Общие рынки интеграционных объединений: пределы международно-правовой защиты

Финансовый университет при Правительстве Российской Федерации, Москва, Россия, ,

Financial University under the Government of the Russian Federation, Moscow, Russia, ,

Понятие общего рынка интеграционного объединения и его конститутивные признаки . В декабре 2022 г. коалиция Группы семи, Европейского союза и присоединившихся к ним государств ввела ценовой потолок на российскую сырую нефть на уровне 60 долларов США за баррель¹. Юридическая конструкция меры беспрецедентна: ограничение действует не через прямой запрет торговли, а через монополизацию доступа к западной инфраструктуре морского страхования, фрахта и финансового сопровождения сделок, обусловливая такой доступ соблюдением заданного ценового уровня. Тем самым воздействие распространяется не только на государство-объект ограничительных мер, но и на ценовые индикаторы общего рынка нефти Евразийского экономического союза (ЕАЭС), на принцип рыночного ценообразования, закрепленный в его учредительных актах, и на режим равноправного доступа хозяйствующих субъектов к транспортнологистической инфраструктуре. Возникает правовая ситуация, в которой объектом одностороннего принуждения оказывается не только государство, но и интеграционное объединение в целом.

В отечественной доктрине международного права отсутствует систематическая теория общего рынка интеграционного объединения как самостоятельного объекта защиты от экстерриториального воздействия. Зарубежная литература разрабатывает понятие внутреннего рынка Европейского союза в перспективе его внутреннего функционирования и совершенствования (Dom, Poitiers, 2025; Joerges, 2004), но не ставит вопроса о его международно-правовой неприкосновенности перед лицом воздействия извне. Отечественная литература по праву Евразийского экономического союза (Войников, 2025а; Капустин, Боброва, 2023; Каширкина, 2024) описывает регулирование общих рынков преимущественно в контексте формирования наднациональной компетенции, не выходя на уровень их защиты. Задача настоящей статьи состоит в том, чтобы закрыть указанный пробел: ввести категорию общего рынка интеграционного объединения как самостоятельного объекта международно-правовой защиты, обосновать ее нормативные основания и обозначить пределы такой защиты на материале современной санкционной практики.

Категория общего рынка прошла значимую правовую эволюцию. Римский договор 1957 г. закрепил «общий рынок» как программную цель Европейского экономического сообщества2; Единый европейский акт 1986 г. перевел эту цель в плоскость конкретной правовой задачи, введя новую статью 8а Договора о ЕЭС с дедлайном 31 декабря 1992 г.3; Договор о функционировании Европейского союза (ДФЕС) в редакции Лиссабонского договора закрепил действующую формулу: «внутренний рынок охватывает пространство без внутренних границ, в котором обеспечивается свободное движение товаров, лиц, услуг и капиталов»4. Договор о Евразийском экономическом союзе от 29 мая 2014 г. воспроизводит ту же четырехмерную формулу ‒ с принципиальным дополнением: «свободное передвижение… согласно положениям настоящего Договора»5. Договор об учреждении Восточноафриканского сообщества 1999 г. использует ту же конструкцию для своего общего рынка6. Структурное совпадение трех формулировок в правопорядках, развивавшихся независимо друг от друга, невозможно объяснить случайностью. Оно свидетельствует о том, что категория общего рынка перешла из политической программы в самостоятельный международно-правовой институт.

Конститутивные признаки этого института складываются из пяти элементов. Первое ‒ единые правила движения четырех факторов (товары, услуги, капитал, рабочая сила), закрепленные в учредительных договорах. Второе ‒ общая нормативная база и наднациональный регулятор: Европейская комиссия в Европейском союзе, Евразийская экономическая комиссия в ЕАЭС, Секретариат и Совет в Восточноафриканском сообществе. Третье ‒ самостоятельный режим внешнеторговых отношений: единый таможенный тариф применительно к третьим странам и единая внешнеторговая политика. Четвертое ‒ собственная система разрешения споров и принудительного исполнения интеграционных норм. Пятое ‒ несводимость к простой сумме национальных рынков: общий рынок порождает самостоятельные правовые ценности ‒ единое экономическое пространство, единую конкурентную среду, единый инвестиционный климат ‒ которые существуют независимо от экономик государств-членов и обладают собственным содержанием (Dahlberg et al., 2020: 24).

Эти признаки отграничивают общий рынок от зоны свободной торговли и таможенного союза в смысле статьи XXIV Генерального соглашения по тарифам и торговле (ГАТТ)1. Названная статья допускает региональные торговые соглашения как изъятие из принципа наибольшего благоприятствования, но рассматривает их исключительно с позиции отрицательной интеграции ‒ устранения таможенных пошлин и количественных ограничений во взаимной торговле. Общий же рынок предполагает позитивную интеграцию: создание общей нормативной базы, наднационального регулятора и единого экономического пространства. К этому же выводу подводит и количественный анализ А.А. Сидорова, в котором показано, что начиная со стадии общего рынка факторы внешнеэкономической политики переходят с национального на наднациональный уровень формирования, а условия доступа на рынок становятся не страновыми, а интеграционными (Сидоров, 2023: 100). Тем самым общий рынок несводим к режиму ГАТТ ни функционально, ни институционально: он лежит в иной плоскости международно-правового регулирования.

Применительно к Евразийскому экономическому союзу эта общая конструкция приобретает энергетическое измерение. Договор о ЕАЭС учреждает три отраслевых общих рынка в топливноэнергетическом комплексе ‒ рынок электрической энергии (статья 81), рынок газа (статья 83), рынок нефти и нефтепродуктов (статья 84). Концепция формирования общих рынков нефти и нефтепродуктов, утвержденная решением Высшего Евразийского экономического совета от 31 мая 2016 г. № 8, определяет такой рынок как «совокупность торгово-экономических отношений хозяйствующих субъектов государств-членов в сфере добычи, транспортировки, поставки, переработки и сбыта нефти и нефтепродуктов на территориях государств-членов»2. Определение через систему правоотношений ‒ а не через физические потоки сырья ‒ методологически принципиально: общий энергетический рынок концептуализируется как правовая конструкция, существующая независимо от того, какие физические объемы нефти пересекают границы Союза в каждый конкретный момент. Аналогичная логика заложена и в Программе формирования общего электроэнергетического рынка3, и в Концепции формирования общего рынка газа4.

Завершая характеристику общего рынка, необходимо ответить на возможный контраргумент. Можно возразить, что в Евразийском экономическом союзе общие энергетические рынки находятся в стадии формирования: Концепции 2016 г. предусматривают трехэтапный процесс, итоговый международный договор по нефти и газу должен был вступить в силу не позднее 1 января 2025 г., а формирование общего электроэнергетического рынка к моменту введения ценового потолка еще не было завершено. Однако Большая коллегия Суда Евразийского экономического союза в консультативном заключении от 7 апреля 2025 г. прямо указала, что «незавершенность формирования общего рынка… не является основанием для несоблюдения вытекающих из Договора обязательств и требований»5. Эта правовая позиция имеет принципиальное значение и за пределами рынка услуг, по которому она вынесена: общий рынок защищен учредительным договором интеграционного объединения с момента вступления договора в силу, а не с момента завершения отраслевых имплементационных программ. Формирующийся общий рынок ‒ уже общий рынок.

Общий рынок как объект международно-правовой защиты: теоретические основания . Признание общего рынка самостоятельным институтом интеграционного права ставит следующий вопрос: образует ли он самостоятельный объект международно-правовой защиты от воздействия третьих государств? Ответ предполагает раскрытие двух взаимосвязанных оснований ‒ доктринального и конвенционного.

Доктринальное основание восходит к теоретическому концепту экономической конституции, развернутому К. Йоргесом на материале европейской интеграции (Joerges, 2004). Согласно этой концепции, интеграционное объединение конституируется в виде двойственной правополитической структуры ( polity ): на наднациональном уровне институционализируется экономическая рациональность и система неискаженной конкуренции, на национальном уровне сохраняется перераспределительная политика государств-членов. Наднациональный уровень при этом обладает собственной легитимностью, не производной от демократических институтов государств-членов: «свободы, закрепленные в учредительных договорах, открытие национальных экономик, антидискри-минационные правила и приверженность системе неискаженной конкуренции интерпретировались как решение, которое поддерживает экономическую конституцию» (Joerges, 2004: 16). Из этого следует принципиальный вывод: общий рынок ‒ не сумма обязательств государств-членов, а самостоятельная правовая ценность с собственным основанием. Воздействие на эту ценность порождает правоотношения, отличные от воздействия на отдельное государство-член, и подлежит самостоятельной международно-правовой квалификации.

Конвенционное основание защиты содержится в самих учредительных договорах интеграционных объединений. Договор о функционировании Европейского союза в статье 66 прямо предусматривает право Совета принимать защитные меры в отношении третьих стран при возникновении движения капитала, угрожающего функционированию экономического и валютного союза1. Логика этой нормы выходит за пределы свободного движения капитала: учредительный договор признает, что внутренний рынок как таковой может становиться объектом внешнего воздействия и требует специального защитного инструментария. Договор о Евразийском экономическом союзе в статье 62 закрепляет в качестве направления согласованной макроэкономической политики «создание условий для повышения внутренней устойчивости экономики государств-членов, включая обеспечение макроэкономической стабильности, а также устойчивости к внешнему воздействию»; статья 40 наделяет Евразийскую экономическую комиссию правом на введение ответных мер в торговле с третьими странами. Договор об учреждении Восточноафриканского сообщества предусматривает защитные оговорки в статье 78 и обязывает государства-партнеры «воздерживаться от любых мер, способных поставить под угрозу достижение целей Сообщества». Три независимых правопорядка проводят одну и ту же границу: общий рынок защищен учредительным договором не только во внутренних отношениях, но и от внешнего воздействия.

В этой логике особого внимания заслуживает соотношение конвенционных оснований защиты общего рынка со статьей XXIV Генерального соглашения по тарифам и торговле. Названная статья выводит региональные торговые соглашения из-под общего режима наибольшего благоприятствования, но не приравнивает их к нему по правовому статусу. Признание правомерности зон свободной торговли и таможенных союзов в системе международного торгового права означает признание права государств строить интеграционные правопорядки более глубокого уровня. Соответственно, воздействие третьих государств ‒ в том числе самих участников Всемирной торговой организации (ВТО) ‒ на такие правопорядки не может оцениваться исключительно через призму обязательств в рамках ГАТТ. Защита общего рынка интеграционного объединения опирается на собственный нормативный пласт, в формировании которого статья XXIV ГАТТ играет роль признающей нормы, а учредительные договоры ‒ нормативного источника содержания защиты.

Данный вывод подкрепляется правовой позицией Большой коллегии Суда Евразийского экономического союза, признавшей несовместимость с правом Союза ограничений, продиктованных иностранными односторонними мерами2, а также практикой европейского суда в делах о соблюдении блокирующего регламента 1996 г.3 Таким образом, можно констатировать, что исполнение экстерриториальных односторонних мер одного государства порождает на территории интеграционного объединения юридический результат, несовместимый с его правопорядком, ‒ и потому требует специальной правовой защиты.

Завершая анализ, необходимо ответить на возможный контраргумент сторонников отождествления защиты общего рынка с защитой суверенитета его государств-членов. Аргумент состоит в том, что общий рынок не имеет международной правосубъектности, а следовательно, не может быть объектом самостоятельной защиты. Возражение несостоятельно по двум основаниям. Первое ‒ институциональное: интеграционные объединения обладают собственной международной правосубъектностью, делегированной им государствами-членами в учредительных договорах, что позволяет защищать их правопорядок наднациональными средствами. Второе ‒ содержательное: воздействие на ценовые индикаторы общего рынка нефти, на режим недискриминационного допуска к транспортно-логистической инфраструктуре, на единые правила транзита ‒ это воздействие, не сводимое к ущербу какого-либо одного государства-члена. Защита суверенитета государства и защита общего рынка не заменяют друг друга, а образуют два самостоятельных уровня международно-правового реагирования. Общий рынок ‒ это дополнительный объект защиты, существование которого не отрицает защиты суверенитета государства, но и не растворяется в ней.

Воздействие односторонних экстерриториальных мер третьих государств на общие рынки . Теоретическая конструкция общего рынка как самостоятельного объекта защиты получает эмпирическую опору в современной санкционной практике. Воздействие односторонних ограничительных мер третьих государств на общие рынки интеграционных объединений выстраивается по типологии, включающей три механизма: через субъектов рынка, инфраструктуру обслуживания и торговые потоки. Эти механизмы не альтернативны, а взаимоусиливают друг друга, что и придает современным санкционным режимам системный характер.

Воздействие через субъектов рынка реализуется через адресные запреты в отношении ключевых хозяйствующих субъектов общих энергетических рынков ЕАЭС. Регламент Совета (ЕС) № 833/2014 в действующей редакции запрещает гражданам Европейского союза занимать должности в органах управления юридических лиц из приложения XIX ‒ часть А, в которое включены крупнейшие операторы общих рынков нефти и газа Союза1. Тем самым воздействие распространяется не на нарушителя международно-правовой нормы, а на сам субъектный состав интеграционного рынка. Регулирующее воздействие, формально направленное против отдельных компаний, фактически дезорганизует институциональную инфраструктуру общих рынков ЕАЭС, поскольку без участия указанных субъектов общие рынки нефти и газа просто не функционируют. Тот же регламент в новой статье 5n распространяет запрет на оказание архитектурно-инженерных, информационно-консультационных и юридических консультационных услуг любым юридическим лицам, учрежденным в России, ‒ что воздействует уже не на конкретного субъекта, а на инфраструктуру профессионального сопровождения сделок на общем рынке в целом.

Воздействие через инфраструктуру обслуживания ‒ наиболее тонкий и в то же время наиболее разрушительный механизм. Он реализуется через монополизацию доступа к западной финансовой и страховой инфраструктуре с обусловливанием такого доступа соблюдением установленных требований. Регламент Совета (ЕС) 2022/1904 в новой статье 3n запрещает оказание услуг по морской транспортировке российской нефти и нефтепродуктов в третьи страны, если цена покупки превышает уровень, установленный в приложении XXVIII. Решение Совета (ОВПБ) 2022/2369 и Регламент Совета (ЕС) 2022/2367 от 3 декабря 2022 г. конкретизировали этот уровень в размере 60 долларов США за баррель и закрепили механизм его пересмотра ‒ не реже одного раза в два месяца, при условии не менее чем пятипроцентного отклонения от средней рыночной цены, рассчитываемой по данным Международного энергетического агентства. Уровень ограничения тем самым выведен из сферы законодательного решения и передан в управленческое усмотрение Комиссии, действующей по согласованию с неформальной «коалицией ценового потолка». Это правовая конструкция, в которой материально-правовое содержание нормативного акта меняется без участия законодателя ‒ в зависимости от внешнеполитической координации государств, не обладающих международно-правовым мандатом на установление общих режимов мировой торговли.

Принципиальная новизна этого инструмента ‒ в самой логике принуждения. Классические санкции запрещают: ценовой потолок управляет ценой. Прямого запрета на торговлю российской нефтью не вводится ‒ вводится запрет на ее сервисное сопровождение со стороны западной инфраструктуры при превышении установленного уровня. Поскольку названная инфраструктура исторически охватывает более 90 % мирового танкерного флота2 через лондонские страховые клубы, ценовой режим, формально являющийся условием доступа к частным услугам, де-факто превращается в обязательное правило международного нефтяного рынка. Подобную правовую конструкцию следует обозначить как режим инфраструктурной обусловленности ‒ нормативное оформление одностороннего управления ценообразованием через контроль над цепочками обслуживания.

Воздействие через торговые потоки замыкает типологию. Руководство Управления по контролю над иностранными активами Министерства финансов США уточняет, что нефть казахстанского происхождения, транспортируемая через систему Каспийского трубопроводного консорциума или по маршруту «Атырау ‒ Самара» с сертификатом нероссийского происхождения, не подпадает под ценовой потолок1. Это исключение, на первый взгляд защищающее интересы одного из государств-членов ЕАЭС, в действительности создает внутри Союза дифференцированный режим ценообразования по происхождению нефти: казахстанская нефть остается под рыночными ценами, российская нефть подчиняется потолку. Тем самым в едином экономическом пространстве Союза воспроизводится граница, которой по учредительному договору существовать не должно. Принцип равнодоходных цен, закрепленный в Протоколе о порядке организации, управления, функционирования и развития общих рынков нефти и нефтепродуктов в качестве целевой модели общего рынка ЕАЭС, оказывается разрушенным внешним воздействием.

Из сказанного вытекает принципиальный вывод. Воздействие ценового потолка нарушает одновременно три самостоятельных элемента правопорядка общего рынка нефти Евразийского экономического союза: принцип рыночного ценообразования, принцип равноправного допуска хозяйствующих субъектов и принцип отсутствия технических, административных и иных препятствий торговле. Это уже не воздействие на отдельную компанию или на отдельное государство ‒ это воздействие на интеграционно-правовую ценность, существующую самостоятельно от экономик государств-членов. Аналогичную природу имеет и второй казус ‒ технологическое эмбарго в энергетическом секторе, реализованное товарными приложениями к Регламенту 833/2014: запрет на поставку оборудования и технологий для глубоководной, арктической и сланцевой добычи воздействует не только на конкретные проекты, но и на инвестиционно-технологический потенциал общих энергетических рынков ЕАЭС в целом. В.В. Войников справедливо констатирует, что «соблюдение принятых третьими странами экстерриториальных и иных односторонних санкций одним государством-членом ЕАЭС по отношению к другому государству-члену по общему правилу несовместимо с правом Союза» (Войников, 2025б: 93). К этому необходимо добавить: и с самой концепцией общего рынка как самостоятельной интеграционно-правовой ценности.

Пределы международно-правовой защиты общих рынков . Признание общего рынка самостоятельным объектом защиты лишь открывает вопрос о том, какими международно-правовыми средствами эта защита может быть осуществлена. Современная нормативная действительность предлагает четыре линии защиты, каждая из которых имеет очерченные пределы.

Первая линия ‒ защита через систему разрешения споров Всемирной торговой организации. Применительно к ценовому потолку могут быть задействованы статьи I:1 (режим наибольшего благоприятствования), V (свобода транзита) и XI (количественные ограничения) Генерального соглашения по тарифам и торговле. Однако каждый такой иск с неизбежностью наталкивается на исключение по соображениям безопасности по статье XXI ГАТТ. Третейская группа в докладе по делу «Россия ‒ Меры в связи с транзитом» 2019 г. сформулировала тест правдоподобия (plausibility test), допускающий объективный контроль за добросовестностью обращения государства к этому исклю-чению2. Тот же стандарт развит в докладе Третейской группы по делу «США ‒ Некоторые меры в отношении стали и алюминия» 2022 г., в котором указано, что «чрезвычайная ситуация в международных отношениях» по статье XXI(b)(iii) предполагает «ситуацию определенной тяжести или серьезности и международной напряженности критического или серьезного характера»3. Применение этого стандарта к ценовому потолку дает нетривиальный результат: коалиция обосновывает меру не наличием чрезвычайной ситуации, а необходимостью реагирования на «чрезвычайные рыночные условия» ‒ то есть коммерческими, а не безопасностными соображениями. По стандарту дела DS544 такое обоснование не достигает необходимого порога. Тем не менее данная линия защиты сталкивается с собственными пределами: блокирование Апелляционного органа лишает любое решение Третейской группы окончательной силы, а статус Российской Федерации в системе разрешения споров после 2022 г. объективно ограничивает ее возможности по инициированию таких споров. К тому же Третейская группа не вправе выйти за пределы заявленных требований и оценить меру как воздействие на общий рынок Евразийского экономического союза ‒ ее юрисдикция ограничена защитой торговых интересов государств-членов ВТО, а не интеграционных объединений как таковых.

Вторая линия ‒ защита через институт коллективных контрмер¹. Статья 54 Статей об ответственности государств за международно-противоправные деяния допускает «правомерные меры» третьих государств в случае нарушения обязательств перед международным сообществом в целом. Однако названная статья ‒ это оговорка о сохранении ( saving clause ), а не норма права: Комиссия международного права сознательно уклонилась от кодификации, оставив правовой статус контрмер третьих сторон неурегулированным. Применительно к защите общих рынков интеграционных объединений эта неопределенность работает скорее против них, чем за них: если третьи государства претендуют на право применения мер erga omnes без четкого правового основания, то у интеграционного объединения, оказавшегося их объектом, нет симметричного коллективного инструмента ответа в рамках того же института. Положение усугубляется и тем, что классическое содержание контрмер по Статьям об ответственности предполагает их направленность исключительно против ответственного государства; воздействие на единое экономическое пространство нескольких государств выходит за рамки этой классической схемы. Эта линия защиты, при всей ее доктринальной значимости, оказывается асимметричной и в нынешнем виде не способна обеспечить защиту общего рынка как самостоятельной ценности.

Третья линия ‒ защита через интеграционно-правовое защитное регулирование по модели реторсии. Образец такой защиты в зрелой форме ‒ Регламент Совета (ЕЭС) № 2271/96 от 22 ноября 1996 г., известный как «блокирующий статут», и Регламент (ЕС) 2023/2675 о защите Союза и его государств-членов от экономического принуждения третьих стран ( Anti-Coercion Instrument )². Второй из этих актов принят на основании статьи 207 Договора о функционировании Европейского союза ‒ нормы об общей торговой политике ‒ и, как обоснованно показывает Л. Шаупп, обладает в силу этого выбора правовой основы наибольшим материальным охватом из всех инструментов экономической безопасности Союза (Schaupp, 2026: 79). Регламент 2023/2675 допускает асимметричный ответ ‒ от приостановления тарифных уступок до ограничения доступа к публичным закупкам, услугам и интеллектуальной собственности государства-инициатора принуждения. Сравнение этих инструментов с возможностями ЕАЭС показывает, что их прямое механическое перенесение в евразийский контекст невозможно: компетенция Евразийской экономической комиссии в сфере общей внешней торговой политики структурно более узкая, чем компетенция Европейской комиссии по статье 207 ДФЕС. Однако само направление защиты ‒ установление в рамках интеграционного объединения собственного юридически обязывающего инструмента противодействия экстерриториальному воздействию ‒ представляется правильным и для ЕАЭС. На это последовательно указывают и А.А. Каширкина, предлагающая «появление в праве ЕАЭС акта о согласованных подходах государств-членов к предотвращению и минимизации негативных последствий антироссийских санкций» в форме решения Высшего Евразийского экономического совета с последующим оформлением в международный договор (Каширкина, 2023: 129), и М.Л. Энтин с соавторами, показывающие на материале решения Европейского совета от 21 июля 2020 г. о плане «ЕС следующего поколения», что «обобществление… и общая ответственность» составляют «один из центральных элементов, в отсутствие которых [интеграционный] Союз никогда не заработает на полную мощность» (Энтин и др., 2020: 15). Защитное регулирование общих рынков ‒ это та же логика обобществления, но применительно к рискам внешнего воздействия. Предел этой линии защиты задан характером компетенции ЕАЭС, и потому ее реализация требует не простого копирования европейской модели, а целевой нормотворческой работы по разработке акта, опирающегося на статьи 40, 62 и 79 Договора о ЕАЭС с учетом конституционных особенностей правопорядков государств-членов, отмеченных А.А. Каширкиной (2024: 102).

Четвертая линия ‒ защита через инвестиционные арбитражи на основании Договора к Энергетической хартии. Эта линия исторически использовалась применительно к экспроприационным мерам государств-участников Хартии и продемонстрировала свою эффективность в серии арбитражных решений против Российской Федерации. Однако применительно к защите общих энергетических рынков Евразийского экономического союза от экстерриториального воздействия третьих государств данная линия сталкивается со структурными пределами. Российская Федерация уведомила депозитария о намерении не становиться участником Договора в августе 2009 г., что прекратило временное применение Договора для России с октября того же года. Европейский союз решением Совета 2024 г. вышел из Договора как самостоятельный участник; ряд государств-членов Союза (Италия, Франция, Германия, Польша, Нидерланды, Испания, Люксембург и другие) приняли индивидуальные решения о выходе. Тем самым географический и субъектный охват Договора применительно к защите общих рынков ЕАЭС оказался существенно сужен. Кроме того, инвестиционные арбитражи по своей правовой природе защищают индивидуальные права инвестора, а не правопорядок интеграционного объединения как самостоятельную ценность: даже там, где Договор сохраняет действие, он не предоставляет интеграционному объединению механизма коллективной защиты. Эта линия сохраняет ценность как доктринальная отсылка к идее международно-правовой защиты энергетических инвестиций, но не как работоспособный механизм защиты интеграционно-правовой ценности общих рынков ЕАЭС.

Сопоставление четырех линий защиты приводит к выводу о структурной асимметрии. Каждый из инструментов обнажает свой предел: ВТО ограничена статьей XXI ГАТТ и блокированием Апелляционного органа; институт контрмер erga omnes ‒ догматической незавершенностью и направленностью исключительно против ответственного государства; Договор к Энергетической хартии ‒ выходом ключевых игроков и индивидуальной природой защищаемых прав; защитное регулирование интеграционного объединения ‒ пределами его собственной компетенции. Ни одна из четырех линий, взятая по отдельности, не обеспечивает полной защиты общего рынка как самостоятельной интеграционно-правовой ценности. Однако взятые в совокупности ‒ и при условии разработки специального акта ЕАЭС о защите от экстерриториального воздействия ‒ они образуют многоуровневую систему, в которой каждый уровень компенсирует пределы остальных. Защита общего рынка не сводится ни к одному из четырех средств, но и не оказывается без правового основания.

Таким образом, на основе проведенного анализа можно сделать вывод о том, что общий рынок представляет собой самостоятельный объект международно-правовой защиты от воздействия односторонних ограничительных мер третьих государств ‒ не подменяющий и не растворяющий защиту суверенитета его государств-членов, но образующий дополнительный, концептуально различимый уровень такой защиты. Современная санкционная практика ‒ и прежде всего ценовой потолок на российскую нефть в качестве показательного казуса ‒ воздействует именно на интеграционно-правовую ценность: на единое ценообразование, на режим равноправного допуска, на инвестиционно-технологический потенциал общих энергетических рынков Евразийского экономического союза. Существующие международно-правовые средства защиты обладают каждое собственными пределами: в совокупности они образуют многоуровневую систему, требующую целенаправленного институционального достраивания. Для Евразийского экономического союза приоритетным направлением такого достраивания представляется разработка специального акта о защите общих энергетических рынков от экстерриториального воздействия, опирающегося на статьи 40, 62 и 79 Договора о ЕАЭС и учитывающего конституционные особенности правопорядков государств-членов. Решение этой задачи ‒ не однократный нормотворческий акт, а процесс, в котором интеграционное объединение последовательно очерчивает границы своей правовой неприкосновенности перед лицом внешнего воздействия. Дальнейшие исследования, по мнению автора, должны быть направлены на разработку конкретной конструкции такого акта и на анализ соотношения вводимого им защитного режима с международными обязательствами государств-членов ЕАЭС в рамках Всемирной торговой организации и иных универсальных международных режимов.