О сущности понятия «фаустовский концепт»

Бесплатный доступ

Статья посвящена поиску всеобъемлющего определения понятия фаустовского концепта. Сам термин и подразумеваемый им способ осмысления восходит к теории цивилизационного подхода, выработанного О. Шпенглером. Однако в течение XX столетия, выйдя за рамки одной теории, термин стал частью категориально-понятийного аппарата широкого спектра научных дисциплин о человеке, обществе и культуре. Констатируя функциональность понятия, которое удачно позволяет характеризовать то или иное явление в культуре или искусстве в инструментальном, телеологическом, художественном и иных аспектах, автор указывает на то, что к настоящему моменту отсутствует целостность понимания того, чем является фаустовский концепт. Постановка и решение данной проблемы является целью настоящей статьи. Совокупность фаустовских мотивов исследуется в контексте теории прецедентных текстов; рассматривается вариативность смыслов, сформированная длительной эволюцией образа Фауста и множественностью его воплощений в культуре. Автором кратко характеризуется эволюция истории о Фаусте – от библейских источников до самых современных интерпретаций. Изучая объективные различия между инверсиями образа в разные исторические эпохи и между интерпретациями фаустовского концепта, автор на основе междисциплинарного подхода формирует ряд неизменяемых от эпохи к эпохе смысловых констант, присущих концепту, включая антропоцентричность мировосприятия, разум и волю, дуальность восприятия каждой значимой категории, стремление к абсолютной свободе.

Фауст \ фаустовский концепт \ Шпенглер \ прецедентный текст \ воля \ Гёте \ Марло

Короткий адрес: https://sciup.org/149152218

IDS: 149152218   |   DOI: 10.54770/20729316-2026-3-502

On the Essence of the Term “Faustian Concept”

The article is devoted to the search for a comprehensive definition of the Faustian concept. The term itself and the way of understanding it go back to the theory of the civilizational approach developed by O. Spengler, but during the 20th century it left its framework, becoming part of the categorical-conceptual apparatus of a wide range of scientific disciplines about man, society and culture. Noting the functionality of the concept, which successfully allows us to characterize a particular phenomenon in culture or art in instrumental, teleological, artistic and other aspects, the author points out that at the moment there is no integrity of understanding of what the Faustian concept is. Overcoming this problem is the purpose of the article. Further, the author characterizes the origins of Faustian motives, and examines the concept itself in the context of the theory of precedent texts. The variability of meanings formed by the duration of the evolution of the image of Faust and the multiplicity of its incarnations in culture is considered. The author briefly outlines the evolution of the Faust story, from its Biblical sources to the most modern interpretations. By studying the objective differences between the inversions of the image in different historical eras and various interpretations of the Faustian concept, the author, on the basis of an interdisciplinary approach and induction, forms a number of semantic constants that are unchangeable from era to era, which constitute the content of the concept, including the anthropocentricity of worldview, reason and will as the main driving forces of the universe, the duality of perception of each significant category, and the desire for absolute freedom.

Текст научной статьи О сущности понятия «фаустовский концепт»

Faust; Faustian concept; Spengler; precedent text; will; Goethe; Marlowe.

Понятие «фаустовский концепт» становится все более востребованным в современном гуманитарном научном познании как значимая часть методологического инструментария исторической, смысловой, художественной и других типов самоидентификации широкого спектра культурных форм. Само понятие и принцип осмысления возникли благодаря позднеромантической философской школе О. Шпенглера, подвергаемой с начала ее становления нескончаемой критике за возможные спекулятивность и субъективизм. Вместе с тем, предложенный философом подход продолжает успешно существовать, переосмысляясь и реформируясь, а понятие фаустовской души, породив целый ряд своих вариаций («фаустовский концепт», «фаустовские мотивы», «фаустовский образ» и другие), не просто было интегрировано в иные философские подходы, но и стало частью категориально-понятийного аппарата целого сонма наук о человеке и культуре – антропологии, социологии, культурологии, искусствоведения и всевозможных их частных направлений.

В качестве примеров приведем филологические исследования Д.М. Новожилова (в частности, диссертацию «Метаморфозы Фауста: Легенда и ее восприятие в XVI столетии» [Новожилов 2000]) и С.В. Семочко (диссертация «Концепт “Фауст” как константа немецкой культуры» [Семочко 2004]), философские публикации Е.Н. Немерова (диссертация «Фаустовский тип культуры в философии Георга Зиммеля и Освальда Шпенглера» [Немеров 2006]), литературоведческие работы Г.В. Якушевой, в которых довольно подробно раскрывается культурологический аспект (диссертация «Фауст и Мефистофель в литературе XX века: к проблеме кризиса просветительского героя» [Якушева 1998]) и множества других исследователей.

Среди зарубежных специалистов, выделим работы И. Хеджес (монография «Обрамляя Фауста: культурные противоречия XX века» [Hedges 2006]), в которых раскрываются особенности различных воплощений Фауста в культуре и искусстве XX столетия в аспекте центральных социокультурных противоречий эпохи. В работах Р. Стивенса предпринята одна из немногих попыток целостного осмысления сущности фаустовского концепта («Возвращение к Фаусту: культурное, историческое и художественное исследование [Stevens 2017]).

Жизнеспособность понятия, возможно, следует объяснять его функциональностью. Этот, основанный на конкретном художественном образе, концепт способен описывать тот или иной субъект в пространстве культуры и искусства, ту или иную систему или действие одновременно в телеологическом, инструментальном, этическом, социокультурном и других аспектах.

Этот концепт (мы будем пользоваться именно этим термином, как предполагающим наиболее полное содержание в совокупности всех сопутствующих коннотаций) уже на протяжении нескольких столетий не утрачивает своей актуальности, как способ познания смыслового и эстетического содержания культуры или способ сравнительного анализа различных культурных парадигм. Предмет нашего основного исследования как раз и состоит в многочисленных претворениях в той или иной форме фаустовского концепта в разных культурах, переживавших схожие по историко-культурному значению периоды развития, от Европейского до Арабского ренессанса.

Проблему в свете вариативности фаустовского концепта представляет необходимость определить природу и функциональность его исходного мотива, отвечающего на основной культурный запрос.

Как будет показано ниже, при всей схожести ассоциативных рядов, вызываемых этим понятием, при наличии некоего общего эмоционального отношения к фигуре Фауста, прежде всего, как персонажа литературно-поэтических текстов, сам концепт, к настоящему моменту, не получил окончательной «огранки» как устойчивая система суждений. Эта проблема неочевидна. Ведь размытость границ делает этот концепт «удобным» с точки зрения его приложения к самым разным проявлениям и социальной реальности, в целом, и художественного пространства, в частности. Например, именно благодаря этой «размытости» мы можем свободно говорить о фаустовском концепте и применительно к европейской культуре XVIII столетия, и к европейской культуре века XXI, а также применительно к арабской литературе середины XX в., объединяя через него очень разные в смысловом аспекте тенденции и феномены, делая его, таким образом, инструментом анализа в условиях глобалистской культуры.

Но, с другой стороны, подобная «размытость» создает риск потери смыслового «ядра», которое и делает фаустовский концепт таковым.

Цель данной статьи заключается в том, чтобы на основе междисциплинарного подхода, посредством сравнительного анализа научных взглядов на интерпретацию фаустовского концепта прийти, во-первых, к пониманию его базовых констант, во-вторых, наметить путь его дальнейшего осмысления.

Результаты исследования

Итак, тот факт, что Иоганн Георг Фауст был реальным человеком, жившим в первой половине XVI столетия в Германии, если не забыт, то, во всяком случае вытеснен на периферию не только общественного сознания, но, по большому счету, и научного внимания. Фауст в мировой культуре, если понимать под таковым комплекс теоретических суждений, мотиваций, символов и образов, стал сложнейшим системообразующим концептом, который утратил почти полностью связь со своим прообразом.

О. Шпенглер всю западно-европейскую цивилизацию, отсчет которой он начинает с IX в., характеризует как фаустовскую, подразумевая под этим, в частности, и такое ее свойство, как волю к власти над природой: «фаустовская техника, уже на заре готики со всей страстью третьего измерения, напирающая на природу, чтобы ее одолеть» [Шпенглер 1998, 532]. И если цивилизационный подход, выработанный немецким философом, до сих пор представляет собой предмет дискуссии, то, бесспорной можно считать, корректность вышеприведенной характеристики, как одной из основополагающих и в тысячелетней цивилизации Западной Европы, и в фаустовском концепте, каким он предстал в «зеркале» этой цивилизации – ее искусстве (литературе, живописи, музыке, театре и других).

Установить точно время, когда фаустовский концепт сформировался, довольно затруднительно. Сам О. Шпенглер использует понятие фаустовской души, начиная с того периода существования европейской цивилизации, когда самого Иоганна Фауста еще не существовало. Но концепт – это теоретическое построение, к которому применимы рефлексия и анализ а, значит, возможно, временем завершения его формирования следует считать именно начало XX столетия, когда благодаря О. Шпенглеру и возникло само представление о нем.

Но то, что праформы фаустовского концепта возникли задолго до самого И.Г. Фауста, подтверждается, как минимум, в художественном аспекте тем, что на многие сочинения, ему посвященные, повлияли источники, известные еще со времен Античности, например раннехристианская Повесть об Ела-дии, продавшем душу дьяволу. И, конечно, можно вспомнить и центральный для христианского вероучения с момента его существования сюжет о грехопадении и изгнании из Эдема – сюжет об аморальности познания вне Бога.

И, конечно, жизнь этого концепта не просто ушла за пределы жизни алхимика, она продолжилась после смерти О. Шпенглера, предрекшего гибель фаустовской души, и продолжается до сих пор. Иными словами, история формирования и развития фаустовского концепта сложна и пронизывает несколько цивилизационных циклов до своего полного (полного ли?) воплощения в западноевропейской цивилизации.

Исходным запросом этого концепта был мотив сделки с потусторонней силой, в которой герой рисковал своей жизнью после смерти, в христианском варианте сюжета закладывал душу дьяволу. Если определять сюжетообразующий мотив вслед А.Н. Веселовскому как «простейшую повествовательную единицу, образно ответившую на разные запросы первобытного ума или бытового наблюдения» [Веселовский 1940, 305], – то, в случае Фауста этот мотив демонстрировал изначально извечный запрос человеческого ума о запретном и потустороннем, он возникал на грани, отделявшей жизнь от смерти с ее тайной.

Если понимать под концептом «ментальное образование, а также результат и инструмент познания человеком мира: те сведения, которые отражают мысли индивида, его знания о мире, представления и т.д» [Семочко 2004, 7], то в фаустовском концепте мы сталкиваемся не просто с обширной, а с перманентно множащейся совокупностью интерпретаций. Часть из них исполнена некорректных обобщений, спекулятивных рассуждений, отсутствием сколь-нибудь целостного анализа. И это вполне объяснимо, учитывая, что данный концепт складывается из множества текстов (в широком смысле этого понятия). С.В. Семочко использует для описание лингвобазиса фаустовского концепта понятие прецедентного текста:

Прецедентные феномены являются носителями сжатой до определенного символа или кода важного фрагмента внеязыковой действительности: их языковая оболочка может варьироваться от лексемы-имени собственного до макротекста. Главное, что все ПТы содержат набор сведений, который при любой интерпретации остается более или менее неизменным, что и делает тот или иной прецедентный текст легкоузнаваемым и понятным представителям разных поколений соответствующей лингвокультуры [Семочко 2004, 8].

Прецедентный базис фаустовского концепта сложился из множества литературно-поэтических, музыкальных, кинематографических и иных текстов, входящих в последующие воплощения сюжета. Системообразующим компонентом для всех фаустов в последние два столетия, включая и концепцию Шпенглера, станет трагедия И.В. Гёте, в свою очередь широко вобравшая предшествующую традицию и принципиально обогатившая ее новыми мотивами и ассоциативными планами. К Гёте восходит и огромное, выполненное в жанре лирической оперы, моралите Шарля Гуно (либретто Жюля Барбье и Мишеля Карре), популяризировавшее сюжет, сделавшее его предметом массового знания.

«Фауст» Гуно в свою очередь апеллирует и к более ранней истории сюжета, по своему духу более, чем к Гёте, он ближе к «Трагической истории доктора Фауста» Кристофера Марло, непосредственно восходящей к средневековой легенде и к ситуации ее возникновения в контексте позднего Возрождения.

Исследуя присутствующий в «Трагической истории доктора Фауста» К. Марло нарратив познавательной деятельности как смыслообразующей в жизни человека, И.И. Лисович характеризует пространство пьесы как совершенно особое – научно-образовательное. Ведь главный герой не сражается с врагами на поле боя, он пребывает в героических странствиях. Он ученый муж, одержимый философским спекулятивным и натурфилософским поиском. Его поле боя – дискуссия. И соответствующим является антураж пьесы – город и научное сообщество самых разных «мастей» (ректор, алхимики, студенты). В пространстве пьесы религия, алхимия и новое научное знание (предвестник современной науки) сосуществуют и находятся в перманентном конфликте: «Пространство стремительно разворачивается от закрытого интимного к воображаемому Универсуму: находясь в окружении книг в своем университетском кабинете, Фауст мечтает не о власти земного правителя над пространством; его воображение интересует божественная власть над пространством перво-стихий (первоэлементов), сотворенных Создателем» [Лисович 2019, 12].

Три студента в обеих версиях пьесы Марло (так называемые тексты А и Б) – отнюдь не плоские персонажи, несмотря на краткость их появления. Это одно из «зеркал» самого Фауста. То они укоряют его за увлеченность «старыми методами познания», то восхваляют чудеса, им творимые, то умоляют вернуться к Богу. В том, как они обсуждают Фауста, происходит формирование концепта.

Итак, уже в XVI столетии фаустовский концепт сложен и противоречив. По мнению Р. Стивенса, центральным различием между мотивационной сферой Фауста К. Марло и Фауста И. Гёте заключается в том, что первый одержим преодолением космических ограничений человеческого бытия, а второй перманентным чувством незавершенности и неполноты, причина которой – смерть, обрывающая жизнь [Stevens 2017]. Далее различия в «версиях» его множатся: от мелочей до фундаментальных характеристик. В «Набросках к Фаусту» А.С. Пушкина Фауст – терзаемый невыразимым экзистенциальным ужасом социопат. В киноленте 2011 г. А.Н. Сокурова он одержим идеей порядка.

Этот концепт не может быть описан и понятием фаустовской души. Ведь границы этого понятия четко не определены. Выше мы привели одну из цитат О. Шпенглера, и это только одна из характеристик. В другом месте «Заката Европы» он пишет: «каждый язык своими тысячекратно запутанными обозначениями предостерегает от намерений теоретически расчленять и систематически упорядочивать душевное. Здесь упорядочивать нечего» [Шпенглер 1998, 478]. Так философ рассуждает о бесперспективности применения научного метода к такой категории как душа. Рассматривая фаустовскую душу через призму такой методологии, он вынужден ограничиваться набором характеристик, общность которых познается скорее интуитивно, но не может быть конкретизирована: «фаустовская культура есть культура воли, представляет собой лишь иное выражение в высшей степени исторической предрасположенности ее души… оттого вся фаустовская этика есть некое «вверх»: совершенствование Я, нравственная работа над Я, оправдание Я» – пишет О. Шпенглер [Шпенглер 1998, 489]. Категории пространства и воли образуют в концепции О. Шпенглера дихотомию. Пространство фаустовской души бесконечно, и ее движение, направляемое волей, также бесконечно, в отличие, к примеру, от вечно замкнутого пространства аполлонической культуры.

Вышеприведенная концепция может рассматриваться как некое обобщение свойств Фауста-персонажа, ведь Фауст предстает в абсолютном большинстве интерпретаций как сверхволевой человек (предтеча сверхчеловека Ф. Ницше), личность, бросающая попеременно вызовы самым сокрушительным силам в мире: от государства до Бога. Кроме того, в трактовке О. Шпенглера так мало учтен разум, одно из главнейших качеств Фауста, один из ключевых источников его страданий и действий.

С.В. Семочко формулирует фаустовский концепт следующим образом:

В когнитивной структуре концепта «Фауст» хранятся сведения об особом типе творческой личности (Фаусте), характеризующейся неординарностью и выдающимися интеллектуальными способностями и руководствующейся при достижении поставленных целей особыми мотивами, не свойственными другим людям. Данные сведения хранятся в ядерной части исследуемого концепта и в немецкой культуре являются константными более четырех веков [Семочко 2004, 5].

Говоря же о принципе действия Фауста, она отмечает, что при выборе методов достижения целей, он руководствуется «определенным набором морально-этических ценностей» [Семочко 2004, 6]. Обратим внимание, что в этой интерпретации слово «воля» не звучит в принципе.

Другой современный исследователь – Е.Н. Немеров отмечает, рассуждая о фаустовском духе, что в его основе лежит индивидуализм и стремление достигать поставленных целей через пренебрежение моральными ценностями. И, отметим, что слово «воля» здесь вновь не обнаруживается. В этом заключается огромная разница в морально-этическом аспекте оценки фаустовской души между приведенной позицией и позицией О. Шпенглера. Точка зрения Е.Н. Немерова (и многих других) более опирается на те варианты Фауста, где герой получает воздаяние в конце пути, позиция О. Шпенглера более восходит к Фаусту И.В. Гёте, в трагедии которого герой спасен заступничеством Богоматери [Немеров 2006].

Рассуждая об этом казусе, Е.Н. Немеров полагает, что подобное решение более характеризует не столько Фауста, сколько самого И.В. Гёте. И вот здесь мы подходим к очень важному «водоразделу» среди позиций в научной среде относительно этического базиса фаустовского концепта. Проблема определения сущности воли как экзистенциального движителя Фауста напрямую связана с определением сущности добра и зла как ключевых категорий бытия. Огромное множество отечественных и зарубежных авторов настаивают на том, что итог жизнеописания Фауста – это его экзистенциальный крах, подобно Е.Н. Немерову, не акцентируя внимание на «нелогичном» финале трагедии у И.В. Гёте. Вспомним «Дух эпохи Гёте» В.Г. Корфа [Korff 2014].

Однако не меньшее число авторов пытается рассмотреть фигуру Фауста вне абсолютов добра и зла, пытаясь преодолеть противоречие страшными нарушениями Фаустом морали и тем, что у И.В. Гёте он не получает воздаяния, да и в других своих воплощениях все равно остается «аккумулирующей» общекультурные европейские смыслы персонажем: «Развитие науки в послевоенный период продемонстрировало, что гений и злодейство – «две вещи несовместные» – могут быть совместимы и что зло сопутствует расширению возможностей человечества» – писал В.А. Пронин [Пронин 2019, 22]. Действительно, с позицией «осуждения Фауста» как очень сложно согласиться, ведь европейская культура через такие явления как секуляризация, как философия релятивизма, как, собственно, учение самого О. Шпенглера, доказывает, что речь идет не только о характеристике германского писателя, ведь то, что Фауст оказывается спасенным и есть, по сути, торжество его воли, и бесконечность движения его души.

Торжество его воли, то есть Фауста, которая парадоксальным образом совпадает с волей Божественной. Ведь именно Бог дарует Фаусту спасение.

Здесь мы подходим к опаснейшей теме – внеморальности Бога и, в целом, внеморальности бытия, как одной из главнейшей составляющих фаустовского концепта. Практически никто не решается рассмотреть в научных работах его именно в таком аспекте.

Е.Н. Немеров, равно как и С.В. Семочко, подчеркивает, что разум – важнейший источник реализации воли в фаустовском концепте. Здесь, конечно, нужно сделать оговорку, что речь идет не просто о разуме в широком смысле слова – за личиной алхимика скрывается практически картезианский разум.

Алхимия, которой занимается Фауст в значительной мере – дань эпохе, когда жил реальный И. Фауст. Но также упоминание алхимии можно трактовать как свидетельство столкновения разума и веры в образе Фауста. Тем не менее, разум Фауста – это разум мыслителя и ученого эпохи Просвещения. Мы неслучайно упоминаем картезианство. У И.В. Гёте Фауст исполнен тотального скепсиса и критики по отношению к бытию. Он беспрестанно подвергает сомнению существование Бога при том, что его (Бога) антипод постоянно взаимодействует с ним.

Наконец, Е.Н. Немеров также делает особенный акцент на том, что одной из ключевых составляющих концепта служит обретение Фаустом (во всех интерпретациях) различных форм власти над людьми и природой. Подобная телеология представляется корректной, но не полной, ибо в ней не учитывается, что познание для Фауста составляет не только инструмент, но, в значительной степени, является самоценным.

Огромное значение в легенде о Фаусте имеет религиозная составляющая, этическая догматика. В ее свете предстает тройственное сюжетное противостояние Фауста – Мефистофеля – Бога. Сочетанием (или даже столкновением) в сюжете совершенно не тождественных составляющих: познания, человеческой воли, религии (и, возможно, алхимии, как одного из результатов этого столкновения), – Д.М. Новожилов и объясняет феноменальную популярность Фауста в европейской культуре последних четырех столетий в сравнении с другими персонажами, возникающими в средневековых легендах [Новожилов 2000].

Довольно общим «местом» в рассуждениях о произведениях о Фаусте является указание на то, что в них, начиная с переработки сюжета из сборника немецких легенд К. Марло, явно проявляется тенденция к антропоцентрично-сти европейской культуры, достигающая своего пика уже после Ренессанса, в эпоху Просвещения. Г.В. Якушева указывала, что практически во всех сюжетах о Фаусте в европейской литературной традиции присутствует выход на проблемы Просвещения [Якушева 1998]. Но проблема возникает, потому что ни одна из версий Фауста не является гимном просвещению и, в целом, человеку, устраивающему свое бытие, – Фауст находится в перманентном и многоуровневом конфликте с собственными устремлениями, с собственными желаниями, но также и с могущественными внешними силами.

Заключение

Под фаустовским концептом следует понимать, основанный в европейской культуре на прецедентном тексте о Фаусте, комплекс идей, принятый интеллектуальной элитой европейской цивилизации и позволяющей ей осмыслять себя в мире и познавать этот мир в телеологическом, теологическом, социальном, научном и этическом аспектах и включающих:

– антропоцентричность культуры в ракурсе проблематики борьбы человека и превосходящих его сил бытия (природы, Бога и Дьявола, религии, социума). Инверсия этой тематики заключается в постулировании противоборства науки (как продукта человеческого разума) и религии (Бога);

– разум и воля как главные движители личности, общества, культуры;

– дуальность восприятия каждой значимой категории (Бог-Мефистофель, добро-зло («Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»), свет-тьма, вечность-мгновение и др.).

– стремление к абсолютной свободе, что приводит к релятивизации морали и, следовательно, к оправданию любых средств для достижения цели.

Анализ этического базиса фаустовского концепта и, прежде всего, природы и детерминант воли, представляет собой перспективное поле для дальнейших исследований.