Образ Андреаса Озиандера в письмах Филиппа Меланхтона: от соратника в деле Реформации до «балтийской горгоны»

История взаимоотношений двух реформаторов имеет непосредственное значение для понимания озиандеровского спора, так как именно теолог Виттенберга стал, по мнению ряда исследовате-лей1, главным оппонентом Озиандера. Справедливость этого утверждения кажется обоснованной. Однако нельзя согласиться с мнением, согласно которому конфликт между реформаторами коренится в личной неприязни и амбициях Меланх-тона — главного теолога Виттенберга после смерти Лютера в 1546 г. Отношения между Меланхтоном и Озиандером развивались волнообразно. Обширная корреспонденция дает основания полагать, что Меланхтон вдумчиво и сочувственно относился к церковным реформам в Нюрнберге, главная роль в проведении которых принадлежала Озиандеру.

В письме2 придворному проповеднику курфюрста Саксонии Георгу Спалатину около 15 марта 1523 г. Меланхтон впервые упоминает имя Андре- аса Озиандера. В нем автор пересказывает содержание письма, написанного Озиан-дером Зебальду Мюнстереру — зятю Меланхтона, будущему ректору Виттенбергского

университета. Письмо Озиандера утрачено, поэтому о его содержании мы можем

судить только по пересказу. Из письма следует, Кьерегати, находившийся в Нюрнберге, апеллировал к рейхстагу, обвиняя нюрнбергских проповедников. В частности, Озиандер был обвинен в отрицании девственности Марии, в нарушении общественного покоя, в подстрекательстве своего настоятеля Гектора Пёмера причащать мирян под двумя видами, а также в еврейском происхождении. Кьерегати пытался добиться суда, однако поддержка, оказываемая Озиандеру со стороны Иоганна фон Шварценберга, маркграфа Казимира Бранденбург-А нсбахского и курфюрста Альбрехта Бранденбургского, не позволила арестовать проповедника.

В июле того же года Меланхтон посылает3 Слапатину свои комментарии на текст Озианде-ра «Quaestiones»4, восхваляя краткость и емкость изложения христианского учения. В 1523–1524 гг. Меланхтон регулярно упоминает имя Озиандера в своих письмах5: передает дружеские приветы, просит препятствовать распространению радикальных настроений, вызванных Крестьянской

Андреас Озиандер

что папский нунций Франческо

Филипп Меланхтон

вой ной.

Весной 1525 г. Меланхтон получил жалобу от бывшего члена Совета Нюрнберга Пиркгеймера на евангельских проповедников, которые натравливали жителей города на еще не закрытые монастыри. Совет поддерживал отлученных от Церкви проповедников, что гарантировало продолжение реформ в лютеранском направлении. Самая жесткая оппозиция, с которой столкнулся Совет, исходила от монастырей. Например, от монастыря св. Клары, в котором сестра Пиркгеймера Каритас (1467–1532) была настоятельницей с 1503 г. Совет не закрывал монастыри силой, однако пытался обратить монахов и монахинь в лютеранство, навязывая им лютеранских проповедников, и запрещая принимать новых послушниц6. Меланхтон, находившийся в Нюрнберге по делам организации новой гимназии7, лично общался с Каритас, после чего рекомендовал Совету отнестись с пониманием к монахиням, искренним, по его мнению, в своих религиозных убеждениях. Совет обязал Озиандера проповедовать в монастыре св. Клары. К сожалению, ни одна из этих проповедей, произнесенных в 1525 г., не сохранилась. Настоятельница монастыря сообщает, что Озиандер мало говорил о Слове Божием, а резко ругал монахинь8. Пиркгеймер писал9 Меланхтону о том, что монастырь клариссинок, о котором он имел особое попечение, отвергает проповедников, предложенных Советом, и что некоторые из них, в их числе Озиан-дер, провоцируют дальнейшее ожесточение, подстрекая жителей города против монахинь. Меланхтон был потрясен этими событиями. К 1525 г. Меланхтон, внимательно следивший за Реформацией в Нюрнберге, уже знал о конфликтном и несговорчивом характере Озиандера.

Весной 1527 г. Цвингли жаловался10 Меланхтону на неподобающее поведение Ози-андера в дискуссиях о Тайной Вечере и просил оказать на него влияние. 6 мая 1527 г. Цвингли написал Озиандеру письмо, к которому швейцарский реформатор приложил небольшое сочинение «Дружеская экзегетика». В нем представлены основные аргументы теолога. В сентябре 1527 г. Озиандер в объемистом письме отвечает Цвингли. Меланхтон не выполнит просьбу Цвингли, о чем сообщает в письме Шпенглеру от 19 мая 1527 г.11, поскольку тот нападает в своем сочинении на Лютера12.

В октябре 1529 г. Меланхтон и Озиандер встретились в Марбурге, на диспуте между сторонниками Лютера и реального присутствия Тела и Крови Христовых в евхаристических элементах — и сторонниками Цвингли и символической интерпретации. Озиандер произвел благоприятное впечатление на виттенбергцев, о чем Ме-ланхтон сообщил в письме от 7 октября Иоахиму Камерарию в Нюрнберг13. В письме от 15 октября Озиандер, среди прочего, касается своей полемики с Цвингли14.

Первые серьезные разногласия между Меланхтоном и Озиандером связаны с «Confessio Augustana» (далее — CA). 3 июня 1530 г. в Нюрнберг был отправлен латинский текст CA. Совет получил копию текста на следующий день, а 10 июня копия была переда Иерониму Баумгартнеру для перевода на немецкий язык15. Стоило ли Нюрнбергу присоединиться к СА или же создать собственный документ? Ози-андер придерживался второго и предложил написать собственный текст. Об этом было известно Меланхтону, но в письме от 26 июня Камерарию Меланхтон сообщает, что критика Озиандера его не беспокоит16.

Следующий важный эпизод в истории взаимоотношений двух реформаторов связан с принятием церковного устава. В 1533 г. Совет Нюрнберга принял «Бранденбургс ко- Нюрнбергский церковный устав», составленный Озиандером и Бренцем. Из заявлений Озиандера 1533 г.17 и 1552 г. можно сделать вывод, что именно он был главным составителем устава, в то время как Бренц исполнял функцию советника. Устав разделен на две части: первая вероучительная, вторая посвящена церковным церемониям и обрядам. Структура доктринальной части демонстрирует силу систематического ума Озиандера18. Введение нового церковного устава было назначено на 1 января 1533 г. Городское духовенство получило рукописную копию богослужебного порядка с необходимой дополнительной информацией. После того, как в январе устав был напечатан, его распространили в сельской местности. Совет предписал, чтобы каждая деревня получила по одному, а каждый Landstadt — по два экземпляра. Как и следовало ожидать, в Нюрнберге и на территории имперского города возникло сопротивление уставу. Например, три территориальных епископа — Бамберга, Айхштетта и Вюрцбурга — пытались воспрепятствовать его введению. Однако, несмотря на оппозицию, устав был введен.

«Бранденбургско-Н юрнбергский церковный устав» оказал значительное влияние на более поздние уставы: Вюртембергский (1536 г.), Бранденбургский (1540 г.) и Каленберг- Гёттингенский (1542 г.)19, и, следовательно, на устройство лютеранских церквей в территориальных государствах Германии. Озиандер также использовал его при составлении устава для Пфальц- Нойбурга 1542–1543 гг. После перехода церковного имущества в пользование Совета и проведения визитации приходов в 1528–1529 гг.20 появление устава стало важной вехой в истории Церкви в Нюрнберге, завершив Реформацию в городе. Еще накануне принятия устава, в августе 1532 г., теологи Виттенберга, в их числе и Меланхтон, просили Озиандера отредактировать текст, критикуя отдельные пункты21. Меланхтон даже считал введение этого устава нецелесообраз-ным22. Озиандер не признавал привилегированного положения Меланхтона в деле Реформации и возражал ему. Об этом говорит и факт неприятия советов в вопросах, связанных с таинством крещения, которые Меланхтон дал нюрнбергскому реформатору во время своего пребывания в городе в апреле 1530 г. Озиандер написал письмо Лютеру23, но получил от него ответ, идентичный советам Меланхтона.

На протяжении 1533 г. Меланхтон внимательно следил за спором вокруг отпущения грехов, который инициировал в Нюрнберге Озиандер24. Посещение исповеди значительно сократилось после того, как весной 1524 г. в Нюрнберге была отменена обязательная частная исповедь и связанное с ней перечисление грехов. Была введена «открытая вина» — всеобщее отпущение грехов перед Вечерей Господней. Это исповедание грехов всей общиной возникло из священнической молитвы. Озиандер выступил категорически против этого, так как «вялая» исповедальная практика, полагал он, принесет только вред, и выступал за обязательность частной исповеди25. Намереваясь возродить практику частной исповеди, Озиандер столкнулся с сильным сопротивлением как со стороны Совета, так и со стороны своих коллег. В сентябре 1534 г. Меланхтон узнал от Камерария26, что Озиандер попросил Совет Нюрнберга об отставке из-за спора об отпущении грехов и частной исповеди. Меланхтон был убежден, что реформатор Нюрнберга ошибается в данном вопросе и в написанном для Совета экспертном заклю-чении27 посвятил большую часть текста опровержению его взглядов.

Отношения между двумя реформаторами во второй половине 30-х гг. неуклонно ухудшались, так как Озиандер с трудом признавал авторитет Меланхтона, как лидера Реформации. И, несмотря на общность интересов двух реформаторов — занятия астро-логией28 и астрономией, интерес к пророчествам и предсказаниям — и дружеский тон писем29 Меланхтона, напряженность во взаимоотношениях нарастала.

В 1537 г. между двумя реформаторами произошли разногласия по вопросу практики расторжения браков, а до этого, на съезде в феврале в Шмалькальдене, Озиандер участвовал в споре с Амвросием Бларером, что также вызвало у Меланхтона неудо-вольствие30. В ноябре 1537 г. Озиандер опубликовал небольшой текст31, посвященный вопросам допустимости брачных соглашений между родственниками. В декабре того же года Меланхтон писал Дитриху32, что эта публикация вызвала у него обеспокоенность, как и согласие нюрнбергского духовенства по этому вопросу. В Шмалькальдене 20 февраля 1537 г. Озиандер произнес свою знаменитую проповедь на 1 Ин 4:1–3, в которой он связал воплощение Христа с Его пребыванием в верующем. Впоследствии, когда Озиандер утверждал, что его проповедь не была никем порицаема, а напротив вызвала радостное одобрение, он, вероятно, игнорировал факты, так как представляется маловероятным, чтобы он не слышал о критике, которую его проповедь вызвала среди теологов в Шмалькальдене. Когда разгорелся озиандеровский спор, инициированный диспутом об оправдании 24 октября 1550 г., Меланхтон получил текст диспута от Петра Гегемона, который в своем сопроводительном письме написал: «вопреки его хвастовству, это противоречит учению Лютера»33. Меланхтон обратил внимание, что «Озиандер опубликовал свое ложное учение об оправдании, которое он уже представлял в Шмалькальдене к огорчению Лютера и Амсдорфа»34.

Летом 1537 г. у Озиандера умерла супруга — Катарина Преу. Соболезнования Ози-андеру выразили Лютер, Меланхтон и другие виттенбергские теологи35. 1 сентября 1537 г. Озиандер снова вступил в брак, его супругой стала вдова Хелена Кунхофер, супруг которой скончался двумя годами ранее. Венчание состоялось в церкви св. Лоренца 18 сентября. Через две недели36 Меланхтон поздравил37 Озиандера со свадьбой.

В 1539 г. Озиандер вступил в спор с Экком из-за его проповеди по катехизису. В ходе этой полемики впервые выявились различия в антропологии между Озианде-ром и Меланхтоном. Учение реформатора Нюрнберга о грехе, согласно Меланхтону, отклонилось от антропологии апостола Павла. Меланхтон рассматривает этот вопрос в своем сочинении «О душе»38, а 12 ноября 1539 г. пишет Озиандеру письмо39 — хвалит за полемику с Экком и осторожно критикует антропологию нюрнбергского реформатора. Однако в тот же день Меланхтон пишет еще два письма. В первом40, адресованном Дитриху, он жалуется на своеволие Озиандера, которое снова проявляется в антропологии и в учении о грехе. Специально для научения Озиандера он составляет свои тезисы «De concupiscentia»41. В заключении автор письма выражает надежду на сохранение единства и свидетельствует о признательности виттебержцев. Второе письмо42, отправленное Спалатину, содержит следующее предложение: Спалатин должен выступить посредником ради сохранения единства, а Озиандер учит «contra ecclesiam». Это первое серьезное суждение реформатора относительно учения Озиандера.

Нюрнбергский реформатор был огорчен назидательным тоном Меланхтона. Уже 29 ноября 1539 г. в письме43 Дитриху последний высказывает желание примириться с Озиандером. Однако Озиандер не принимает любезностей Меланхтона, так как его уже на протяжении десятилетия постоянно оскорбляют, и отклоняет44 предложение провести диспут по этой теме. 1 января 1540 г. Меланхтон сообщает45 Дитриху, что не приедет в Нюрнберг из-за враждебности Озиандера.

Во время религиозных переговоров в Вормсе (1540 г.)46 и Регенсбурге (1541 г.) взаимоотношения продолжили ухудшаться. Озиандер вступил в конфликт с Советом и Меланхтон обратился к Дитриху и Баумгартнеру с просьбой поспособствовать разрешению конфликта: «то, чего опасался нюрнбергский Совет, произошло в Вормсе в начале 1541 г., Озиандер вызвал трудности»47. Реформатор Нюрнберга «был настолько неконтролируем в своих заявлениях и стал настолько оскорбительным по отношению к Меланхтону и другим протестантским делегатам, что представители Гессена и Саксонии выразили мнение, что теологи вообще не должны участвовать в дальнейших переговорах»48. Свое недовольство Озиандер высказал в письме своим коллегам из Нюрнберга49. Совет обязал Озиандера вернуться в Нюрнберг — реформатор решил остаться в Вормсе. Однако, когда император прервал религиозную дискуссию в Вормсе, и нюрнбергская делегация вернулась в город, Совет вызвал проповедников и запретил им публиковать что-либо. События в Вормсе имели неприятные последствия несколько позже — Озиандер не был послан Советом в Регенсбург, где с апреля 1541 г. проходила религиозная дискуссия.

В 1542–1544 гг. Озиандер вступил в спор с Лютером по вопросу возложения рук при ординации: виттенбергский реформатор был удивлен тем упорством, с каким нюрнбергский реформатор отстаивал эту доктрину, которая, как думали многие в Виттенберге, связана с практикой Католической Церкви50.

Летом 1546 г. началась Шмалькальденская вой на: на фоне военных успехов католиков взаимоотношения между реформаторами смягчились, о чем свидетельствуют письма 1546–1547 гг.51 Необходимо отметить, что несмотря на бурные дискуссии по теологическим, церковно- каноническим и литургическим вопросам у реформаторов сохранялся живой интерес к пророчествам, знамениям, политике и философии. Например, в декабре 1542 г. они обсуждали Платона52, а в августе-сентябре 1546 г. размышляли над знамениями и пророчеством53, сопровождавшими военные кампании.

Поражение протестантского союза в вой не ознаменовало новый этап в истории протестантизма в империи. Озиандер, не согласившись с политикой интеримов, объявил о своем увольнении из городской церкви Нюрнберга. Аугсбургский ин-терим54, принятый 30 июня 1548 г., делал несколько уступок сторонникам реформ. За лютеранскими священниками признавалось право вступать в брак, также допускалось причастие для мирян под двумя видами. Однако вероучительные принципы католицизма — первенство римского епископа, учение о семи таинствах, толкование Св. Причастия как транссубстанциации хлеба в Тело Христово, учение об оправдании верой и делами — стали основным содержанием интерима. Религиозная политика императора вызвала общественную реакцию и сопротивление55. Критика Озиандером Аугсбургского интерима началась летом 1548 г., когда реформатор представил Совету подробное заключение, в котором изложил, какие требования интерима он считает невыполнимыми. Отношение к интериму Озиандер выразил и в написанной в насмешливо- боевом стиле «Песне против Интерима», которая «распространилась и нашла применение у народа»56. Критику Озиандера Меланхтон оценил, что следует из его письма от 21 сентября 1548 г.57

В конце ноября Озиандер покидает Нюрнберг. Меланхтон пригласил58 реформатора на место ректора в Виттенбергский университет59 или в Лейпциг. Вероятно, 11 декабря 1548 г. Меланхтону уже было известно, что Озиандер выбрал Пруссию. В апреле 1549 г. он получил от Кристофа Йонаса первые известия об Озиандере и его споре с Маттиасом Лаутервальдом, а в мае к нему обратился Камерарий, который с беспокойством следил за событиями в Пруссии.

Прусский период в жизни Озиандера, 1549–1552 гг., принципиально отличается от нюрнбергского. Перед рассмотрением прусского периода кратко резюмируем сказанное о нюрнбергском: Меланхтон стремился поддерживать дружеские отношения с реформатором, в то время как Озиандер неоднократно чувствовал себя уязвленным — положение ученика по отношению к Praeceptor Germaniae его явно тяготило. Это следует из переписки между двумя реформаторами. Накануне переезда в Кенигсберг отношения между двумя теологами были отягощены чередой конфликтов. И все же по-настоящему острое противоборство развернулось только когда Озиандер переехал в Кенигсберг.

27 января 1549 г. Озиандер прибыл в Кенигсберг60. В письме от 2 декабря 1548 г. «светлейшему, высокородному князю и господину Альбрехту, маркграфу Бранденбургскому, герцогу Прусскому, моему милостивому господину»61 он просит место проповедника или преподавателя в Пруссии. Обращение к герцогу представляется обоснованным, так как с 1524 г. реформатор и герцог находились в дружеских отношениях, а влияние проповедника церкви св. Лоренца на великого магистра не раз отмечалось исследователями. На нюрнбергских рейхстагах «проповеди Озиандера произвели на него значительное впечатление»62. В феврале 1549 г. Озиандер пишет своему зятю Иерониму Безольду, что получит место проповедника в городской церкви и преподавательскую должность в университете, а чуть позже, в письме от 19 февраля тому же адресату, сообщает: «мои дела таковы: я пастор главной церкви»63.

5 апреля 1549 г. Озиандер выступил с инаугурационной речью «О Законе и Еван-гелии»64, в которой изложил собственный взгляд на этот важный для лютеранский теологии вопрос. Лаутервальд (1520–1552), получивший степень магистра в Виттенберге в 1549 г. и назначенный в Кенигсберг на кафедру математики, подверг критике данное Озиандером определение покаяния. Лаутервальд не соглашался с тем, что покаяние является интеллектуальным признанием греха, и 6 апреля публично изложил в двенадцати тезисах собственную позицию, определив покаяние как страдание от греха, сокрушение и твердое намерение исправить жизнь. Публичные высказывания Озиандера в полемике с Лаутервальдом вызывали у Меланхтона тревогу. Например, в апреле 1549 г. он получил письмо65 от кенигсбергского юриста Кристофера Йонаса, который сообщил своему учителю о событиях, происходивших в университете. Меланхтон пишет Озиандеру письмо66, в котором уверяет последнего, что его тезисы «De lege et evangelio» согласуются с учением Церкви и его, Меланхтоновыми, «Loci theologici» (1543 г.), дает несколько комментариев по вопросу покаяния и в качестве приложения отправляет свой трактат «De vocabulo poenitentiae»67. Письмо написано в дружественном тоне: в нем выражено сожаление, что Озиандер не принял предложение от Виттенбергского и Лейпцигского университетов, и радость за Церковь Пруссии, которая в его лице приобрела такого учителя («talem doctorem»). Очевидно, что Меланхтон хотел вмешаться в спор и урегулировать конфликт, в том числе и призывами к Озиандеру держаться виттенберг-ской теологии. К письму Меланхтон добавляет стихотворение Иоахима Камерария о лунном затмении. Дальнейшее развитие полемики связано с обсуждением других вопросов. 4 мая 1549 г. Меланхтон даже отсы лает тезисы «De lege et evangelio» Камерарию и выражает свое согласие с их автором, а сам спор, как он предполагает, связан с разным словоупотреблением68.

В течение 1549 г. отношение Меланхтона к Озиандеру претерпевает трансформацию: от майских утверждений об отсутствии между теологами разногласий до высказывания опасений в письме бургермейстеру Нюрнберга Иерониму Баумгартнеру в сентябре69. Меланхтон чувствовал, что в скором времени он вступит в открытый конфликт с Озиандером: уже в начале 1550 г. он не советник и консультант, но апологет правильной доктрины, искаженной Озиандером70. Постепенно у него складывается понимание, что дискуссии вокруг идей прусского профессора не ограничиваются разномыслием в области терминологии. Меланхтон начинает осознавать основную проблему: речь шла о ключевой доктрине теологии Реформации, об учении об оправдании. В письме от 17 февраля 1550 г.71 Меланхтон сообщает о тексте, который должен был отправить ему Озиандер. Можно утверждать, что в течение первой половины 1550 г. Меланхтон еще двой ственно относился к прусскому теологу. Например, в предисловии к «Explicatio proverbiorum Salomonis in schola Witembergensi recens dictata» Меланхтон пишет: «я прошу достопочтенного Андреаса Озиандера, чтобы он когда- нибудь составил латинское толкование притч Соломона… ибо здесь он превосходно обучен знанию еврейского языка, понимает и принимает учение Церкви, и видит в соответствии с остротой своего ума и благоразумием, подкрепленными возрастом и жизненным опытом, к каким задачам должны быть применены эти резуль-таты»72. В августе Меланхтон получает известия73 о дальнейших событиях в прусской Церкви, связанных с дискуссиями вокруг идей Озиандера: между Стафилом и Озиан-дером в присутствии герцога произошел спор, в котором Стафил указал, что термин «imputatio» («вменение») корректен и что его использовал и защищал Лютер. Ме-ланхтон начал осознавать, что в лице прусского профессора он имеет дело не только с упрямым теологом, но и с выразителем спорного учения, все детали которого ему еще были неизвестны.

Своеобразие мысли Озиандера не сводимо к личным качествам, что подтверждает спор об оправдании, в котором оригинальность реформатора проявилась наиболее рельефно: реформатор Озиандер отходит на второй план, уступая место теологу Ози-андеру, выразителю и стороннику спорного учения. Можно согласиться с утверждением, что «самым важным из теологических споров, спровоцированных Озиандером, несомненно, является спор об оправдании, который сделал Озиандера самым яростным противником Меланхтона. Этот спор даже называют самым важным из постлютеровских споров»74.

24 октября 1550 г.75 состоялся публичный диспут об оправдании. Озиандер «открыто выступил со своей доктриной оправдания и напал на доктрину вменения, хотя все еще сдержанно»76. Реформатор в развернутом виде представил доктрину оправдания, так как «в атмосфере раздражения, вызванной непрекращающимися спорами, противники Озиандера обнаружили, что его учение об оправдании отличается от взглядов Виттенберга в важных пунктах»77.

В середине октября Меланхтон получил от Петра Гегемона письмо78 и текст Ози-андера «De iustificatione». Отныне не оставалось никаких сомнений: речь шла о доктрине об оправдании и о той ереси, которой придерживался Озиандер еще в 1537 г. в Шмалькальдене. Период с октября 1550 г. и до конца 1551 г. представляет собой время споров Озиандера с учениками Меланхтона. Сам учитель Германии ограничивается спорадическими комментариями в своих письмах, но воздерживается от неприкрытой конфронтации.

В январе 1551 г. Меланхтон, получая от своих корреспондентов новые и более аутентичные высказывания об учении Озиандера, стал яснее высказываться об идеях кенигсбергского профессора. Он распространял сочинения Озиандера среди широкого круга адресатов, призывая дать оценку высказываниям их автора. 1 января в письме Стафилу Меланхтон пишет, что «Балтийская Горгона» (так называли Озиан-дера) разрушает учение об оправдании верой, так как «вера основана на послушании Посредника, а не на нашем обновлении»79. 14 января в письме80 Баумгартнеру он жалуется, что не хочет писать о саксонских вой нах, так как у него нет необходимых знаний, и сообщает о том, что события в Пруссии его мучают сильнее, чем заботы об этой вой не. 22 января Меланхтон сообщает81 Безольду, что его тесть враждебно настроен в отношении его, что вызывает удивление, так как он всегда отзывался об Озиандере уважительно. В письме Меланхтон говорит, что он зависит от учения Лютера и никогда не ставил свой голос выше голоса Церкви. В конце января Меланх-тон послал сочинение Озиандера «An filius Dei…»82 поэту и ритору Иоганну Штигелю (1515–1562), а в начале февраля протестантскому реформатору и лютеранскому пастору Юстусу Мениусу (1499–1558)83 с просьбой дать оценку. 29 января Штигель отвечает, что «одно только название заставило его сердце содрогнуться»84. Далее следует критика. 25 февраля Безольд отвечает85 на январское письмо Меланхтона, в котором просит прислать обещанные тезисы Лютера для того, чтобы разобраться в учении кенигсбергского теолога.

• 10    марта Меланхтон получает письмо от Георгия Сабинуса. Автор письма возмущен поведением Озиандера и его сочинением, в котором кенигсбергский профессор обвиняет всех виттенбергских выпускников в ереси и позволяет себе нападки в его адрес⁸⁶. На протяжении марта и апреля Меланхтон ведет активную переписку⁸⁷. Авторитет среди протестантских теологов требовал от него реакции на дискуссии вокруг спорных идей прусского теолога. В этот период оформляется контур озиандеровского спора: Меланхтон чувствовал себя оскорбленным, а идеи озиандеровского учения становятся предметом изучения и критики.

• 1    мая Меланхтон направляет письма герцогу Альбрехту, Озиандеру и Стафилу⁸⁸. В письме герцогу он сообщает, что в своей теологии всегда руководствовался учением Лютера, что он никого не настраивал против Озиандера и его искреннее желание заключается в сохранении мира в Церкви. Судя по этому письму, Меланхтон ощущает себя миротворцем в Церкви. В письме Озиандеру он выражает надежду, что гармонию в Церкви и в их отношениях можно сохранить, заверяет его в своей признательности, и выражает желание обсудить спорные вопросы при личной встрече.

Написанные в мае-июне 1551 г. письма Меланхтона свидетельствуют о его постоянно растущей решимости публично ответить на нападки со стороны Озиандера89 и дать объективную оценку его взглядам90: жалобы и выражение озабоченности91 сменились ясными доктринальными утверждениями. Письма Меланхтона распространили весть о спорах в столице Пруссии в Нюрнберге. К этому времени Безольд уже был убежденным противником своего тестя.

• 9    июля Озиандер представил свое исповедание. 13 июля герцог Альбрехт ответил на письмо Меланхтона от 1 мая⁹², написанное в дружеском тоне. В письме герцог отметил, что ценит участие Меланхтона в работе на благо Церкви и рад, что он не настраивал своих учеников в Кенигсберге против Озиандера. Ведь именно их поведение стало причиной резких слов кенигсбергского профессора в адрес Меланхтона. Герцог пообещал виттенбергскому теологу, что отправит ему экземпляр рукописи «О Едином Посреднике» и попросил, в случае необходимости, поправить Озиан- дера. Альбрехт мог быть доволен : Меланхтон ценит Озиандера, ожидает от него

умеренности в дискуссиях и заверяет его в своей признательности93. Но это было в середине лета.

Однако, только после публикации Озиандером 8 сентября 1551 г. объемного сочинения «О Едином Посреднике»94, Меланхтон открыто выступает против кенигсбергского профессора и пишет в конце 1551 г. «Ответ на книгу господина Андреаса Озиандера об оправдании человека»95. В октябре Меланхтон начал распространять сочинение «О Едином Посреднике», в надежде получить комментарии96. Например, реформатор хотел получить официальное заявление Копенгагенского университета, и поэтому писал королю Дании Кристиану III97. 11 октября Меланхтон получает письмо98 от Штигеля, в котором сообщалось, что Озиандер хочет польстить герцогу Альбрехту своей доктриной обожения (Vergöttlichungslehre), чтобы получить еще больше власти99. 12 октября в письме100 Альберту Гарденбергеру. Меланхтон просит высказать свое суждение и критикует доктрину оправдания Озиандера. У него больше не оставалось сомнений — кенигсбергский профессор не признает доктрину вменения, он затемняет утешение, которое есть следствие ходатайства Сына Божия, и говорит, что Посредник произвел в нас обновление. Спор вышел за пределы Прусского герцогства, и даже скоропостижная смерть Озиандера 17 октября 1552 г. не завершила его.

Напротив, количество антиозиандеровских памфлетов не уменьшилось, а озиан-дризм обрел приверженцев в Нюрнберге и Померании.

История дальнейшего противостояния идеям Озиандера выходит за пределы настоящей статьи. Отметим, что Меланхтон боролся с озиандризмом и его последствиями еще на протяжении многих лет. Озиандеровский спор — важнейший спор в эпоху Реформации — не может быть сведен к противостоянию Озиандера и Меланхтона, но их борьба, в ходе которой теологические аргументы перемешивались с личными оскорблениями, стала важной вехой в процессе формирования лютеранской идентичности. Борьба между теологами не сводится к личной неприязни или к узкопартийному духу виттенбергцев. Ее причины лежат глубже и связаны с пониманием истории спасения, что в свою очередь затрагивает ключевые для христианской теологии вопросы, лежащие в областях триадологии, христологии, пневматологии, антропологии, сотериологии, эсхатологии и сакраментологии.