От бюрократии к алгократии: диалектика GovTech в конституционно-правовом измерении

Классическая модель государственного управления (как это сейчас принято указывать, в доцифро-вую эпоху) строится на единстве статусных элементов субъекта публичной власти. Он обладатель полномочий, носитель бремени ответственности за выполнение государственных задач, аккумулятор финансовых, материальных и организационных ресурсов. Привлечение внешнего элемента присутствовало, но это не имело принципиального значения для оценки роли государства и его органов в регламентации общественных отношений. Инструменты также были второстепенны. Не могло быть и речи о том, что поставщик бумаги для нужд канцелярии приобретает какие-то функциональные признаки носителя властных полномочий. Его влияние на осуществление государственных задач ограничивалось качеством продукции и своевременностью доставки.

Каркас такой модели — веберовское понимание бюрократии, которое не стоит рассматривать в негативном ключе. М. Вебер в своих трудах представлял формализм и беспристрастное следование процедуре как гарантии от произвола и стихии беспорядка. Обобщая классические труды организации общества, И. А. Исаев представляет соответствующее заключение: «Бюрократия предлагает организацию и порядок, которые обеспечивают стабильность и однообразие, закрепленные нормативной системой. Индивид должен быть счастлив, что его вывели из “естественного состояния” аморфной массы, дали принципиальные ориентиры, “исчислили” дальнейший путь его существования»1.

Рационализм — ключевой признак, который проявляется не только в организации управленческой деятельности, но и во всех иных сферах, проникая в основы основ юридической регламентации общественной жизни. Презумпция невиновности, принцип равенства, институт неприкосновенности — наиболее показательные примеры в системе прав человека; строго определенные каналы формирования политической воли и политические партии как их инструмент, избирательный процесс и провозглашение народовластия — признаки политической системы; частная собственность, свобода предпринимательства и защита конкуренции — элементы экономической системы. М. Вебер специально подчеркивал, что торжество обезличенного рационализма вне человеческого духа превращается для человека в «железный панцирь» (Stahlhartes Gehäuse)2.

В условиях развития цифровых технологий новый тренд в определении публичной власти связан с термином «алгократия». Появление цифровых платформ и их использование в государственном управлении привели к появлению концепта GovTech, который последовательно «размывает» классическую веберовскую модель государства: функции регулятора постепенно передаются платформам, действующим на основе алгоритмов. Каким будет государство будущего — вопрос, который формулируется во многих научных работах. В статье обозначены основные исследовательские задачи: осмысление перехода от классической бюрократии к алгократии и конституционно-правовая оценка современных GovTech-инструментов.

Методология

В работе активно используется сравнительно-правовой метод исследования, благодаря которому выделяются подходы цифровой трансформации публичной власти в США, Германии, Узбекистане, Франции, Сингапуре. Одновременно применен метод формально-юридического толкования, благодаря которому дана оценка платформизации (система «ГосТех») государственного управления в Российской Федерации.

Результаты исследования

Современное общество переживает этап цивилизационной трансформации (происходит смена эпох), знаменующий переход к тотальной цифровизации всех сфер жизнедеятельности. Оставляя за рамками данного исследования очевидные социально-экономические сдвиги, обозначим качественный переход в самой онтологии правоприменения. Развитие технологий эволюционировало от утилитарного использования компьютерной оргтехники (технической автоматизации рутинных процессов) к принципиально новому явлению — фактическому дроблению суверенных государственно-властных полномочий в пользу нейросетевых алгоритмов и математических моделей. Если еще на рубеже XX–XXI вв.

«верхней планкой» считалась компьютеризация органов власти3, то сейчас фокус дискуссий сменился в сторону замены государственных служащих на цифровых помощников4.

Символом преобразования стал термин GovTech (от англ. Government Technology), который, зародившись на стыке менеджмента и цифровой экономики (дословный перевод «государственные технологии» подразумевал совокупность цифровой инфраструктуры для государственного сектора), перешел в юридический словарь с совершенно иным смыслом, показывая иное качество всего процесса осуществления государственного администрирования. Government Technology перестали быть технологиями для государства, они теперь автономные технологии управления обществом, где государство — оператор, но не единственный, допущенный к их эксплуатации. Налицо тенденция к размыванию (фронто-лизу5) классической государственной монополии на управление, которая зародилась в недрах либертарианского учения, но касалась инструментарной децентрализации6 и минимализма государства7. Тенденция получила мощную подпитку в виде технологического прогресса, максимализировавшего идею распределенного управления и выявившего принципиально новые вызовы перед теорией конституционализма. Таким образом, GovTech — это целостная концепция (новая парадигма, экосистема, как указывается во многих стратегических документах8) осуществления публичной власти, основанная на сквозной интеграции цифровых платформ, больших данных и алгоритмических систем (включая искусственный интеллект) в саму суть государственного управления. При этом зачастую цитируется классическое определение, представленное специалистами Всемирного банка: «GovTech — это общегосударственный подход к модернизации государственного сектора, который способствует простому, доступному и эффективному управлению с гражданами в центре реформ»9. Технологический аспект понятия не отражает общественно-научное значение последствий его внедрения.

Обратим внимание, что острота проблематики не высвечивалась в самом начале процесса цифровизации государственного управления, в котором сейчас можно выделить три этапа.

На первом этапе происходило техническое наполнение (инструментальная компьютеризация и автоматизация) органов государственной власти оргтехникой, включая компьютеры, множительные аппараты и принтеры. Юридическое обеспечение строилось на указе Президента РФ от 28.06.1993 № 966, утвердившем Концепцию правовой информатизации России. В соответствии с распоряжением Президента РФ от 24.09.1992 № 536-рп был создан «центральный узел системы правовой информации», функции которого были возложены на научно-технический центр правовой информации «Система». Был принят также указ Президента РФ от 04.08.1995 № 808 «О президентских программах правовой информатизации». Наглядной иллюстрацией может служить подготовленное Советом судей РФ постановление V Всероссийского съезда судей от 29.11.2000 «О ходе судебной реформы в Российской Федерации и перспективах развития судебной системы», в котором «компьютеризация и информационное обеспечение» рассматривались как многолетний стратегический приоритет. Следствием приведенной политики стал Федеральный закон от 20.02.1995 № 24-ФЗ «Об информации, информатизации и защите информации», ставший отчасти точкой отсчета для информационного права в России, а также впервые закрепивший понятие «персональные данные»10. В этот период технологии рассматривались как внеш- ний инструмент, упрощающий делопроизводство, никак не влияя на сущность государственного властвования и не затрагивая его субъектный состав и границы реализации11.

Второй этап (2000-е — середина 2010-х гг.) уже определяется качественным сдвигом и появлением специального понятия, отличающегося оригинальностью, — «электронное правительство» (соответствующее международному термину E-Government), которое стало тиражироваться во многих правовых актах (и тем более в научной литературе). Период наполнения техническим инструментами и внутриведомственной автоматизации быстро закончился, и технологии уже создавали повод для построения прогнозов об изменении многих аспектов взаимодействия. Постановлением Правительства РФ от 28.01.2002 № 65 была утверждена федеральная целевая программа «Электронная Россия (2002– 2010 годы)», распоряжением Правительства РФ от 06.05.2008 № 632-р — Концепция формирования в Российской Федерации электронного правительства до 2010 г. Все указанные документы сопровождались общим трендом административной реформы, сделавшей глобальный разворот государственного аппарата. Впервые стали указывать на такие базовые характеристики, как сервисность, эффективность, минимализм, оперативность. Была поставлена главная цель — изжить бюрократические издержки модели советского типа, которые накопились к середине 80-х гг. прошлого столетия и привели к глобальным переменам: величие номенклатуры, приоритет партийного усмотрения и ведомственной целесообразности, жесткая вертикаль, командный стиль без учета местных интересов, пренебрежение правами человека. Прямая связь административной реформы, обозначенной Концепцией административной реформы в Российской Федерации в 2006–2010 гг. (утверждена распоряжением Правительства РФ от 25.10.2005 № 1789-р), неоднократно подчеркивалась в научной литературе12.

Развитие информационно-коммуникационных технологий (ИКТ) позволило создавать онлайн-сер-висы, а значит, переводить взаимодействие органов власти и граждан (а также юридических лиц) в виртуальное пространство. Результатом преобразований стал Федеральный закон от 27.07.2010 № 210-ФЗ «Об организации предоставления государственных и муниципальных услуг», который на тот момент действительно стал определенной революцией. Этому предшествовало распоряжение Правительства РФ от 17.10.2009 № 1555-р, утвердившее План перехода на предоставление государственных услуг и исполнение государственных функций в электронном виде федеральными органами исполнительной власти. Появление в юридической терминологии государственных и муниципальных услуг (обобщаемых в научной литературе понятием «публичные услуги») вызвало жесткую критику (от поиска коррупциоген-ности13 до сокращения объема суверенной власти14 и угрозе традиционным ценностям15), строившуюся с учетом отказа от функциональных характеристик органа государственной власти и включения сервис-ности в его обновленную сущность. И. Л. Бачило, проработавшая концепцию государственных функций и информатизации носителей публичной власти еще задолго до проводимых преобразований, обозначила методологическое значение сервисного государства, одновременно указав на ущербность отказа от категории «государственная функция»16.

Постоянное употребление соответствующей терминологии («электронное правительство», «электронное государство») как в научной среде, так и в правовых актах не привело к их законодательному закреплению, в отличие от некоторой зарубежной регламентационной практики, но имеющей свою спе- цифику. В этом аспекте чаще всего делаются отсылки к опыту США, Германии, Австрии, Узбекистана, Франции.

Закон США от 17.12.2002 об электронном правительстве (в оригинале закон имеет пространное название, но в сокращенном виде он цитируется как E-Government Act of 200217) определяет электронное правительство как «использование правительством веб-приложений Интернета и других информационных технологий в сочетании с процессами, реализующими эти технологии…», а далее указывается целевое предназначение: «...для (A) повышения доступности и улучшения доставки государственной информации и услуг для общественности, других агентств и государственных структур; или (B) достижения улучшений в работе правительства, которые могут включать повышение эффективности, результативности, качества обслуживания или трансформацию процессов».

В Германии есть закон от 25.07.2013 о содействии электронному управлению (Закон об электронном правительстве, EgovG)18. Но здесь можно наблюдать использование термина только в дублирующем наименовании, что не подкрепляется соответствующей дефиницией в тексте закона. Таким же путем следует Австрия, где действует (принят в 2004 г.) Федеральный закон о мерах по облегчению электронного взаимодействия с государственными органами, у которого есть сокращенное название, как у немецкого E-GovG (в Австрии его также цитируют по ссылке на официальное опубликование как BGBl I 2004/1019).

В Республике Узбекистан принят закон от 09.12.2015 № ЗРУ-395 «Об электронном правительстве»20, где в статье 3 закрепляется: «Электронное правительство — это система организационно-правовых мер и технических средств, направленная на обеспечение деятельности государственных органов по оказанию государственных услуг физическим и юридическим лицам путем применения информационно-коммуникационных технологий, а также межведомственного электронного взаимодействия». Узбекистан уверенно продвигается в цифровизации государственного управления, заметно улучшая свои позиции в международных рейтингах (в частности, в рейтинге ООН за 2024 г. E-Government Development Index он занимал 63-е место). В Отчете Всемирного банка 2025 г. (индекс зрелости GovTech)21 Узбекистан вошел в десятку лидеров, заняв 9-е место среди всех стран мира и 1-е место среди стран Центральной Азии (для сравнения: в Отчете 2020 г. занимал 80-е место среди всех стран мира). Понятно, что не понятие «электронное правительство» обеспечило столь стремительный рост развития цифровых технологий в системе государственного управления, но оно создало дополнительные условия для построения приоритетов и достижения такого лидерского результата.

Во Франции базовым для правового режима цифровых технологий считается Закон от 07.10.2016 № 2016-1321 о цифровой республике22, определяющий значимые изменения в целом пласте нормативных актов по трем ключевым направлениям: оборот данных и знаний, защита прав в цифровом обществе и доступ к цифровым технологиям23. Следует отметить, что закон стал юридическим продолжением общего доктринального подхода о цифровом суверенитете. Более того, сама идея (распространившаяся уже потом во всем мире) была сформирована именно во Франции. Считается, что термин «цифровой суверенитет» ввел исследователь Пьер Белланжер24, отстаивающий позицию о необходимости противостоять цифровому неоколониализму, основным бенефициаром которого выступают Соединенные Штаты Америки (проводниками такой политики выступают гиганты технологической индустрии, BigTech)25. Данный подход активно поддерживается во Франции, что отражается не только в научных публикаци-ях26, но и в формирующейся административной и судебной практике, которая нацелена на ограничения монопольного положения ряда цифровых платформ. Так, в марте 2025 г. французский антимонопольный регулятор (Autorité de la Concurrence) наложил на Apple штраф в размере 150 млн евро за злоупотребление доминирующим положением при внедрении системы App Tracking Transparency. Она обязывает сторонних разработчиков приложений запрашивать у пользователей явное согласие на отслеживание данных для таргетинга рекламы, создав для собственных сервисов привилегированное положение27. Еще больший интерес вызывает решение антимонопольного органа Франции, обязавшее Google добросовестно подойти к переговорам с издателями — агрегаторами новостных каналов. Дело касалось платы за показ превью новостей в поисковой выдаче, которое потом расширилось до оценки обучения нейросетей Google на материалах средств массовой информации без учета авторских прав28. Однако в каждом таком деле представлен вывод о связи цифрового суверенитета с технологическим суверенитетом (о чем свидетельствует анализ французского научного сегмента). Осуществление общественно-политического контроля за киберпространством малоэффективно без создания соответствующей инфраструктуры, которая заключается не столько в установке различных систем цифрового надзора (это имеет второстепенное значение), сколько в разработке собственных программ, создании облачных систем, постройке дата-центров, действующих на базе национального оборудования. Нечто подобное демонстрирует китайская модель цифрового суверенитета, основанная на продвижении технологической независимости и принятии правовых норм, создающих приоритетные условия для национальной инфраструктуры29. Во Франции в этой части подчеркивается связь цифрового суверенитета и цифровой экономики, в основе которой находятся данные (а точнее большие данные, Big Data)30, что находит поддержку среди ученых Китая31 и Глобального Юга (политико-экономическое название стран с формирующимися рынками)32. Цифровой суверенитет страны — это возможность контролировать данные собственных граждан33.

В Европе набирает популярность применение концепции единого европейского цифрового суверенитета к инфраструктурным компонентам киберпространства, включая подводные кабели и трансграничные потоки данных34. Идея выступает доктринальным ответом Евросоюза на технологическое доминирование США и Китая; цифровые технологии обозначены как решающий фактор политической влас- ти35. Цифры указывают на тотальную зависимость: 90 % данных управляется иностранными компаниями, а менее 4 % ведущих мировых онлайн-платформ являются европейскими36. В то же время есть понимание, что риторика сильно отличается от реальности37. Многие страны ЕС не придерживаются единства в трактовке европейского цифрового суверенитета применительно к внутренним национальным правилам, но есть общее видение оборонно-промышленной стратегии, влияющей на принятие масштабных проектов по созданию собственной IT-инфраструктуры. В июне 2026 г. это выразилось в стремительной разработке Акта о чипах 2.0 и Акта о развитии облачных технологий и искусственного интеллекта38.

Сравнительно-правовое исследование показывает, что проблема правовой неопределенности с термином «электронное правительство» не влияет на фактическое состояние цифровизации государственного управления (уж точно не является панацеей), но создает дополнительный стимул для реформационного процесса. Комплексная дефиниция может выступать системообразующим правовым каркасом (если брать пример с Республики Узбекистан), выстраивая последовательность приоритетов при построении архитектуры цифрового государства. Обратим внимание на значимый момент: первичная концепция электронного правительства носила преимущественно управленческий, настроечный (ориентированный преимущественно на внутренние нужды самой системы) характер. Сейчас определение цифровизации государственного аппарата рассматривается в плоскости геополитического противостояния. Во многих публикациях цифровые технологии оцениваются как оружие двойного назначения в мировой конкурентной гонке, но уже не между торговыми компаниями, а между государствами в сфере информационного доминирования.

Зарубежный опыт также иллюстрирует третий этап (с конца 2010-х гг. по настоящее время) цифровизации государственного управления, который связан с переходом к его платформизации, символом чего становится GovTech, а следствием — алгократия. Происходит последовательная смена управленческой парадигмы — переход от электронного правительства к платформенной экосистеме, функционирующей на основе больших данных и искусственного интеллекта. Выше упоминалась подготовленная учеными Президентской академии (РАНХиГС) доктрина «Государство как платформа», следует указать также на аналогичный доклад «Государство как платформа. (Кибер)государство для цифровой экономики. Цифровая трансформация», опубликованный Центром стратегического развития (практически теми же авторами)39. Одним из наглядных образов стал концепт «Сервисное государство 2.0», представленный Минцифры России в 2018 г.40 (в развитие федерального проекта «Цифровое государственное управление») и как раз включающий новые возможности цифровизации, обеспечивающие суперсервисы, цифровой профиль, единый фронт (бесшовность взаимодействия), единый транспорт, единую модель данных, единую платформу услуг и сервисов41.

Главным отличием GovTech стал переход к проактивному и автономному управлению (что отражается и в российском подходе «Сервисное государство 2.0»). Показательным символом может служить Сингапур, оформивший «гиперэффективную сервисность» как лозунг всех проводимых реформ:

«Правительство-с-вами»42. Основа заключается в том, что каждый гражданин становится соучастником (партнером) управления, а не просто пассивным источником данных. Для этого создан новый концепт Smart Nation43, а также краудсорсинговые платформы, где могут быть озвучены любые идеи для улучшения социальной жизни (с возможностью получить государственный грант). Алгоритмические модели в режиме реального времени осуществляют сбор информации о действиях каждого гражданина в цифровом пространстве, дают им юридическую оценку, выполняют социальные запросы44. Происходит постоянная агрегация цифрового профиля жителя Сингапура в автоматическом режиме, при минимальном участии государственных служащих. Это обеспечивается функционированием всех ведомств на единой цифровой платформе Singapore Government Tech Stack (SGTS)45. Условием функционирования системы выступает цифровая идентификация Singpass, которой пользуются 97 % всех граждан и резидентов 15 лет и старше, позволяющая сквозное использование государственных информационных ресурсов, допуск к услугам частного сектора (банкам, страховым организациям, больницам, провайдерам связи и т.д.)46.

Сингапур реализует принцип однократного ввода данных (Once Only), мгновенно приводящего к обновлению всех информационных ресурсов. Создан цифровой двойник города (Virtual Singapore), объединяющий различные коммунальные данные: о городском трафике, потреблении энергии, погоде и демографии. Это позволяет моделировать экспериментальные решения, относящиеся к улучшению городской жизни, в виртуальной среде перед их реальным внедрением.

В Российской Федерации распоряжением Правительства РФ от 21.10.2022 № 3102-р утверждена Концепция создания и функционирования единой цифровой платформы (ЕЦП) Российской Федерации «ГосТех». На базе ЕЦП предусматривается создание и функционирование иных платформ (государственных информационных систем). Положения о них утверждаются Правительством РФ, и их перечень уже внушителен. Однако реальное внедрение концепции «Сервисное государство 2.0» тормозится в силу отсутствия продвижения по другим значимым направлениям. Так, обязательное условие — создание цифрового профиля — невозможно без полного перехода на электронный документооборот и создания электронных удостоверений. Однако в 2022 г. глава Минцифры России объявил, что переход на электронные документы отложен на неопределенное время47. Рабочая группа, курировавшая систему «Открытое правительство» (создана во исполнение указа Президента РФ от 08.02.2012 № 150), в 2018 г. была расформирована. Практически не функционирует портал открытых данных . Необходимо создать «единый фронт», под которым понимается объединение всех официальных государственных сайтов, ведомственных порталов и мобильных приложений в общую, бесшовную экосистему для пользователя. В этой части ведомственная разобщенность является одним из ключевых факторов, в силу которых не достигнуты необходимые результаты. Следует поддержать инициативы Центра стратегических разработок и Минцифры России, обозначившие, что цифровизация публичных институтов — тупиковый путь, который может привести только к «цифровому бюрократизму», когда государственный служащий, перегруженный обязанностями по взаимодействию с внешними субъектами, использует новые технологии для создания дополнительных барьеров, которые могут облегчить его служебную деятельность. Именно поэтому необходима смена приоритетов и подходов: ведомственная цифровизация должна смениться единым стандартом платформизации, которая требует одновременно появления новых цифровых навыков у представителей государства и создания единого координационного центра, который возьмет на себя роль ключевого регулятора проводимых реформ.

В настоящее время в органах власти создана должность ответственного за цифровизацию (руководитель цифровой трансформации, РЦТ), изначально предлагалось (на уровне экспертных оценок) установить его прямое подчинение основному регулятору (Минцифры России) для предотвращения «ведомственного эгоизма». В итоге был принят компромиссный вариант: РЦТ находится в структуре органа, являясь заместителем руководителя, но типовой должностной регламент утверждается президиумом Правительственной комиссии по цифровому развитию (постановление Правительства РФ от 10.10.2020 № 1646). Требования к кандидатам также устанавливаются на уровне Правительственной комиссии, а Минцифры России проводит проверку. Далее Минцифры при назначении на должность осуществляет периодическую оценку соответствия уровню необходимой подготовки.

Выводы

Анализ российской и зарубежной практики показывает поступательный характер цифровой трансформации государственного управления. Она может проводиться различными темпами, что указывает лишь на внешнюю сторону преобразований. Конституционно-правовое измерение обязывает исследователей смещать фокус на выявление потенциальных угроз для традиционных институтов государства и права. Подобный подход позволит своевременно корректировать существующую политику, а в ряде случаев —предотвратить угрозы на стадии стратегического планирования реформ.

Обозначим системные риски.

• 1.    Происходит скрытая деинституционализация государства. Во всех стратегических документах о цифровизации управления указывается на посредническую роль государства (в лице государственных служащих) между данными и гражданином (юридическим лицами). Платформизация государства минимизирует роль посредника (в ряде документов предлагается кардинальное решение — устранить роль посредника), что объективно приводит к главному аспекту — размыванию суверенной воли государства, утрачивающего монополию на управление обществом. Вводится даже специальный термин «дезинтермедиация»⁴⁸. Обратим внимание, что политические концепции⁴⁹ о конкурентной среде в регламентационном процессе разнообразны, суть зачастую сводится к значимому тезису: человечество привыкло жить в условиях государства, но это не единственная форма социального общежития (история знает и другие примеры). В любом случае меняется роль государства; формулируется политическое сомнение в его незаменимости как безальтернативного регулятора. Контуры последствий предопределяются в рамках текущего модернизационного этапа.

• 2.    В условиях указанной тенденции основным конкурентом в управленческой монополии становятся частные компании, а с учетом формирования цифрового рынка — транснациональные IT-корпорации (Big Tech). К такому развитию событий с подменой регулятора пока не готовы ни общество, ни государство, ни право. На протяжении нескольких столетий вырабатывались механизмы защиты человека от давления со стороны государства, закрепляющие юридические гарантии прав и свобод от властного произвола, учитывающие национальную, культурную, религиозную специфику, что во многом предопределило появление современных правовых семей. Господство BigTech основано на универсализме и технологическом единообразии, что уже сейчас вызывает определенное сопротивление. Концепция цифрового суверенитета — одна из форм противостояния и отстаивания индивидуальности (правовой идентичности) в глобальном информационном обществе.

• 3.    Фундаментальный вызов алгократии скрывается в радикальном «вымывании» человека из пространства публично-правовых отношений. Государство и общество всегда строились на межличностном взаимодействии, что подкреплялось соответствующими правовыми институтами. В приведенном аспек те соверше нствование законодательства строилось на основе базовой цели — придать этому контакту

конструктивный характер, что обеспечивалось благодаря борьбе с коррупцией, минимизации чиновничьего произвола, пресечению дискриминации и защите уязвимых категорий граждан. Уже сейчас цифровая трансформация устраняет человека из привычной модели, причем приобретает двусторонний характер: государство использует алгоритмические платформы, а гражданин — персональных ИИ-ассистентов и цифровых двойников. В условиях диалога искусственных интеллектов неясна роль самого человека. Кризис антропоцентризма приобретает совершенно иной характер: создан конкурент не только государству, но и самому человеку, причем предвосхищающий человека по многим социальным возможностям (особенно в условиях функционирования глобального информационного общества). Не будем делать катастрофический прогноз, но необходимо продумать гарантии от полной утраты человеческой субъектности.

Приведенные риски не являются фатальным тупиком; не стоит следовать логике изоляции от технологий. В современном мире это неконструктивно и абсолютно неэффективно. Поддержим новый подход, основанный на кооперации, которая часто проявляется в различных сферах. В качестве примеров можно привести: внедрение коботов (коллаборативных роботов, действующих в сотворчестве с человеком) в промышленные отрасли, формирование парадигмы «Медицина 5.0», основанной на постоянном взаимодействии врача, ИИ-ассистента и пациента; в управлении — цифровые ко-пилоты (Co-pilots), берущие на себя генерацию вариантов решений, причем итоговое выбирает исключительно человек. Все эти примеры показывают позитивную синергию человека и алгоритмических моделей, что не подменяет субъектность Homo Sapiens, а даже усиливает запрос на человечность, востребованность именно тех качеств, которые не сможет имитировать машина. Образ будущего определен в единой концепции «Общество 5.0», которая обусловило появление «Индустрии 5.0». В зарубежных стратегиях формулирование происходит с помощью термина Super Smart Society (дословно «суперумное общество»), в котором заключается объединение цифрового и реального, искусственного интеллекта и естественного интеллекта, робота и человека. Человекоцентричность в управлении достигается благодаря закреплению принципа «со-управления» (human-in-the-loop; дословный перевод — «человек в контуре»). По большинству указанных аспектов «право запаздывает», и это международный тренд, однако он не должен служить индульгенцией для пассивности юридической науки.