может иметь семантику и с нейтральной, и с положительной (как при значении ‘умение, мастерство’), и с негативной (как при значении ‘соблазн, прельщение, искушение’) окраской. См. искуситься ‘приобрести достаточный опыт’ ( И мастеръ… можетъ пищаль или пушку разумомъ своимъ пол-нымъ сполна и достаточно вылити …И такъ ты въ тѣхъ дѣлѣхъ можешь и далече искусити-ся (Устав ратн. д. I, 155, 1621 г.)) и ‘поддаться какому-л. соблазну’ ( А мы, холопи твои [солдаты полка воеводы Лазарева], въ тѣ дни твоей государевы казны и воеводы не покинули, дурна никакова не учинили и тебя, государь, ни въ чемъ не прогьнѣвили … шатости не искусились (ДД III, 1000, 1648 г.)).

Ярко эта размытость, широта семантического пространства ощущается в семантике ряда каче- ственных прилагательных и производных от них наречий (см. коварный, добрый, вечный и др.).

Существенно обогащают семантическую палитру многих лексем региональные данные, с учетом значительной диалектной дифференциации старорусского языка. Отдельные значения фиксируются только в памятниках территориально ограниченного ареала (семантическое регио-нализмы), внося новые смыслы в нечетко очерченное в донациональный период семантическое пространство. Например, прилагательное дешевый , помимо общераспространенных значений ‘имеющий небольшую стоимость; недорогой’ и ‘о цене: небольшой’, имеет в пермских памятниках и особое значение, представляющее собой специфический поворот семантики – ‘легко доставшийся’ (см. На воровские денги… купил вершок шапошной дал за тот вершок гривну и он де Лучка ему Федкѣ говорил давай де болше денег у тебя де дешевые денги… у вас де промысел добр (Сл. Перм. I, 148, 1691 г.)); прилагательное дикий , помимо общераспространенных значений ‘о животных: неприрученный человеком, живущий на воле’, ‘о растениях: не культивируемый человеком’, ‘о земле: необрабатываемый, заброшенный’, ‘о цвете: серый’, в пермских и сибирских текстах фиксируется с семантикой ‘глухой, непроходимый’ (см . И лѣса дикие и селища чуцкие и заросли по озеркам и источки и островки и наволочки дикие (Сл. Перм. I, 148, 1614 г.), Межа… з другую сторону по диким лесом по суземье (Сл. Сибир., 35, 1683 г.)) и др.

Одним из следствий размытости и широты семантического пространства лингвистических единиц в языке донационального периода является нередкая многозначность фразеологических единиц. При том, что фразеологическая многозначность встречается существенно реже, чем лексическая, в текстах старорусского языка многозначность устойчивых сочетаний – нередкое явление. Особенность фразеологической полисемии в языке этого периода заключается в близости значений фразеологизма друг к другу, то есть лингвистическая единица как бы еще и не окончательно определилась в магистральном пути развития своей семантики. См.

сам собою 1) без посторонней помощи или вмешательства (Вода людемъ здоровая есть та, которая от источников земныхъ сама собою истекаетъ (Назиратель, 124, XVI в.)); 2) лично (А знаетъ меня сынъ мой, игуменъ Ма-карей, самъ собою (Арх. Стр. I, 98. 1500 г.)); 3) по собственному желанию, самовольно (Да указал ты, гсдрь Андреи Илич, мнѣ холопу своему всѣми крстьяны про Ивана Гарасимова сыскать, как твои боярскои скот быка и телицу бил, по крстьянскому ли веленю или сам собою (Арх. Безобразова, 1681 г.));

по греху(-ом, -ам) 1) без умысла, по ошибке ( То по грѣхам стало, не нарочным дѣлом, за то меня не повѣщуй ( Разг. Фенне , 378, 1607 г.); 2) к несчастью, на беду, по несчастью ( И того ж часу в столовой полате пришол к послом... королевской боярин большой Петр Брагде, а говорил: Государь де наш король по грехом недомогает: как пошел в столовую, и короля изымал оморок (Ст. сп. Воронцова, 11, 1586 г.)).

В отношении семантики конкретных существительных явление неопределенности семантики проявляется в тенденции к полиномии, несвойственной современному литературному языку (за исключением разговорной речи). С одной стороны, лексема с конкретной семантикой может иметь множество ЛСВ-номинаций различных предметов и не специализируется в обозначении определенного предмета, а с другой стороны, напротив, для номинации одного предмета используется ряд дублетных наименований, то есть в старорусском языке многие конкретные существительные еще не специализируются в определенном значении, как это произойдет позже, в национальном языке, а обозначают некоторое количество объектов, объединенных общим признаком. Например, основные значения слова колода в старорусском языке – ‘толстый лежачий ствол или массивный, большой обрубок дерева, толстое бревно’ и ‘колодка для узника, состоявшая обычно из двух плах с проемами в центре и петлями и замками по краям’ (в современном языке это значение закрепилось за суффиксальным производным колодка, поскольку в современном языке слова колода и колодка специализировались в своих значениях). Но помимо этих двух значений слово колода в языке деловых и обиходных памятников Московской Руси обозначает самые разные предметы из выдолбленного бревна: ‘выдолбленное из толстого бревна широкое корыто для спуска сусла из чана на винокурне или рассола на солеварне’, ‘кадка, выдолбленная из куска дерева’, ‘лодка-долбленка’, ‘брус, идущий вдоль середины днища по длине судна и служащий основанием его корпуса’ (фиксируется только в памятниках севера Московской Руси), ‘дверной и оконный косяк, притолока’, ‘деревянный станок для крупного огнестрельного орудия с выдолбленным под него желобом, лафет’. С другой стороны, избыточность номинаций для конкретных предметов, дублетных наименований одного объекта проявляется в том, что в языке Московской Руси практически любая лексема может иметь синонимическое соответствие. Е. М. Ис- серлин выделяет «синонимичность и многозначность слов, обозначавших конкретные предметы действительности» как «характерную черту литературного языка второй половины XVII в.» [6: 27], о синонимичности целого ряда лексем предметно-бытовой лексики в старорусском языке подробно пишет Г. В. Судаков [12: 185–190].

Яркое проявление семантической диффуз-ности в языке этого периода – это и особый характер синонимии. Синонимия в языке дона-ционального периода носит несловарный характер и реализуется именно в тексте. Кроме того, для языка периода Московской Руси характерна осложненность синонимии широкой словообразовательной и морфологической вариативностью: см. заплот (заплота) – запруда , дубник – дубняг и дубняк – дубовик ʻдубовый лесʼ, кобец – кобчик ‘небольшая хищная птица семейства соколиных’, кислотный – кислый , непрестанно – беспрестанно и др. Причем существенно, что многие синонимы в этот период, особенно однокоренные, не обнаруживают ни стилистической, ни смысловой дифференциации, то есть выступают как дублеты, это характерная особенность синонимии в период средневековья: см. исток – источник – источина – колодец – ключ ‘родник; ручей протока’, дубина – древина – дрюк – батог ‘большая тяжелая палка, используемая чаще всего как оружие’; синонимия может возникать между общерусскими и региональными лексемами: см. вторник – второк (смоленское), коваль (областное) – ковач – кузнец ‘кто занимается изготовлением и ковкой железных изделий’ (см. подробнее [4]).

Еще одно следствие диффузности семантики – частое отсутствие разграничения семантики основных производящих лексем и словообразовательных производных: см. употребление в текстах как полных синонимов лексем забор и заборец ; колодезь , колодезище , колодезек , колодезец и др. Дериваты используются в текстах с той же семантикой, что и исходные лексемы, аффиксы не вносят дополнительных смысловых оттенков, напротив, общее значение корня как бы вбирает в себя максимум возможных смысловых дифференциаций. Например, лексемы кобылица и кобылка часто фиксируются в текстах с неспециализированным значением ‘взрослая самка лошади’, тождественным значению производящего слова кобыла : см. 190-г(о) году февроля в 4 де(нь)

послано в Спаское вологоцких троя лошедеи: мерин гнѣд, кобылка голуба , кобылка вороная (Арх. Безобразова II, 463, 1682 г.), Я [Ф. И. Пазухин] купил было тебѣ [С. И. Пазухину] две кобылицы … и с Москьвы ехал крестьник твои Иван на кобыле изволением Бжиим дорогою едучи пала а кобылица осталас и я ее кормьлю до млсти твоеи (ИНРЯ, 154, 1698 г.).

ВЫВОДЫ

Таким образом, семантическая диффузность как неопределенность, размытость содержания обнаруживается в качестве существенной характеристики лексико-семантической системы старорусского языка. Причинами частого явления диффузности в языке XVI–XVII веков (и большей, чем в современном языке, распространенности этого явления в языке донационального периода) выступают наследие древнерусского языкового состояния, для которого был характерен семантический синкретизм, а также активный процесс формирования полисемии в старорусский период.

Проявлениями семантической диффузности в русском языке XVI–XVII веков являются:

• 1)    наличие ряда контекстов, где совмещаются еще недостаточно разошедшиеся значения будущего полисемантичного слова,

• 2)    несегментированность общего семантического пространства слова,

• 3)    нередкая многозначность фразеологических единиц,

• 4)    возможность лексем конкретного значения обозначать ряд схожих объектов,

• 5)    избыточность (множественность) номинаций для конкретных предметов,

• 6)    текстовый характер синонимии, осложненной морфологической, словообразовательной и лексической вариативностью, а также синонимией общерусских и региональных лексем,

• 7)    обилие дублетные наименований,

• 8)    недифференцированность семантики производящих и словообразовательных производных.

В целом можно говорить о семантической диффузности как о базовом свойстве лексики языка донационального периода, и это свойство должно быть принято во внимание при рассмотрении различных семантических процессов и явлений в диахронии.