О системной связанности международных, транснациональных и кросс-граничных измерений внутригосударственного вооруженного конфликта (на примере Ливии)

Санкт-Петербургский государственный университет, Санкт-Петербург, Россия, ,

St. Petersburg State University, St. Petersburg, Russia, ,

Введение . Внутригосударственные вооруженные противостояния все чаще выходят за пределы отдельных стран и приобретают международный, транснациональный и кросс-граничный характер. Ливийский конфликт, начавшийся в 2011 г. и продолжающийся в различных формах до настоящего времени, служит показательным примером подобной интернационализации внутреннего кризиса. Первоначально возникнув как номинально внутригосударственный, он быстро перерос национальные рамки во многом благодаря внешнему вмешательству и встроенности многих ливийских сюжетов в региональные процессы. Нестабильность в стране вызвала серьезные изменения в сфере безопасности в регионах Ближнего Востока, Северной Африки, Сахеля и даже затронула Европу, спровоцировав, например, масштабный миграционный кризис. Одновременно Ливия стала ареной геополитического соперничества внешних сил и источником распространения организованного насилия и социально-политической нестабильности за пределами своих границ.

Актуальность настоящего исследования определяется сложностью природы современных вооруженных конфликтов, в которых локальные (внутриполитические) факторы тесно переплетены с международными (межгосударственными) аспектами и транснациональными процессами. Концептуально-теоретическое осмысление данной проблематики важно для выработки эффективных подходов к конструктивному управлению такими конфликтами, поскольку односторонние меры, игнорирующие системную связанность различных аспектов, часто оказываются инструментально неэффективными.

Научная новизна работы заключается в применении так называемой «трехмерной» модели анализа внешних измерений внутригосударственного вооруженного конфликта к анализу конкретного кейса – ливийского кризиса (или точнее, серии кризисов) – с выявлением контуров положительной и отрицательной обратной связи, то есть взаимного усиления и противодействия между различными аспектами расширения конфликта за пределы национально-государственных границ.

Цель исследования – определить, в какой степени международное (внешнеполитическое), транснациональное (связанное с негосударственными сетями и процессами) и кросс-граничное (регионально-пространственное) измерения внутригосударственного конфликта в Ливии взаимосвязаны между собой в системном смысле, и какое влияние такая системная связанность оказывает на конфликтную динамику в стране и регионе.

Для достижения этой цели в процессе исследования решаются следующие задачи:

• 1)    провести концептуальную дифференциацию между указанными измерениями интернационализации конфликтной динамики;

• 2)    проследить проявления каждого из них в ходе ливийских кризисов 2011–2020-х гг.;

• 3)    установить и описать механизмы взаимодействия между измерениями и их результирующее влияние на динамику конфликта, в том числе в виде такого методологического инструмента, как «системная карта»;

• 4)    сформулировать выводы о значении системной связанности данных измерений для международных миротворческих усилий.

Методологической основой исследования являются: метод кейс-стади, проявляющийся в применении концептуальной модели «трех» измерений интернационализации внутригосударственных конфликтов к изучению структуры и динамики ливийского конфликта; метод системного картирования, который позволяет визуализировать и аналитически интерпретировать динамику взаимовлияния различных международных, транснациональных и кросс-граничных факторов, выявляя устойчивые контуры обратной связи, через которые интернационализация ливийского конфликта воспроизводится и закрепляется как системный феномен.

Построение системной карты производилось в два этапа. На первом из них в рамках каждого из трех рассматриваемых измерений отбирались факторы, которые в результате анализа конфликтной динамики подтверждали свою значимость в качестве переменных, влияющих на структуру конфликта. На втором этапе между выявленными переменными определялось наличие или отсутствие контуров положительной (взаимоусиливающий эффект) или отрицательной (балансирующий, сдерживающий эффект) обратной связи, которые в итоге были зафиксированы посредством схематической визуализации.

Концептуальные основы: три измерения интернационализации вооруженного конфликта . Под интернационализацией внутреннего вооруженного конфликта для целей настоящего исследования понимается расширение его структуры и динамики с выходом за пределы национальногосударственных границ страны – очага конфликта. Такое расширение зависит от ряда аспектов. Во-первых, это кросс-граничные (пространственные) «перетекания», заключающиеся в географическом распространении насилия и его последствий на сопредельные территории. Во-вторых, международнополитические тенденции, предполагающие, как правило, прямое или опосредованное вовлечение во внутренний конфликт внешних государственных акторов (других стран или международных организаций) вплоть до его трансформации в прокси-войну или, в самом крайнем случае, в межгосударственный конфликт. В-третьих, роль транснациональных акторов и процессов, проявляющаяся в деятельности негосударственных сил, сетей и сообществ, пересекающих национально-государственные границы (трансграничные этнические группы, религиозно-идеологические течения и движения, террористические и криминальные организации и т.д.). Данное различение перекликается с трехмерной аналитической моделью, описывающей так называемое «горизонтальное» (пространственное), «вертикальное» (межгосударственное) и «системное» измерения (Golubev, Antonova, 2020), однако в рамках настоящего исследования используется несколько иная логика дифференциации измерений.

Каждое из них аналитически описывает самостоятельные механизмы влияния на конфликт, но ключевая гипотеза, которая подвергается проверке на примере ливийского кейса, заключается в том, что они взаимосвязаны и образуют систему. Как свидетельствуют результаты более ранних исследований, международное вмешательство, транснациональные связи и региональные «перетекания» нестабильности могут либо усиливать друг друга, запуская порочный круг эскалации, либо частично взаимно нейтрализовывать (Golubev, Antonova, 2020). Например, поддержка местных сторон конфликта внешними державами способна придать ему характер прокси-противостояния, что стимулирует приток оружия и наемников через границы (то есть усиливает кросс-граничное распространение). В то же время чрезмерная интернационализация конфликта может вызвать усилия международного сообщества по его сдерживанию, что иногда ограничивает масштабы военного насилия.

Таким образом, для понимания структуры и динамики любого значимого интернационализированного конфликта необходима интегральная перспектива, объединяющая анализ его кросс-граничных, международных и транснациональных аспектов. Рассмотрим каждое из этих трех измерений на примере ливийского конфликта и попытаемся выявить их взаимную связанность.

Международное измерение: внешние акторы в ливийском конфликте . Международнополитическое измерение ливийского конфликта проявилось уже на ранней стадии кризиса 2011 г., когда произошла прямая внешняя интервенция. Резолюция СБ ООН № 1973 (март 2011 г.)¹ санкционировала создание бесполетной зоны, что фактически привело к вооруженному вмешательству НАТО во главе с США, Францией и Великобританией во внутриливийскую гражданскую войну. Дальнейшее развитие событий показало, что внешнее воздействие, хотя и демонстративно оправдывалось гуманитарными целями со стороны его апологетов, имело долговременные дестабилизирующие последствия: ликвидация прежней государственной системы привела к затяжной фазе хаотиза-ции в стране, оказавшей значительное влияние также на сопредельные страны и регионы.²

После 2011 г. Ливия стала ареной борьбы за влияние между рядом государств. В период второй гражданской войны (2014–2020 гг.) внешние акторы разделились на противоборствующие коалиции, поддерживающие разные стороны конфликта. Так, Египет и Объединенные Арабские Эмираты оказывали военную и политическую помощь силам фельдмаршала Халифы Хафтара на востоке Ливии (Ливийская национальная армия), исходя из стремления сдержать исламистские группы и обеспечить свои интересы в посткаддафийский период. Им противостояли Турция и Катар, поддерживавшие Правительство национального согласия в Триполи, в том числе поставками вооружений и отправкой военных советников и наемников (Фролов, 2021). В конфликт в разной степени также оказались втянуты Италия и Франция (конкурировавшие за нефтяные интересы и влияние в регионе), Россия (оказавшая негласную поддержку силам Хафтара, в том числе через частные военные компании), США (отстранившиеся от активного участия после 2012 г., но в последующем эпизодически участвовавшие в антитеррористических операциях против группировки «Исламское государство» в Ливии) и ряд других государств1. Таким образом, внутриливийский конфликт превратился в эпицентр отстаивания геополитических интересов глобальными игроками, включавший в себя фактически прокси-войну между катарско-турецким лагерем, поддерживавшим правительства в Триполи, и египетско-эмиратским – ориентированным на силы, укрепившиеся на востоке страны.

Международное вмешательство нередко делало конфликт более длительным и усложняло его структуру. Поддержка внешними силами препятствовала быстрому поражению любой из сторон, что вело к затягиванию кризиса. Одновременно наращивание негласного военного присутствия разных держав усиливало риски прямых столкновений между ними на ливийской территории, придавая конфликту новое измерение.

Тем не менее международный трек сыграл и позитивную роль в некоторых моментах: благодаря посредничеству ООН и при участии ключевых внешних игроков в 2015 г. удалось заключить Схиратское соглашение о политическом урегулировании2, а в 2020 г. – Женевское соглашение о прекращении огня3, которое на время купировало очередной виток гражданской войны. Однако сохранившиеся с тех пор разногласия между внешними акторами (региональными и глобальными) продолжают препятствовать окончательному разрешению кризиса. Ливия продолжает оставаться площадкой для проекции геополитической конкуренции многих заинтересованных внешних сил, что усложняет консолидацию единой власти в стране, хотя острота этой проблемы начала несколько снижаться после начала процесса нормализации отношений между ключевыми ближневосточными игроками начиная с 2021 г.

Таким образом, международные измерения ливийского конфликта проявились прежде всего в масштабной внешней интервенции и продолжительном иностранном участии, превративших гражданскую войну во многом в прокси-конфликт регионального масштаба. Это придало ливийскому кризису системную значимость, сделав его фактором отношений между внешними державами и частью более широких региональных противоречий.

Кросс-граничное измерение: региональные «перетекания» нестабильности . Кросс-граничное (горизонтальное) измерение конфликта отражает его пространственное распространение на соседние страны и регионы. Ливия, имеющая протяженные и слабо контролируемые границы (около 4,5 тыс. км, из которых половина – с нестабильными странами Сахаро-Сахельского региона), после 2011 г. стала источником целого ряда трансграничных угроз, связанных с безопасностью. Можно выделить несколько основных составляющих этого измерения:

• 1.    Потоки беженцев и мигрантов. Гражданская война 2011 г. вызвала вынужденное перемещение части ливийского населения в Тунис и Египет, однако более значимые миграционные последствия проявились позднее. В условиях коллапса государственной власти Ливия превратилась в ключевой пункт нелегальной миграции из Африки в Европу. Слабая система охраны границ и функционирование нелегальных сетей контрабандистов привели к тому, что через ливийскую территорию массово устремились мигранты из стран Центральной и Западной Африки к побережью Средиземного моря. По некоторым оценкам, как в разгар европейского миграционного кризиса, так и в последующие годы до 90 % нелегальных мигрантов, достигавших берегов ЕС морем, переправлялись именно через Ливию⁴. Таким образом, ее внутригосударственный конфликт стал одним из катализаторов общеевропейской проблемы, вызвав политические трения внутри ЕС касательно политики приема и распределения беженцев.

• 2.    Трансграничные перемещения вооружений и наемников. После свержения М. Каддафи огромные запасы оружия и боеприпасов, накопленные в Ливии, частично распространились посредством «черного рынка» на территории соседних стран. Случаи появления вооружения из бывших арсеналов М. Каддафи фиксировались в Египте, Тунисе, Судане, Чаде, Мали и других странах реги-она¹. Во многом из-за разрушения ливийской государственности в результате западной интервенции 2011 г. туарегские наемники были вынуждены вернуться в Мали, а транcсахарские контрабандные потоки пополнились новым товаром – стрелковым оружием и легкими вооружениями, что стало катализатором туарегского восстания в Мали в 2012 г. Аналогично ливийская территория послужила тыловой базой для групп боевиков из Чада и Судана, которые поначалу использовались ливийскими силами в своих интересах, а позднее, после краха ливийской государственности, уже сами попытались экспортировать нестабильность в свои страны. Например, в 2019 г. колонны чадских повстанцев, базировавшихся в южной Ливии, вторглись в Чад с целью свержения правительства И. Деби. Хотя тот мятеж был подавлен, наличие иностранных вооруженных формирований на ливийской земле продолжало создавать постоянную угрозу для соседей. Отмечалось, что в рядах ливийских вооруженных группировок периода второй гражданской войны находились тысячи наемников из Судана и Чада, и даже после перемирия 2020 г. около 11 тыс. добровольцев из Судана продолжали оставаться в стране, представляя собой «пороховую бочку» для всего региона².

• 3.    Прямое проникновение террористических и преступных элементов. Нестабильная обстановка в Ливии и отсутствие единой системы безопасности привели к тому, что соседние государства подверглись трансграничным атакам и инфильтрации со стороны радикальных экстремистов. Так, в марте 2016 г. боевики «Исламского государства» (ИГИЛ) ³ , проходившие подготовку на ливийской территории, совершили нападение на тунисский город Бен-Гердан на ливийско-тунисской границе, в результате которого в течение нескольких дней шли интенсивные бои с силовиками. Ранее, в 2015 г., террористы, связанные с некоторыми ливийскими силами, организовали и совершили крупнейшие теракты в истории Туниса (в музее Бардо и отеле в Суссе). Египет на протяжении ряда лет сталкивался с проникновением террористических групп из восточной Ливии: египетские вооруженные силы сообщали об уничтожении колонн с боевиками и оружием, направлявшихся через пустынную границу⁴ . Кроме того, ливийская территория стала узлом для контрабанды всего спектра нелегальных товаров – от оружия и наркотиков до топлива и людей. Эти криминальные финансовые потоки поддерживали существование вооруженных групп как в Ливии, так и в соседних странах, подпитывая продолжение конфликтов.

Кросс-граничное измерение имеет и обратную сторону – нестабильность окружения влияет на саму Ливию. Например, вспышка войны в Судане в 2023 г. сопровождалась притоком на ее территорию новых вооруженных групп и оружия через общую границу, что создало угрозу для хрупкого эт-ноплеменного равновесия в стране. Такие примеры еще раз подтверждают, что Ливия и окружающие ее страны Сахаро-Сахельского региона образуют единое пространство безопасности, где конфликты взаимно связаны и могут усиливать друг друга.

Транснациональное измерение: негосударственные сети и идеологические факторы . Транснациональное измерение ливийского конфликта охватывает влияние акторов и процессов, выходящих за рамки отдельных государств, но не ограниченных непосредственным географическим соседством. В ливийском кризисе можно выделить несколько транснациональных факторов.

• 1.    Глобальные и региональные террористические сети. После падения власти М. Каддафи Ливия стала благодатной почвой для деятельности джихадистских группировок, связанных с международным терроризмом. В разные периоды на территории Ливии действовали филиалы «Аль-Каиды»⁵ и группировки «Исламского государства» (ИГ), рекрутировавшие бойцов из многих стран. В рядах ливийского ответвления ИГ в середине 2010-х гг. находились выходцы не только из соседних Туниса, Египта, Алжира, но и из отдаленных стран Африки (Сенегал, Гамбия, Нигерия, Эритрея) и Ближнего Востока. Присутствие глобальных террористических сетей означало, что ливийский конфликт стал частью транснациональной войны с терроризмом. Связи между ливийскими боевиками и их визави в Мали, Нигере, Нигерии и Сирии приводили к обмену опытом, ресурсами и координации действий.

• 2.    Транснациональные этнические и племенные связи. Жизнь этноплеменных общин в Ливии исторически связана с приграничными общинами Сахеля – прежде всего с племенами туарегов и тубу, представители которых проживают по обе стороны границ (в Ливии, Нигере, Чаде, Алжире, Мали). Эти племенные сети сыграли существенную роль в конфликтной динамике (Зинин, 2021). В период правления М. Каддафи туареги из соседних стран активно набирались на службу (в армию и милиции), и после событий 2011 г. многие из них, оказавшись лишенными покровительства, вернулись на историческую родину с оружием, что способствовало разжиганию новых восстаний и беспорядков (как в Мали в 2012 г.). С другой стороны, на юге самой Ливии, в Феццане, обострились противоречия между местными арабскими племенами, тубу и туарегами, причем каждая из сторон заручалась поддержкой соплеменников из сопредельных стран. Например, племена тубу получали помощь из Чада, а арабские племена – из Судана, что придавало локальным столкновениям характер трансграничного противостояния. Эти конфликты приобрели такую значимость в региональном масштабе, что привлекли внимание внешних сил. В частности, Катар в 2015 г. пытался выступать посредником в примирении между туарегами и тубу, демонстрируя заинтересованность в разрешении подобных противоречий. В целом транснациональные идентичности (этническая, племенная или религиозная солидарность – например, общность салафитского движения) создавали дополнительные каналы втягивания внешних сил и распространения насилия.

• 3.    Транснациональные преступные сети. Уже упомянутые каналы контрабанды оружия, наркотиков, нефти и людей представляли собой транснациональные криминальные структуры, оперировавшие в масштабах Сахеля и Средиземноморья. Они не были подчинены какому-либо одному государству, но начали активно извлекать выгоду из ситуации коллапса ливийской государственности. Доходы от нелегальной торговли использовались для финансирования как ливийских вооруженных группировок, так и объединений повстанцев в других странах. Например, были зафиксированы данные о том, что ливийское дешевое топливо и оружие контрабандой поставляются из зон, подконтрольных Ливийской национальной армии, повстанческим формированиям «Сил быстрого реагирования», участвующим в суданской гражданской войне с 2023 г.² Это свидетельствует о тесном переплетении транснациональных криминальных интересов с вооруженными конфликтами даже в тех случаях, когда последние имеют номинально внутригосударственный характер.

• 4.    Информационно-идеологическое пространство. Ливийский конфликт также был вписан в более широкие идеологические и информационные процессы. События «Арабской весны» 2011 г. имели выраженный транснациональный резонанс – протестные движения в таких странах, как Тунис, Египет, Ливия, Сирия, Йемен перекликались между собой, подпитываясь общими лозунгами и вдохновляясь примерами друг друга. Ливия одновременно заимствовала опыт революций в соседних странах и сама послужила «костяшкой домино» для дальнейшего распространения нестабильности в регионе. В последующие годы вопросы, касающиеся идеологического противостояния исламистских и светских сил, моделей государственного устройства, федерализма и автономии регионов, обсуждались не только внутри Ливии, но и в транснациональных медиа и экспертном сообществе, влияя на подходы внешних акторов. Таким образом, информационное поле конфликта вышло за национальные рамки, формируя образ Ливии как узлового звена в более широкой истории трансформаций Ближнего Востока и Северной Африки.

Например, ливийские экстремисты поддерживали контакты с группой «Боко Харам» в регионе бассейна озера Чад, а также с «Аль-Мурабитун» на Синае1. Это повышало угрозу распространения радикальных идеологий и сетей по всей Северной и Западной Африке.

Посредством описанных выше аспектов, выступающих своего рода транснациональными каналами распространения нестабильности, ливийский кризис оказался вплетен в сложную сеть иных конфликтов – от Мали и Чада до Сирии, образовав своеобразный комплекс взаимосвязанных конфликтов, который может быть описан концепцией так называемого «регионального конфликтного комплекса» (Wallensteen, Sollenberg, 1998). Это подтверждает мысль о том, что границы между локальными конфликтами все более размываются в эпоху сложного переплетения региональных и глобальных потоков информации, идей, людей и ресурсов.

Взаимосвязь измерений и системные эффекты . Рассмотренные измерения не существуют изолированно, напротив, именно их взаимодействие порождает качественно новый уровень угроз и сложности конфликта. Несмотря на принадлежность к разным измерениям, многие проанализированные выше аспекты оказываются частью единого системного комплекса, элементы которого усиливают или, наоборот, сдерживают друг друга. В случае с ливийским кейсом можно наблюдать несколько ключевых узлов взаимосвязанности.

• 1.    Контур «внешняя интервенция – региональные перетекания». Стороннее вмешательство (международное измерение) зачастую ведет к усилению пространственного распространения конфликта (кросс-граничное измерение). Так, в инструментальном плане военная поддержка местным антиправительственным силам может увеличить количество оружия в обращении и способствовать ослаблению центральной власти, что в свою очередь часто подрывает ее способность контролировать территорию страны и облегчает проникновение насилия и его последствий через границы. В Ливии вмешательство НАТО и ряда региональных держав привело к падению центральной власти и фактической дезинтеграции государства, что спровоцировало миграционные (беженцы) и военные (оружие, наемники) потоки через границы с соседними странами, которые, в свою очередь, дестабилизировали соседей (Мали, Чад, Нигер), создавая новые и обостряя старые кризисы, требуя усиления внешнего вмешательства со стороны международных акторов.

• 2.    Контур «транснациональные угрозы – системная значимость – внешнее вмешательство». Ливийский кризис сгенерировал ряд транснациональных вызовов, поднявших его системную значимость как на региональном, так и на глобальном уровне. Речь идет прежде всего о всплеске активности радикальных исламистских группировок на ливийской территории и о масштабном миграционном кризисе, затронувшем Европу. Ливийская гражданская война создала питательную среду для экспансии террористических сетей, в том числе филиалов «Исламского государства» и аффилированных с «Аль-Каидой» групп. После 2014 г. Ливия фактически стала одним из плацдармов ИГ в Северной Африке с центром в прибрежном городе Сирт, чему способствовал как внутренний хаос, так и приток иностранных джихадистов из Сирии и Ирака. Увеличение количества зарубежных боевиков и распространение экстремистской идеологии служили каналами «заражения», то есть ливийский конфликт сначала впитал в себя импульсы ближневосточного джихадизма, а затем сам начал угрожать соседним странам и регионам. Одновременно с этим распад государственных институтов превратил ливийскую территорию в транзитный коридор для сотен тысяч мигрантов и беженцев из Африки и Ближнего Востока, стремящихся морем попасть в Европу, а распространившиеся, в том числе в Ливии нелегальные контрабандные сети стали фактически главным инструментом для реализации такого сценария (Высочина, 2021).

• 3.    Контур «кросс-граничные потоки – усиление транснациональных сетей». Взаимосвязь между распространением конфликта и его последствий через границы (кросс-граничное измерение), с одной стороны, и разрастанием криминальных и полукриминальных транснациональных сетей (транснациональное измерение) – с другой, является одной из самых крепких с точки зрения усиливающегося контура обратной связи. Ливия, погруженная в гражданские войны, экспортировала нестабильность в соседние страны, что создавало благоприятную почву для подпитки сил, обслуживающих транснациональную теневую экономику от Центральной Африки до Южной Европы. В свою очередь каналы поставок, созданные такими сетями, обеспечивали продолжение локальных вооруженных конфликтов на этом широком пространстве, в том числе в самой Ливии (Лукьянов, Наджаров, 2025).

Получается как бы замкнутый круг: интервенция рождает региональную нестабильность, которая снова требует сторонних усилий по ее нивелированию, поскольку потоки беженцев, перемещение вооруженных боевиков, контрабанда оружия и распространение насилия через пористые границы создают прямые угрозы для соседних государств, вынуждая их реагировать. Так, в разгар второй гражданской войны в Ливии, в 2014–2015 гг., Египет, в ответ на реальную опасность проникновения джихадистских боевиков и оружия с ливийской территории через безлюдные границы наносил авиаудары по боевикам на ливийской земле и активно поддерживал антиисламистские силы в лице Ливийской национальной армии, мотивируя это задачей сдержать распространение хаоса (Коротаев и др., 2021). Данный пример иллюстрирует то, что, столкнувшись с риском «заражения» нестабильностью, соседние страны нередко стремятся вмешаться в процесс в надежде локализовать конфликт и защитить собственные интересы. Однако попытки создать сдерживающий контур за счет внешнего силового вмешательства зачастую достигают противоположного результата, и очаг, который пытаются «потушить», еще сильнее «разгорается». Египетское вмешательство тоже не ликвидировало угрозу: ливийский кризис оставался дестабилизирующим узлом распространения экстремизма и контрабанды, требуя все новых мер реагирования.

При этом вмешательство может последовать со стороны не только соседних государств, но иных заинтересованных внешних акторов. Так, французскую операцию в Мали в 2013 г. можно интерпретировать как реакцию на события, обусловленные последствиями ливийского кризиса.

Перед мировым сообществом встала дилемма: необходимость ликвидировать транснациональную террористическую угрозу и купировать гуманитарно-миграционный кризис (транснациональное измерение) требовала усиления внешнего вмешательства (международное измерение). Это вынудило западные страны, и особенно США, самоустранившихся от активной политики на ливийском направлении в 2012 г., вернуться к интенсивным действиям через точечные удары по лагерям ИГ в Ливии в 2015–2016 гг. Аналогичным образом, и европейские правительства, прекрасно осознававшие взаимосвязь миграционного кризиса с тем, что происходило в Ливии, активизировали свои действия на данном направлении.

Таким образом, генерируемые конфликтом транснациональные угрозы повышают его международно-системную значимость, что, в свою очередь, может вызвать международную реакцию, снова подключая внешних игроков к конфликту.

Другая связка, отражающая аналогичный контур, но в несколько ином ракурсе, соединяла между собой задействованные в ливийском конфликте транснациональные идеологии и его встраивание в логику геополитического соперничества в регионе БВСА (Ближний Восток и Северная Африка). В идеологическом смысле два воспроизводившихся из раза в раз лагеря в череде ливийских кризисов отражали более глобальный раскол в региональной политике между сторонниками и противниками идей так называемого «политического ислама» (исламизма). Первые объединялись в своего рода «проре-волюционный лагерь» (сторонники революционно-исламистских лозунгов «Арабской весны»), во главе которого в региональном масштабе стояли Катар и Турция, а в Ливии он был представлен силами, находившимися у власти в Триполи. Последние составили «антиреволюционный лагерь» под покровительством Объединенных Арабских Эмиратов (ОАЭ) и Египта, во главе которых стояли элиты, видевшие в политическом исламе прямую угрозу для себя и потому считавшие его своим едва ли не главным врагом, при этом в Ливии данный лагерь был представлен силами во главе с Х. Хафтаром, контролировавшими восточные регионы страны (Лукьянов, Кулиева, 2024). Так, локальное противоборство начиная с 2014 г. постепенно встроилось в паттерны регионального стратегического соперничества, превратившись в арену прокси-войны между катарско-турецким и египетско-эмиратским лагерями. В результате сложился порочный круг эскалации: любое усиление одной стороны за счет иностранной помощи мгновенно компенсировалось ответными мерами поддержки конкурирующих держав для противоположного лагеря, и такой симметричный патронат породил стратегический тупик – ни одна сторона не могла одержать решающую победу, пока за ней стояли внешние спонсоры.

Таким образом, мы вновь видим переплетение транснационального (политико-идеологические ориентации элит) и международно-системного измерения (поддержка противоположным лагерям конфликта со стороны внешних сил, являющихся друг для друга стратегическими противниками), что провоцировало дальнейшую «проксификацию» ливийского конфликта, то есть его встраивание в контуры регионального геополитического противостояния.

Слабость контроля и сохранение субсидий на топливо привели к тому, что из Ливии в промышленных масштабах контрабандой вывозилось горючее, продовольствие и другие товары. Военизированные группировки, контролирующие эту торговлю, наладили устойчивые маршруты. Например, подобным образом функционировали морские пути для нелегального вывоза топлива из Западной Ливии через Мальту в Южную Европу и Турцию1. На этой основе укрепились транснациональные криминальные консорциумы, чьи интересы напрямую были ориентированы на сохранение нестабильности.

Похожим образом происходило превращение обычных кросс-граничных перемещений групп, принадлежавших к племенным сообществам тубу и туарегов и расселенных по обеим сторонам южных границ Ливии, в устойчивые каналы транснациональной преступной активности. Они фактически использовали слабость государственного контроля и порожденную ей нестабильность для расширения своих военных и экономических возможностей: ливийские тубу, извлекавшие выгоду из теневой торговли оружием, объединялись с соплеменниками из Чада и Нигера, формируя как бы транснациональный черный рынок вооружений и наемников, что только усиливало угрозы для всех вовлеченных государств.

Таким образом, взаимная сцепка трех измерений генерирует эффект обратной связи: действия и события в рамках одного из них отзываются на других уровнях, относящихся к альтернативным измерениям, формируя циклы, которые могут быть либо взаимоусиливающими (положительная обратная связь), либо сдерживающими (отрицательная обратная связь). Благодаря методологии системного картирования все эти взаимодействия могут быть визуализированы для более наглядного понимания системной связанности разнонаправленных процессов (рисунок 1).

Вмешательство Италии

Расползание ИГИЛ и др. джихадистов (до 2016)

Радикализация, рост экстремизма

Вмешательство ЕС

Кросс–граничные потоки беженцев/мигрантов, оружия и наемников

– Балансирующая односторонняя связь

– Усиливающий (положительный) контур обратной связи

– Усиливающая односторонняя связь

Региональная нестабильность влияние на конфликты в Судане, Мали и др. странах Сахеля

Рис. 1 . Системная карта взаимодействия международных, транснациональных и кросс-граничных измерений вооруженного конфликта в Ливии после 2011 г. ¹

Вмешательство Турции (после 2025)

Вмешательство Катара

Стратегическое соперничество Катар+Турция v ОАЭ+Египет (до 2021)

Самоотстранение США (после 2012)

Интервенция НАТО (2011)

Вмешательство ОАЭ (после 2014)

Вмешательство Египта (после 2014)

1 Международные измерения

Транснациональные измерения

Кросс-граничные измерения

Маграционный кризис в Европе

Транснациональные сети торговли людьми оружием

Ополчения и другие негосударственные вооруженные формирования

Fig. 1 . System Map of the Interaction of International, Transnational and Cross-Border Dimensions of Armed Conflict in Libya After 2011

В результате конфликт приобретает устойчивость и способность к самоподдержанию, самовоспроизведению и затяжной интернационализации, когда динамика нестабильности постоянно подпитывается за счет вовлечения дополнительных акторов, перетекания на новые сюжеты и распространения на незащищенные территории. Это во многом объясняет, почему ливийское противостояние оказалось затяжным и склонным к разрастанию за пределы национальных границ.

Заключение . В целом, внешние измерения ливийского конфликта демонстрируют системный характер, где разные аспекты эскалации сплетены в единый узел, взаимно усиливают друг друга, образуя порочный круг самовоспроизводящейся экспансии. Как образно заметил министр иностранных дел РФ С. Лавров, разрушение ливийской государственности привело к образованию «черной дыры», которая и послужила главной причиной кризиса, многие годы наблюдаемого в Сахаро-Сахельском регионе² . Хотя к 2023 г. ливийская проблема утратила центральное место в отношениях между внешними игроками региона (например, конкурирующие арабские монархии несколько снизили активность в Ливии на фоне других проблем), она остается узловой для субрегиональной безопасности. Продолжающаяся нестабильность в Ливии грозит новыми всплесками насилия, которые могут перекинуться на соседние страны, и наоборот, относительно новые кризисы в регионе (такие как суданский) неминуемо отражаются на Ливии. Только устраняя причины и питательную среду конфликта во всех измерениях, можно разорвать самоподдерживающиеся циклы войны.

Таким образом, системное видение имеет не только академическое, но и прикладное значение: оно помогает выявить, где именно пролегают «ниточки», скрепляющие воедино ливийскую конфликтную систему, и определить точки приложения усилий, способные разомкнуть порочный круг взаимного усиления дестабилизирующих факторов. Напротив, игнорирование хотя бы одного измерения чревато тем, что система может сохранить способность к самовоспроизведению и свести на нет достижения по другим направлениям.

Опыт Ливии актуален и для других кризисов современности, таких как продолжающиеся с переменной интенсивностью войны и конфликты в Сирии, Йемене, Судане, Мали, Сомали. Везде, где внутренний конфликт имеет международные измерения и вовлекает транснациональные силы, необходимо прогнозировать системные эффекты. Изучение ливийского конфликта через призму системной связанности внешних измерений позволяет лучше понять механизмы распространения нестабильности и выработать стратегии превентивного реагирования. Предотвращение или хотя бы сдерживание такой «интернационализации» – важнейшая задача для международного сообщества, от решения которой зависит стабильность целых регионов.