Общие концептуальные установки «конструктивного социализма»

Монография В.М. Чернова «Конструктивный социализм», увидевшая свет в Праге в 1925 г., принадлежит к числу наиболее фундаментальных произведений российской социалистической мысли эмигрант-

ГРНТИ 11.09.00

EDN JETPEA

Галина Васильевна Нинциева – доктор экономических наук, профессор, профессор кафедры общей экономической теории и истории экономической мысли Санкт-Петербургского государственного экономического университета. ORCID 0000-0003-4336-2856

ского периода. Её автор, Виктор Михайлович Чернов (1873–1952), вошёл в историю не только как многолетний лидер партии социалистов-революционеров и один из главных теоретиков неонародничества, но и как самостоятельный политический мыслитель, предпринявший в 1920-е годы масштабную ревизию социалистической доктрины. Написанная в условиях идейного кризиса, вызванного крушением Второго Интернационала и утверждением в России большевистского режима, книга Чернова стала ответом на вызов, брошенный традиционному социализму: способен ли он предложить позитивную программу социального устройства, не сводимую ни к государственному капитализму, ни к командно-распределительной системе советского образца.

Центральная оппозиция черновской концепции – противопоставление «деструктивного» и «конструктивного» социализма. Первый тип олицетворяет большевизм, который, по мысли автора, подменил социалистическое целеполагание административным принуждением, а освобождение труда – диктатурой над трудом. Второй тип, конструктивный или организационный социализм, позиционируется Черновым как альтернативная модель общественного развития. Её основу составляет не революционный разрыв и «расчистка почвы» под новое строительство, а органическая эволюция, предполагающая вызревание новых хозяйственных и правовых форм внутри старого порядка. Принципиальным для автора является требование, чтобы созидание если не предшествовало разрушению, то, по крайней мере, не допускало его рокового опережения [12, с. 211–213].

Несмотря на то, что имя Чернова прочно закрепилось в историографии народничества, его поздняя теоретическая работа долгое время оставалась на периферии исследовательского внимания. Имеющиеся труды, как правило, сосредоточены либо на биографическом контексте эмигрантских лет, либо на отдельных аспектах черновской доктрины – преимущественно аграрном [10, с. 104–112; 5, с. 45–58; 9, с. 312–315]. Целостная же реконструкция его концепции «конструктивного социализма» как системы, включающей философско-методологические основания, институциональный проект и полемическую составляющую, до настоящего времени не предпринималась. Между тем, обращение к теоретическому наследию Чернова позволяет не только восполнить существенный пробел в истории отечественной мысли, но и актуализировать саму постановку вопроса об эволюционных, ненасильственных стратегиях социальных преобразований.

В связи с этим целью настоящей статьи является систематизация теоретических построений В.М. Чернова, выявление их философских истоков, структурных компонентов и историко-полемического контекста. Достижение поставленной цели предполагает решение следующих исследовательских задач: реконструировать логику критики «деструктивного» большевистского социализма; проанализировать метод «синтеза» как способ преодоления антиномий утопического и научного социализма; рассмотреть институциональную модель конструктивного социализма, включающую распределение функций между государством, синдикатами и кооперацией; дать оценку критике концепции со стороны современников, в первую очередь М.В. Вишняка и С.С. Маслова; наконец, определить место чернов-ской доктрины в эволюции российской и европейской социал-реформистской мысли 1920-х гг.

Материалы и методы исследования

Теоретическая конструкция, предложенная В.М. Черновым, рассматривается в статье преимущественно на материале первоисточника – монографии «Конструктивный социализм». Текст цитируется по наиболее доступному современному переизданию 1997 г., сверенному с пражским изданием 1925 г. [12, с. 5–12]. При работе с источником учитывалась его жанровая специфика: перед нами не столько политический манифест или программа партии, сколько развёрнутый теоретический трактат, сочетающий элементы экономического анализа, философской рефлексии и социального прогнозирования.

Важным дополнением к базовым источникам послужили опубликованные отклики современников. В первую очередь это рецензия М.В. Вишняка, увидевшая свет в двадцать третьем номере парижского журнала «Современные записки» за 1925 г. [3, с. 379–392]. Вишняк М.В., будучи не только критиком, но и многолетним оппонентом Чернова В.М. внутри эсеровской среды, предложил развёрнутую и во многом уничтожающую оценку «конструктивного социализма». Полемика с его доводами позволяет не только эксплицировать уязвимые места черновской теории, но и реконструировать спектр мнений внутри эмигрантского народничества. Кроме того, для анализа аграрной части концепции привлекается критика С.С. Маслова, зафиксированная как в периодике, так и в ретроспективных исследованиях [8, с. 45–58; 10, с. 108–109].

Методологическая основа работы носит комплексный характер. Историко-генетический метод применяется для выяснения идейных истоков черновского «синтеза»: его связей как с классической народнической традицией (А.И. Герцен, П.Л. Лавров), так и с современными ему течениями западноевропейской мысли – австромарксизмом, гильдейским социализмом, фабианством [1, с. 45–67; 2, с. 89–105; 4, с. 12–28]. Сравнительно-типологический анализ позволяет сопоставить «конструктивный социализм» Чернова с альтернативными проектами социалистического переустройства, прежде всего с большевистской моделью «военного коммунизма» и последующими реформистскими версиями. Наконец, метод контент-анализа ключевых концептов («социализация», «декретинизм», «трудовая общественность», «отмирание государства») используется для выявления устойчивых смысловых доминант чер-новского дискурса.

Такой методологический подход, на наш взгляд, позволяет преодолеть фрагментарность предшествующих исследований и представить концепцию «конструктивного социализма» как целостное, внутренне непротиворечивое теоретическое построение, обладающее не только исторической ценностью, но и определённым эвристическим потенциалом для современной политической и экономической науки.

«Деструктивный социализм» как объект критики: большевизм между утопией и архаизацией Отправным пунктом теоретической конструкции Чернова становится критический анализ советского опыта. Именно в полемике с большевизмом формируется понятийная оппозиция, вынесенная в заглавие книги. «Деструктивный социализм» трактуется автором как социальная практика, при которой разрушение капиталистических структур не только предшествует созиданию новых, но и приобретает самодовлеющий характер. На место проектируемого общества будущего заступает бесконечный процесс «расчистки почвы», неизбежно оборачивающийся хозяйственным и культурным регрессом.

Чернов находит для обозначения этого феномена точную метафору – «декретинизм». Игра слов (декрет + кретинизм) призвана зафиксировать фундаментальное противоречие раннесоветской политики: иллюзию всемогущества административной команды при игнорировании объективной логики социально-экономических процессов. «Вколачивать в народ социализм дубинкой Петра Великого, – иронизирует Чернов, – было заветной мечтой Ленина» [12, с. 196]. «Декретный ливень» 1917–1920 гг., по мысли автора, символизировал не столько силу новой власти, сколько её глубокое бессилие перед лицом сложности общественной самоорганизации.

Результатом этого бессилия стала не модернизация, а напротив – архаизация. Россия, констатирует Чернов, «дала миру картину величайшего краха и развала всего, что было создано довоенной эпохой, картину величайшего экономического и культурного "опрощения". Развитые формы хозяйства как бы распались на свои составные элементы» [там же, с. 207]. В терминах современной теории модернизации можно сказать, что Чернов диагностировал псевдоморфозу развития: использование социалистической риторики и революционной легитимности для восстановления докапиталистических, примитивных форм хозяйственного уклада.

Принципиальное значение для всей последующей аргументации Чернова имеет выявленный им дисбаланс между разрушительной и созидательной фазами преобразований. «Всякое новое неизбежно отрицает старое, – соглашается автор, – но обратная теория не верна: дух разрушения может и не быть созидательным» [там же, с. 211]. Более того, именно роковое опережение разрушением созидания становится, по Чернову, главной причиной провала большевистского эксперимента. Партия, захватившая власть, но не имевшая ни продуманного плана реформ, ни кадров, ни материальных предпосылок для немедленного социалистического строительства, оказалась обречена на перманентное латание дыр и подавление собственных же порождений – от «военного коммунизма» до НЭПа, оцениваемого Черновым как вынужденное отступление, а не реализация сознательной стратегии.

В лице большевизма, заключает Чернов, «мы имеем дело с социализмом императивным по форме и деструктивным по существу» [там же, с. 203]. Императивность, то есть опора на государственное принуждение как универсальный инструмент решения любых проблем, органически проистекает из деструктивности: чем менее подготовлена почва для нового строя, тем более жёсткие меры требуются для удержания власти и имитации преобразований.

Метод «синтеза»: преодоление антиномий утопического и научного социализма

Критика большевизма, сколь бы обстоятельной она ни была, являлась для Чернова лишь пропедевтикой. Подлинная задача состояла в том, чтобы предложить позитивную программу, свободную как от ошибок противника, так и от недостатков предшествующих социалистических доктрин. Методологическим инструментом её построения избирается классическая гегелевская триада: тезис - антитезис -синтез. Сам Чернов называет этот способ «основным методом, которым приходится работать конструктивному социализму» [там же, с. 30].

В качестве тезиса выступает утопический социализм. Чернов решительно отказывается от пренебрежительного отношения к «утопистам», утвердившегося в ортодоксальном марксизме. Великие утописты - Т. Мор, Т. Кампанелла, Ш. Фурье, Р. Оуэн - выполнили, с его точки зрения, важнейшую эвристическую задачу: они создали целостные, внутренне непротиворечивые модели будущего общества. «Ни в коем случае нельзя третировать, как нечто ни к чему не нужное, как пустое препровождение времени, то величайшее напряжение человеческого интеллекта, которым великие утописты пытались... стряхнуть с себя, с ума своего гнетущую власть неприглядной современности», - пишет Чернов [там же, с. 13]. Утопия выступает не как праздная фантазия, но как необходимый момент целеполагания: без образа желаемого будущего невозможно сознательное движение к нему.

Антитезисом выступает научный социализм К. Маркса и Ф. Энгельса. Его историческая заслуга, по Чернову, состоит в преодолении умозрительности предшественников, в переносе акцента на объективные законы капиталистического развития. Однако, будучи реакцией против утопизма, марксизм «в первое время хватил через край» [там же, с. 7]. Отказавшись от конструирования детальных картин будущего, он впал в противоположную крайность - индифферентизм к вопросам о конкретном устройстве социалистического общества. Предположение, что капитализм сам подготовит в своих недрах готовый механизм, который останется лишь приспособить для новых целей, Чернов оценивает как «незаконный оптимизм» и форму теоретического фатализма.

Примечательно, что, критикуя марксизм, Чернов отнюдь не разделяет антимарксистского пафоса, распространённого в народнической среде. Напротив, он с неизменным пиететом относится к имени Маркса и решительно осуждает попытки «умалить» его значение путём прилежного выклёвывания цитат. «Если бы даже кому-нибудь удалось. доказать, что у Маркса нет ни одного положения, которое, хотя бы в зародышевой форме, не существовало до него, - пишет Чернов, - то и этим не было бы оправдано полемическое усердие людей, которые. вырастают в своих собственных глазах в той мере, в какой им удаётся умалить Маркса» [там же, с. 7].

Конструктивный социализм, таким образом, призван осуществить синтез, снимающий односторонности обоих предшествующих этапов. От утопического социализма он наследует способность к целостному проектированию; от научного - трезвый учёт объективных тенденций и материальных предпосылок. Этот синтез не является единовременным актом: Чернов последовательно применяет триадический метод к целому ряду конкретных проблем, выстраивая своего рода «пирамиду синтезов». Если первый синтез (утопия + наука) задаёт общую эпистемологическую рамку, то последующие наполняют её конкретным институциональным содержанием.

Институциональный проект: государство, синдикаты, кооперация

Вопрос о государстве занимает в черновской концепции центральное место. И это не случайно: именно здесь проходит водораздел между большевистским «деструктивным» и эсеровским «конструктивным» социализмом. Исходный пункт рассуждений Чернова - марксистский тезис об отмирании государства. С самим тезисом автор согласен, однако находит его совершенно недостаточным. «Конструктивный социализм этим довольствоваться не может, - утверждает Чернов, - он должен по указанному Марксом и Энгельсом пути пойти вперёд, в поисках конкретных форм, которыми начинается "отмирание"» [там же, с. 33-34].

Отталкиваясь от этой посылки, Чернов формулирует собственную позицию через отталкивание от двух крайностей. Первая крайность - этатистский социализм, отождествляемый с большевизмом. В нём государство не отмирает, а напротив, абсолютизируется, подменяя собой всё многообразие общественных связей. Из социализма, по выражению Чернова, «вынута самая душа - свобода», и он превращён

«в безжизненный труп, в коммунистическую каторгу» [там же, с. 32]. Вторая крайность – анархо-синдикалистский антиэтатизм, отрицающий за государством какие-либо позитивные функции и предлагающий заменить его федерацией производственных ячеек.

Чернов отвергает оба максимализма. «Третьего пути нет», – этот распространённый тезис он переворачивает: третьего пути нет лишь в том случае, если мы мыслим в рамках дихотомии. Но сам Чернов предлагает не третий путь между двумя крайностями, а качественно иную модель, построенную на распределении суверенитета. Государство, синдикаты (гильдии) и кооперация – вот три «краеугольных камня, на которых приходится созидать храм будущего» [там же, с. 281]. Каждому из этих институтов отводится своя, строго очерченная сфера компетенции. Государство сохраняет за собой функции, связанные с территориальной общностью и общенациональной координацией: оборона, внешняя политика, единая правовая система, макроэкономическое регулирование. Синдикаты, объединяющие производителей по профессиональному или отраслевому принципу, берут на себя управление производственным процессом. Кооперация, представляющая интересы потребителей, регулирует сферу распределения и обмена. Ни один из институтов не обладает полнотой власти; напротив, их суверенитеты взаимно ограничивают друг друга.

Современники (и прежде всего М.В. Вишняк) усмотрели в этой конструкции опасную недооценку государства. Вишняк прямо писал, что Чернов низводит государство до роли «ночного сторожа», возвращаясь тем самым к либерально-анархической традиции XIX века [там же, с. 384]. Отчасти это замечание справедливо: Чернов действительно сознательно «понижает» статус государства, лишая его ореола абсолютного суверенитета. Однако упрёк в либерализме не вполне корректен. В отличие от классического либерализма, Чернов не приватизирует общественные функции, а передаёт их не государственным, но и не частным – именно общественным институтам (синдикатам и кооперации). Это не дерегуляция, а перераспределение регуляторных полномочий между различными субъектами.

С позиций современной политической теории черновскую модель можно интерпретировать как ранний вариант концепции полицентричного управления (polycentric governance). Идея о том, что эффективное функционирование сложных социумов требует не единого центра власти, а множества пересекающихся и взаимно контролирующих друг друга юрисдикций, получила развитие лишь во второй половине XX века в работах Э. Остром и её школы [11, с. 45–78]. Чернов, безусловно, не употреблял этой терминологии, но сама постановка вопроса об ограничении государственного суверенитета «снизу» – через трудовую общественность – оказалась глубоко созвучна позднейшим поискам в области институциональной экономики и теории общественного выбора.

Социализация земли: от уравнительного распределения к производственной кооперации

Аграрный блок занимает в монографии Чернова особое место. Это не только дань народнической традиции, но и необходимая конкретизация общих принципов «конструктивного социализма» применительно к ключевому сектору российской экономики. Именно в вопросе о земле наиболее отчётливо проявилось стремление Чернова найти альтернативу как либеральной, так и большевистской моделям.

Частная собственность на землю отвергается Черновым безоговорочно: земля не есть продукт человеческого труда, а потому не может быть объектом полного и безусловного присвоения. Но столь же решительно он отвергает и национализацию в большевистском её понимании. Передача земли в исключительную собственность государства, по мысли Чернова, не устраняет эксплуатацию, а лишь меняет её форму: место частного землевладельца заступает государственный чиновник, наделённый не меньшей, а зачастую и большей властью над крестьянином. В качестве альтернативы Чернов предлагает социализацию. Этот термин, заимствованный из арсенала классического народничества, наполняется у него новым содержанием. Социализация означает признание земли общим достоянием (res communes) при сохранении трудового принципа пользования. Собственность земля не является ничьей – она изымается из рыночного оборота и передаётся в распоряжение иерархически организованной системы коллективов.

Низшее звено этой системы – земельная община или кооператив – осуществляет уравнительное распределение земли между отдельными крестьянскими дворами сообразно количеству работников и едоков. Высшие звенья (волостные, уездные, губернские и, наконец, общероссийские земельные комитеты) обеспечивают выравнивание условий землепользования в более широких масштабах. «Получалась стройная система, пирамида коллективностей, в совокупности своей способная уравнять условия трудового пользования в общенациональном масштабе», – с явным удовлетворением резюмирует Чернов [12, с. 279].

Однако уже современники указали на уязвимые места этой конструкции. Наиболее развёрнутую критику представил С.С. Маслов, по мнению которого черновский уравнительный подход страдал тремя неустранимыми пороками. Во-первых, формальное равенство наделов неизбежно оборачивается фактическим неравенством из-за различий в семейном составе, наличии работников, качестве инвентаря. Во-вторых, уравнительность демотивирует наиболее предприимчивых и трудоспособных хозяев, ограничивая их возможности для приложения капитала и трудовых усилий. В-третьих, она несправедлива с народнохозяйственной точки зрения, поскольку препятствует концентрации земли в руках тех, кто способен использовать её с наибольшей эффективностью [8, с. 50–53; 10, с. 108–109].

Чернов, по-видимому, осознавал обоснованность этих упрёков. Во всяком случае, его собственная позиция не сводилась к застывшему уравнительству. Социализация мыслилась им как процесс, имеющий собственную динамику. Индивидуальное трудовое пользование рассматривалось лишь как первая стадия; в перспективе оно должно было уступить место коллективным формам ведения хозяйства. «Великая всероссийская кооперация по распределению земли, – писал Чернов, – со временем превратится в такую же кооперацию по трудовому использованию земли, разрешив тем самым основную проблему социализма» [12, с. 281]. Иными словами, уравнительный раздел мыслился не как самоцель, а как школа коллективизма, подготовительная ступень к обобществлению самого производства.

Тем не менее, в этой логике обнаруживается внутреннее напряжение. Если конечная цель – крупное коллективное хозяйство, то не является ли промежуточная стадия уравнительного передела излишним, а возможно, и вредным звеном? Не создаёт ли она консервативную прослойку мелких собственников, заинтересованных именно в сохранении индивидуального хозяйства и сопротивляющихся дальнейшему обобществлению? Чернов не даёт убедительного ответа на эти вопросы, и в этом, вероятно, состоит наиболее уязвимое место его аграрной программы.

Историческая темпоральность революции: созидание, предшествующее разрушению

За конкретными институциональными предложениями Чернова просматривается более глубокий пласт теоретической рефлексии – его философия истории и учение о темпоральности социальных изменений. В сущности, ключевое различие между «деструктивным» и «конструктивным» социализмом есть различие в понимании того, как вообще возможны радикальные общественные преобразования.

Чернов последовательно отстаивает эволюционную трактовку революции. Великие социальные перевороты, убеждён он, никогда не являются актом творения из ничего. Они лишь завершают и юридически оформляют те процессы, которые уже давно вызревали в недрах старого порядка. Свою мысль автор иллюстрирует двумя историческими примерами. Великая французская революция не создала капитализм – она лишь разрушила феодальные путы, мешавшие его свободному развитию. Капиталистический уклад задолго до 1789 г. уже гнездился в порах старого режима; революция пришла не для того, чтобы «творить из ничего», а для того, чтобы распространить на всю страну уже сложившиеся и доказавшие свою эффективность хозяйственные формы [там же, с. 212].

Аналогичным образом отмена крепостного права в России была подготовлена длительным развитием вольнонаёмного труда и ростом производительности в хозяйствах, применявших его. Правительство Александра II не изобрело новую систему земельных отношений, но лишь легализовало и распространило на всю империю то, что уже существовало в виде исключения [там же, с. 213]. Из этого исторического урока Чернов выводит нормативное требование к социалистическому движению. Социализм не может быть построен на руинах полностью уничтоженного капитализма. Его элементы – рабочие синдикаты, кооперативы, земельные общины, новая трудовая мораль и правосознание – должны созреть внутри старого общества.

Революция призвана не заменить собою этот процесс вызревания, а лишь увенчать его, устранив препятствия для окончательного утверждения новых форм. «Революция должна быть не преждевременным выкидышем, а плодом этого созревания, – пишет Чернов. – И тогда человечество не очутится ни на биваках, ни под открытым небом… Оно пойдёт вперёд, а не назад. Таков нормальный порядок здорового развития» [там же]. Отсюда – та самая «великая заповедь», которую Чернов адресует как большевикам, так и будущим реформаторам: созидание должно если не предшествовать разрушению, то, во всяком случае, не отставать от него роковым образом. Нарушение этого принципа неизбежно порождает порочный круг: чем меньше подготовлена почва для нового строя, тем более радикальные меры требуются для его утверждения; чем более радикальны меры, тем сильнее разрушительные последствия; чем сильнее разруха, тем менее подготовлена почва для нового строительства. Разорвать этот круг можно лишь сместив акцент с разрушения на созидание, с экспроприации – на организацию. Концепция в зеркале критики: полемика М.В. Вишняка

Теоретическая конструкция Чернова не осталась незамеченной в эмигрантской среде. Отклики варьировались от восторженных до уничтожающих, однако наиболее содержательной и профессиональной следует признать рецензию М.В. Вишняка, опубликованную в том же 1925 г. в парижских «Современных записках». Вишняк начинает с констатации, ставшей впоследствии крылатой: «Что в книге Чернова верно – то не ново; что ново – почти всегда не верно» [3, с. 379]. Под «верным, но не новым» критик подразумевает обличительную, антибольшевистскую часть труда. С ней Вишняк в целом солидарен, хотя и отмечает, что критика советского строя к 1925 г. уже перестала быть интеллектуальным открытием. Подлинный предмет спора – именно «конструктивная» программа. Вишняк выдвигает против Чернова три основных аргумента:

• •    первый – упрёк в эклектике и отсутствии оригинальности. По мнению рецензента, Чернов «широкой пригоршней черпает из идеологии О. Бауэра, у "гильдейцев", Орэджса и Гобсона, Максима Леруа и т.д.» [3, с. 380]. Конструктивный социализм, утверждает Вишняк, есть не более чем компиляция западноевропейских социал-реформистских идей, переложенная на российский язык;

• •    второй аргумент касается трактовки государства. Вишняк решительно не приемлет черновской модели «распределённого суверенитета», усматривая в ней рецидив либерально-анархического минимализма. Государство, по мысли критика, не может быть низведено до роли одного из многих общественных институтов; оно есть необходимое выражение всеобщих, общенациональных интересов, и именно социализм призван не ослабить, а усилить его регулирующую функцию – разумеется, при условии демократического контроля;

• •    третий, наиболее принципиальный, упрёк состоит в том, что «конструктивный социализм» Чернова по существу своему не является социализмом в традиционном понимании. «То, что Чернов называет сейчас новым, конструктивным социализмом, – пишет Вишняк, – есть, по существу, давно известный и хорошо знакомый и ему, и другим, эволюционный, реформистский социализм» [3, с. 381]. Иными словами, за вычетом радикальной риторики и данничества народнической традиции, Чернов приходит к тем же выводам, что и европейские ревизионисты начала XX века: синтез государственного регулирования, профсоюзного движения и кооперации, постепенность преобразований, отказ от насильственного слома.

Оценка Вишняка, при всей её жёсткости, не может быть принята безоговорочно. Упрёк в плагиате явно несправедлив: Чернов нигде не скрывает своих источников, открыто ссылается на Бауэра, Гильдейскую школу, фабианцев. Его синтез не есть механическое заимствование, но сознательное переосмысление западных моделей применительно к российской действительности, прежде всего – к аграрному вопросу, который для европейской социал-демократии был периферийным. Что касается отождествления «конструктивного» социализма с реформизмом, то здесь Вишняк, пожалуй, попадает в точку, но едва ли это можно считать упрёком. Сам Чернов не отрицал эволюционного характера своей программы; напротив, он настойчиво подчёркивал, что «органическое вызревание» есть единственно нормальный путь социальных преобразований.

Более существенным представляется замечание о недооценке государства. Действительно, Чернов, полемически заостряя свою позицию против большевистского этатизма, иногда перегибает палку в противоположную сторону. Его модель работает в условиях стабильной демократии и развитого гражданского общества, где синдикаты и кооперация способны выступать равноправными партнёрами государства. Но применительно к российской реальности 1920-х гг., с её слабостью самоорганизующихся начал и многовековой традицией государственного патернализма, эта конструкция выглядела явно преждевременной. Чернов проектировал общество будущего, но не предложил убедительного сценария перехода к нему.

Заключение

Концепция «конструктивного социализма» В.М. Чернова занимает уникальное место в истории российской общественной мысли. Она представляет собой, пожалуй, наиболее последовательную попытку создания альтернативной программы модернизации России, свободной как от коммунистического этатизма, так и от либерального фундаментализма. Философской основой этой программы выступает диалектический метод, понимаемый, однако, не как учение о неизбежной и всесокрушающей классовой борьбе, но как инструмент примирения противоположностей – утопии и науки, государства и общества, свободы и организации. Чернову удалось выйти за пределы дихотомического мышления, доминировавшего в социалистической традиции, и предложить модель, основанную на принципе дополнительности.

Институциональные очертания этой модели – трёхчленная формула «государство – синдикаты – кооперация» – при всей её дискуссионности, обнаруживает несомненное родство с позднейшими теориями полицентричной демократии и социального партнёрства. Чернов предвосхитил многие идеи, которые войдут в мейнстрим западной политической мысли лишь во второй половине XX в.: критика «суверенитета» как абсолютной и неделимой категории; различение государства как аппарата принуждения и государства как формы общности; обоснование производственной демократии как необходимого дополнения демократии политической. Вместе с тем, концепция Чернова не свободна от внутренних противоречий. Наиболее уязвимым её звеном остаётся аграрная программа, в которой требование немедленного уравнительного передела вступает в противоречие с долгосрочной ориентацией на крупное коллективное производство. Не вполне прояснённым остаётся и механизм перехода: как именно должно осуществляться «вызревание» социалистических форм внутри капиталистического общества, если само капиталистическое общество в России к моменту написания книги было уже разрушено?

И всё же историко-теоретическое значение труда Чернова выходит далеко за рамки анализа неудавшегося проекта. «Конструктивный социализм» остаётся ярким свидетельством того, что российская политическая мысль XX в. была способна генерировать оригинальные и глубокие теории развития, не сводимые ни к коммунистической ортодоксии, ни к либеральному консерватизму. В этом смысле обращение к наследию Чернова есть не только исполнение долга перед прошлым, но и актуализация интеллектуального ресурса, который ещё может быть востребован в современных дискуссиях о путях и перспективах социальных преобразований.