Особенности развития международных связей Монголии после демократической революции 1990 года

Демократическая революция 1990 г. в Монголии стала поворотным моментом, изменившим характер внутреннего устройства страны, а также повлиявшим на базовые подходы к выстраиванию новой внешней политики. Распад биполярной системы и последовавший за ним глубокий социально-экономический кризис вынудили руководство страны кардинально пересмотреть стратегию развития государства. Монголия, десятилетиями ориентировавшаяся исключительно на Советский Союз, столкнулась с необходимостью выработки иной перспективы развития, которая позволила бы ей сохранить суверенитет и обеспечить национальную безопасность в изменившихся геополитических условиях.

Отказ от односторонней внешнеполитической ориентации и переход к многовекторной дипломатии, ключевым элементом которой стала концепция «третьего соседа», составили суть трансформации внешней политики Монголии в 1990-е гг. Этот процесс сопровождался формированием новой нормативноправовой базы, активным поиском новых партнеров и попыткой выстроить сбалансированные отношения с двумя географическими соседями — Россией и Китаем.

Историография вопроса

Изучение международных связей Монголии после демократической революции 1990 г. является актуальной проблемой в отечественной и зарубежной науке. Российское востоковедение в Москве, Санкт-Петербурге, Иркутске, Новосибирске и Улан-Удэ внесло значительный вклад в анализ сложного постсоветского периода отношений двух стран. Например, В. А. Родионов исследовал причины и характер изменений в подходах российского и монгольского руководства к двусторонним отношениям, отмечая, что «системные изменения в России и Монголии начала 1990-х гг. привели к пересмотру концептуальных основ внешней политики обеих стран» [17]. Он подчеркнул, что «Договор о дружественных отношениях и сотрудничестве» 1993 г. ознаменовал переход от союзнических отношений к добрососедским. Г. С. Яскина справедливо отмечала, что этот договор «фактически уравнял Россию в восприятии Монголии со всеми остальными ее внешнеполитическими партнерами» [25]. В. Б. Базаров акцентировал внимание на том, что сотрудничество в 1990-е гг. характеризовалось разрывом экономических связей и ослаблением политического диалога, а Монголия столкнулась с глубочайшим кризисом из-за нарушения прежних мирохозяйственных связей [3]. М. И. Гольман выделяет ключевую роль США как «третьего соседа» Монголии. Он выделяет характер сотрудничества, включая политическую поддержку, финансовую помощь и военно-техническое сотрудничество, что позволило Вашингтону стать главным «патроном демократических преобразований» в стране [27].

Монгольская наука о международных отношениях, формировавшаяся до конца XX в. под влиянием советской научной мысли, после демократических преобразований начала активно интегрировать западные подходы. Ученые Ж. Баясах [6], Г. Төмөрчулуун [19] и Ц. Лхам посвятили свои работы анализу новой внешней политики, вопросам национальной безопасности и концепции «третьего соседа». Дипломат и ученый Ж. Энхсайхан уже в 1990 г. предлагал разные варианты внешнеполитического курса, включая постоянный нейтралитет или поиск международных гарантий безопасности [24].

Среди западных исследователей Сара Телфорд приходит к выводу, что несмотря на формальное усиление суверенитета реальная независимость внешнеполитического курса Улан-Батора ограничена необходимостью финансовой помощи и влиянием могущественных внешних сил. Она детально анализирует, как интересы Китая (через экономические инвестиции), США (через военную помощь и политические консультации) и международных финансовых институтов формируют принятие решений Монголией, фактически продолжая историческую 56

модель, при которой ее выживание зависит от предоставления крупным державам интереса в ее независимости [27, p. 1–2, 13–15].

Гюлпери Гюнгер указывает на ограниченность внешнеполитических возможностей Монголии из-за ее географического положения. Исследовательница выделяет ключевую проблему экономической зависимости от Китая и отмечает недостаточность внимания со стороны западных «третьих соседей» для создания реального противовеса [26, p. 1–4].

Джон Чин в своей статье дает анализ внутриполитического наследия революции 1990 г., рассматривая Монголию как пример «маловероятной демократии», сумевшей укорениться в сложных геополитических условиях. Исследователь акцентирует успешную двойную трансформацию, а именно политическую и экономическую, а также отмечает, что несмотря на определенные риски и откаты демократия в Монголии остается устойчивой. Особое внимание он уделяет внешнеполитическому курсу «третьего соседа» как инструменту балансирования между Россией и Китаем и сохранения суверенитета [29].

Таким образом, существующая историография не только подтверждает факт пересмотра Монголией внешнеполитических подходов после распада СССР, но и выявляет сложный, подчас противоречивый характер этого процесса, в котором переплелись задачи преодоления экономического кризиса, обеспечения суверенитета и поиска новой международной идентичности.

Геополитический контекст и выработка новой внешнеполитической доктрины

Распад Советского Союза стал для Монголии масштабным системным шоком. Страна, десятилетиями находившаяся в орбите советского влияния, мгновенно лишилась основного политического союзника, донора и рынка сбыта своей продукции. Глубокий социально-экономический кризис, безработица и угроза голода стали непосредственными вызовами, требовавшими немедленного решения. В этих условиях руководство страны пришло к пониманию, что дальнейшая односторонняя ориентация на Москву не только невозможна, но и стратегически опасна.

В XX в. Монголия вместе с советскими войсками сыграла значительную роль в победе во время Второй мировой войны, особенно в битве на Халхин-Голе, что создало прочную основу для союзнических отношений. В социалистический период страны подписали несколько соглашений, таких как Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи между СССР и Монгольской Народной Республикой 1966 г. Однако после 1990 г. Монголия стремилась выстроить стратегическое партнерство с великими державами и государствами — членами международных организаций для защиты своего суверенитета и содействия стабильности.

Ответом на эти вызовы стала выработка принципиально новой внешнеполитической стратегии. Ее правовой основой выступили Конституция Монголии 1992 г., провозгласившая страну парламентской республикой, и два фундаментальных документа, принятые в 1994 г.: «Концепция национальной безопасности» и «Концепция внешней политики Монголии». Эти документы закрепили отказ от блоковой политики и провозгласили принципы многовекторности, равноудаленности, неприсоединения и нейтралитета. Однако, как отмечает Л. В. Курас, внутренний политический процесс в Монголии, сопровождавшийся 57

жесткой борьбой между МНРП и демократической партией, социальной напряженностью и событиями «юрточной революции» 2008 г., создавал сложный фон для реализации этой доктрины, требуя от руководства страны лавирования между различными политическими силами и их внешнеполитическими предпочтениями [13, с. 85–86].

Ключевой идеей, вокруг которой стала выстраиваться новая дипломатия, стала концепция «третьего соседа». Это понятие, имеющее скорее политикоидеологический, нежели географический, характер, подразумевало установление и развитие тесных отношений с развитыми демократическими государствами Запада и Азии (США, Япония, Южная Корея, страны ЕС), а также с международными организациями. Целью было создание сети альтернативных партнерств, которые позволили бы Монголии балансировать между влиянием России и Китая, обеспечивая себе тем самым больший суверенитет и пространство для маневра.

Динамика отношений с Россией и Китаем после 1990 г.

Отношения с Россией в первое постреволюционное десятилетие претерпели наиболее серьезную трансформацию. Распад СССР и Совета экономической взаимопомощи означал для Монголии не только потерю политического союзника, но и крах сложившейся за десятилетия интеграции, в рамках которой СССР и страны соцсодружества оказали решающее влияние на создание современной для того времени промышленности, транспортной инфраструктуры и системы здравоохранения Монголии [12, с. 685]. Как отмечает В. А. Родионов, Монголия рассматривала дистанцирование от Москвы как неотъемлемую часть стратегии расширения международных связей [17]. Если в 1980 г. доля СССР в совокупном внешнеторговом обороте Монголии составляла около 85%, то к 1992 г она рухнула до 55%, а к середине 1990-х гг. снизилась до уровня в 20–30% [24, с. 375; 23, с. 385]. Это привело к глубокому кризису, так как советские кредиты и материальная помощь ранее превышали 90% всех иностранных финансовых вложений и обеспечивали 75% капиталовложений в народное хозяйство Монголии [8, с. 72]. Подписание в 1993 г. Договора о дружественных отношениях и сотрудничестве юридически закрепило переход от отношений союзничества к прагматичному добрососедству. Экономические связи переживали стагнацию: товарооборот между Россией и Монголией на протяжении большей части 1990-х гг. практически не выходил за предел в 300 млн долларов США [24, с. 385]. Рост наметился лишь на рубеже 2000-х гг., достигнув к 2004 г 362,6 млн долларов, причем в значительной степени он обеспечивался за счет российского экспорта, в то время как монгольский экспорт в Россию оставался на низком уровне, варьируясь в 1998–2003 гг. в пределах 37,7–46,8 млн долларов ежегодно [24, с. 385]. Инвестиционная деятельность российских компаний в отличие от китайских и западных была скорее инерционной. Российский бизнес не был готов к проникновению в новые, крупные, стратегические месторождения: угольные «Таван Толгой» и медные «Оюу Толгой». Такие экспортные сырьевые маршруты Монголии сложились в 1990-е гг. и изменить их России было чрезвычайно сложно [16, с. 7].

В этот период, как подчеркивает С. Г. Лузянин, во внешней политике Монголии появился концепт «третьего соседа», объединивший США, ЕС, Южную Корею и Японию. Традиционная субрегиональная российско-монголо-китайская система была демонтирована этим фактором, в котором ведущую роль играли 58

США и Япония, организовавшие финансово-экономическую и «донорскую» помощь Монголии [15, с. 7].

Россия перестала быть гарантом военно-политической безопасности Монголии, а двусторонние связи, особенно в экономической сфере, переживали глубокий кризис. В. Б. Базаров характеризует этот период как время разрыва экономических связей и ослабления политического диалога [3, с. 234]. Российские позиции в Монголии существенно ослабли, что было обусловлено как общим курсом Москвы на Запад в начале 1990-х гг., так и внутренними экономическими трудностями самой России. Кризис затронул и приграничное сотрудничество, которое, как отмечают исследователи, в советский период «было встроено в централизованную сеть и имело ограниченный сегмент торгово-экономического взаимодействия, но довольно хорошо развитую организацию гуманитарных связей» [11, с. 4]. Взаимные претензии накапливались и в сфере энергетики, где монопольное положение российского экспортера и растущие тарифы побуждали Монголию искать пути снижения энергозависимости, в том числе через планы строительства собственных гидротехнических сооружений, что впоследствии вылилось в сложные межгосударственные споры вокруг каскада Шурэнских ГЭС на р. Селенге [11, с. 5].

Параллельно началось стремительное наращивание связей с Китаем. Пользуясь ослаблением российского влияния и руководствуясь прагматичными экономическими интересами, КНР быстро стала одним из ключевых торговых партнеров Монголии. Однако рост китайского влияния вызвал в монгольском обществе и среди политической элиты определенные опасения, связанные с рисками экономической зависимости и угрозой суверенитету. Эта двойственность — между экономической выгодой от сотрудничества с Китаем и опасениями по поводу его растущего влияния — стала одной из определяющих черт внешней политики Монголии в 1990-е гг. и сохраняется до сих пор. Как отмечает Б. В. Базаров, уже в этот период начинала формироваться китайская стратегия активного экономического проникновения, включавшая планы масштабной разработки монгольской инфраструктуры и ресурсов, что в долгосрочной перспективе создавало риски для экономического суверенитета страны [2, с. 7].

Реализация политики «третьего соседа»: установление связей с новыми партнерами.

Стратегия «третьего соседа» стала практическим инструментом диверсификации внешней политики и снижения рисков чрезмерной зависимости от двух непосредственных соседей. Эта политика была направлена не только на поиск экономических партнеров, но и на создание противовесов, что особенно актуально в контексте усиливающегося экономического давления со стороны Китая, выражающегося, по мнению Б. В. Базарова, в стратегии «восьми дорог» — плане комплексного транспортного и инфраструктурного проникновения КНР в монгольскую экономику [2, с. 6–7]. Активность «третьих соседей» проявлялась и в других сферах. Например, западные партнеры Улан-Батора, как отмечают российские исследователи, «регулярно призывали монголов "снять с себя энергетическую зависимость от России"» [11, с. 5], что подталкивало Монголию к реализации собственных инфраструктурных проектов, порой вступающих в противоречие с российскими интересами. В 1990-е гг. Монголия активно устанавливала и развивала отношения с США, Японией, Республикой Корея, странами Евро- 59

пейского союза, а также с международными организациями, такими как МВФ и Всемирный банк.

Отношения с Вашингтоном быстро вышли на высокий уровень. США стали оказывать Монголии значительную финансовую помощь и поддержку в проведении демократических реформ. Американские чиновники к концу 1990-х гг. публично поддержали концепцию «третьего соседа».

Япония и Южная Корея стали важными донорами и инвесторами, активно участвуя в реализации инфраструктурных и гуманитарных проектов на территории Монголии. Особенно динамично развивалось партнерство с Южной Кореей, которая с 1990-х гг. не только оказывала финансовую помощь, но и стала одним из ключевых торговых партнеров Монголии в Азии. Как показывают исследования, торговый оборот между двумя странами демонстрировал положительный рост, достигнув пика в 520,4 млн долларов США в 2013 г., хотя и характеризовался структурным дисбалансом в пользу корейского импорта [4, с. 224–227]. Партнерство с другими «азиатскими тиграми» — Сингапуром и Тайванем — также развивалось, но их доля во внешней торговле Монголии оставалась значительно меньшей [4, с. 225–226].

Вступление в международные финансовые институты и активное участие в работе ООН и ОБСЕ позволили Монголии заручиться дополнительными гарантиями своей безопасности и интегрироваться в глобальные политические и экономические процессы.

Эта активная работа на новых направлениях позволила Монголии не только привлечь необходимые для преодоления кризиса ресурсы, но и значительно повысить свой международный авторитет, создав образ успешной демократизирующейся страны в Центральной Азии. Одной из практических площадок для реализации этой стратегии и балансирования между крупными державами стало участие Монголии в трехстороннем формате «Россия — Китай — Монголия» на полях саммитов ШОС. Однако, как показывают исследования, данный формат в период 2014–2022 гг. использовался сторонами не столько для согласования перспективных проектов (таких как «Экономический коридор»), сколько для постулирования своих позиций и попыток привлечь третью сторону к существующим двусторонним противоречиям [14, с. 245].

Гуманитарное сотрудничество между Россией и Монголией после 1990 г.

Параллельно со сложными процессами в политической и экономической сферах гуманитарное сотрудничество между Россией и Монголией демонстрировало как признаки преемственности, так и новые вызовы. Распад СССР и последовавший за ним глубокий экономический кризис в России и Монголии нанесли тяжелый удар по гуманитарному сотрудничеству. Прекратилось крупномасштабное финансирование совместных проектов, были остановлены многие стройки объектов социального и культурного назначения, перестали поступать безвозмездные кредиты [23]. Система образования Монголии, десятилетиями выстраивавшаяся при поддержке СССР, столкнулась с острой нехваткой финансов, что привело к оттоку кадров и сокращению контингента учащихся [23]. Несмотря на резкое сокращение бюджетного финансирования и системной поддержки, характерных для советской эпохи, гуманитарные связи, основанные на глубоких исторических и культурных корнях, продолжили играть важную роль в поддержании «человеческого измерения» в отношениях двух стран. Этот период характеризо- вался формированием новой договорно-правовой базы и поиском новых форм взаимодействия в условиях изменившихся реалий.

Ответом на системный кризис в отношениях стало активное формирование новой договорно-правовой базы. «В 2002 г. страны подписали «Программу сотрудничества Правительства РФ и Правительства Монголии в области науки и культуры на 2003–2006 гг.», что стало знаковым моментом в новейшей истории российско-монгольских отношений» [1, с. 225]. Эти документы были более детализированными по сравнению с советскими аналогами и заложили основу для последующей совместной работы, которая активизировалась в конце десятилетия с подписанием первых программ культурного и научного сотрудничества.

Ключевым элементом сотрудничества оставалась сфера образования. Тысячи монгольских граждан по-прежнему получали высшее образование в российских вузах, хотя их количество по сравнению с советским периодом сократилось на порядок. Если «в 1986–1990 гг. из Монголии в советские вузы ежегодно направлялось до 1 300 чел., тогда как общее количество первокурсников из всех других стран, вместе взятых, составляло лишь 160 чел. в год», то в 1990-е гг. этот поток резко уменьшился из-за перехода на платную основу обучения и общего охлаждения отношений [23, с. 97]. Тем не менее Россия продолжала предоставлять стипендии за счет федерального бюджета, что позволяло поддерживать кадровый потенциал. Знаковым событием, свидетельствующим о позитивной динамике в двусторонних отношениях, стало решение властей Монголии о возвращении русского языка в школьную программу в качестве предмета, изучаемого с седьмого класса [19, с. 258]. Подготовка высококвалифицированных кадров для Монголии велась по инженерно-техническим, медицинским, естественнонаучным и гуманитарным специальностям. Выпускники советских и российских вузов составляли и продолжают составлять значительную часть монгольской политической, научной и культурной элиты, что создавало прочную основу для взаимопонимания.

Важную роль играло научное сотрудничество, в котором ведущую позицию занимали академические институты Сибирского отделения РАН, расположенные в Улан-Удэ, Иркутске и Новосибирске. Совместные исследования велись в области монголоведения, истории, филологии, этнографии, а также в сфере изучения и охраны окружающей среды бассейна озера Байкал и трансграничных рек. Несмотря на финансовые трудности, продолжались научные конференции и экспедиции. В культурной сфере наблюдался переход от централизованного обмена к более точечным проектам. Гастроли творческих коллективов, выставки и фестивали, хотя и стали менее регулярными, продолжались. Значимым фактором оставалось влияние русской культуры, подкрепленное знанием русского языка среди старшего и среднего поколения монголов. Согласно социологическим исследованиям, проведенным Монгольской ассоциацией преподавателей русского языка и литературы в 1990-е гг., 67,5% опрошенных монголов могли читать и понимать по-русски, 45% — писать, а 33,7% — говорить. При этом 20% респондентов использовали русский язык ежедневно [22, с. 15]. Однако в этот период наметилась тревожная тенденция к снижению популярности русского языка среди молодежи, которая стала активнее ориентироваться на английский и восточноазиатские языки, что было прямым следствием изменения внешнеполитических и экономических приоритетов страны и сокращения финансирования про- 61

грамм продвижения русского языка за рубежом. Центральной площадкой для поддержания культурных связей оставался Российский центр науки и культуры в Улан-Баторе, открытый еще в 1976 г. Именно на его базе организовывались международные конференции, образовательные выставки и конкурсы, которые были призваны поддерживать интерес к русскому языку и культуре в монгольском обществе.

Помимо академической науки и формального культурного обмена стабильную связь между обществами России и Монголии обеспечивали и более глубокие, неформальные пласты общей культуры. Особой, неформальной, но чрезвычайно важной формой гуманитарного сотрудничества стали общие национальные праздники, в первую очередь, Сагаалган (Новый год по лунному календарю) и Сурхарбан (Эрын гурбан наадан — Три игры мужей). Проведенный опрос демонстрирует, что совместное празднование национальных торжеств уже много лет остается действенным фактором укрепления связей между бурятами и монголами в рамках гуманитарного сотрудничества [5] Эти праздники, имеющие глубокие исторические и культурные корни у бурятского и монгольского народов, выступали мощным объединяющим фактором для приграничных регионов России, в частности Республики Бурятия, и Монголии. Эти праздники, имеющие глубокие исторические и культурные корни у бурятского и монгольского народов, выступали мощным объединяющим фактором для приграничных регионов России, в частности Республики Бурятия, и Монголии.

Несмотря на возросшую конкуренцию в сфере культурного влияния, Российская Федерация сохраняет образ надежного партнера в восприятии монгольской общественности, особенно среди старшего поколения. В то же время, как показывают исследования, современная монгольская молодежь уже не рассматривает Россию в качестве основного ориентира. Согласно экспертным оценкам «в предпочтениях монгольской молодежи относительно получения образования и последующего трудоустройства явный приоритет отдается США, далее следуют страны ЕС, Республика Корея и КНР» [9, с. 78].

Заключение

Проведенный анализ позволяет констатировать, что первое постреволюционное десятилетие стало для Монголии периодом кардинальной перестройки международных связей в условиях глубокого системного кризиса. Распад биполярной системы и разрыв традиционных экономических и политических связей с СССР вынудили страну искать новые внешнеполитические ориентиры. Ответом стал отказ от прежней односторонней зависимости и переход к многовекторной дипломатии, концептуальной основой которой выступила стратегия «третьего соседа».

На практике новая политика реализовывалась по нескольким ключевым направлениям. Во-первых, произошло сложное переформатирование отношений с непосредственными соседями: отношения с Россией трансформировались от союзнических к прагматичному добрососедству, в то время как стремительный рост экономических связей с Китаем сопровождался нарастающими опасениями относительно рисков новой зависимости. Во-вторых, была предпринята активная диверсификация внешнеполитического ландшафта путем установления партнерств с такими странами, как США, Япония и Южная Корея. Это позволило привлечь дополнительные ресурсы для развития, хотя и поставило Монголию перед необходимостью тщательного балансирования между интересами новых партнеров и защитой собственного экономического суверенитета. В-третьих, несмотря на сокращение взаимодействия, удалось сохранить базовый гуманитарный каркас отношений с Россией, который сыграл стабилизирующую роль.

Таким образом, к концу 1990-х гг. Монголии удалось не только смягчить последствия острой фазы кризиса, но и заложить основы новой внешнеполитической модели. Эта модель, основанная на многовекторности и балансировании, позволила стране адаптироваться к изменившимся геополитическим условиям и продолжает определять ее позицию в системе международных отношений.