Политическая наука: диалектика дискурсивного и догматического

Политическая наука в России на протяжении последних десятилетий претерпела ряд качественных изменений. В конце прошлого столетия по причинам, заслуживающим отдельного разговора, наука эта утратила остатки активности — способности адекватно отражать действительность и проектировать формы, пригодные для политической жизни. Лишившись созидательной силы, политология перешла в разряд вялых учебных дисциплин и принялась отстраиваться путем некритического заимствования преимущественно западного опыта. Так продолжалось примерно до конца ХХ столетия, когда наступило пресыщение от политической археологии и появилась потребность в научных исследованиях, пусть лишь у самих исследователей и вне государственного заказа.

Где-то на рубеже веков российская политическая наука стала выходить из застоя, что проявилось в нарастающем разнообразии мнений, суждений, представлений о политике. «Вместе все вещи были: ум же их разделил и привел в порядок» — сказал древний философ. Теперь же ум этот, потеряв смыслы и утратив способность разделять и сравнивать, производит бессвязные дискурсы. Поток разобщённых монологов, где никто никого не слышит, образовал и аморфный политический дискурс, влившийся в странное русло под именем дискурсология. Как всякая протонаука, дискурсология в начале нового века выполняла и продолжает выполнять скромную аккумулирующую функцию.

Вплоть до настоящего времени многоликость политического дискурса отражала растерянность общественного сознания и научной мысли. Складывается ситуация, когда идеологическая полифония российской политики и «деидеологизированное» состояние умов граждан становятся препятствиями для национальной консолидации общества, потребность в которой то усиливается, то ослабевает в зависимости от тактических манёвров власти.

Можно утверждать, что политическая дискурсо-логия сегодня не готова продуцировать модернизационные идеи, поскольку застряла на стадии феноменологического осмысления дискурса, ограничившись, по сути, простой констатацией явления и описанием присущих ему общих свойств. Несомненно, что пришло время исследования политического дискурса диалектическими методами. Это означает, что понимание объекта, как автономного образования, характерное для феноменологии, придётся дополнить его представлением в виде целостного, системного, динамичного образования. Иначе говоря, категории «дискурс» настала пора подобрать противоположную категорию, в паре с которой она составляла бы некоторое единство, а их полярность указывала бы на вектор совместного развития. Как часто бывает, такое понятие, пусть только в мифическом исполнении, давно существует в публицистике и, главным образом, в религиозной литературе. И это понятие — «догма».

Противоположность догматического и дискурсивного вряд ли нуждается в обосновании, как и тот факт, что и то и другое образуют неразрывное единство, заслуживающее теоретического осмысления в бинарной связке.

Никакая наука не может быть в чистом виде ни догматической, ни дискурсивной. Она неизбежно содержит в себе догму, без чего невозможна научная теория, и в ней всегда есть место дискурсу — критическому или выходящему за рамки догмата. Рискну утверждать, что догма — фундаментальная компонента, определяющая лицо науки. Очевидно и то, что главное предназначение и основная функция дискурса — быть инструментом формирования или разрушения догм. Поэтому трудно переоценить значение дискурса для науки и практики.

Но дискурс — не самоценный предмет и далеко не достаточный индикатор, как может показаться, свободы общественного или индивидуального сознания. Хотя свобода отдельного человека может выражаться в дискурсе, обязанности, составляющие неотъемлемый элемент свободы, детерминированы догмой.

Человек — субъект многоплановый. Его определяли и как существо разумное, и мыслящее, и креативное, и творческое… Но из всех оценок человеческой сущности едва ли не главная, характеризующая его духовное и нравственное устройство, является Homo dogmatic — человек догматический.

Сила человеческого мышления заложена в целостном восприятии мира, покоящемся на изначальных догмах, удерживающих персональную конструкцию нашего мировоззрения. Смысл духовной жизни человека определяется укреплением собственного догмата. На этом пути нас ждут серьёзные испытания: сомнения в истинности своих принципов и столкновения с инаковостью окружающих.

Трудно согласиться с церковным определением догмата, как исключительно вероучительного явления или богооткровенной истины, тем более истины, механически закреплённой Вселенским Собором или Соборными определениями. Такой подход омертвляет теорию догматизма и догматическую науку в целом.

Как видно, догматичность свойственна человеческой природе, является важнейшей характеристикой человека, а догматическое содержание конкретной личности формируется спонтанно, зависит от многих факторов и потому уязвимо для проверки практикой. Догма не может быть истинной или ложной, она, как и дискурс, всегда субъективна и является не только своего рода личностным идентификатором, но и мерой духовно-нравственного содержания индивида.

Разум и жизненный опыт могут истончать догматическое наполнение личности. Обманчивые ощущения гибкости мышления и свободы, приобретаемые взамен догматических пут, на деле нередко бывают предвестниками личностного опустошения и деградации.

Не менее обманчиво распространённое противопоставление догматизма диалектике. Упорядоченное движение в человеческом восприятии всегда догматично, а когда оно становится хаосом, воспринимается как предмет ничем не ограниченного свободного дискурса. Вектор развития того или иного социального процесса отражается в догме, и, в свою очередь, задаётся ею. По этой причине абстрактная борьба с догматизмом представляется реакционным занятием.

С другой стороны, поскольку догма в немалой степени является продуктом человеческого разума, постольку она несёт в себе черты индивидуального своеобразия. Поэтому общественное сознание представляет собой неоднородную совокупность догматов отдельных людей. В этом контексте общественное сознание есть дискурс индивидуальных догм граждан.

Механицизм понимания догматического и дискурсивного начал человеческого бытия требует оговорок диалектического плана. Дело в том, что в реальной жизни идут процессы догматизации дис- курса и дискурсивного разрыхления догм. Процессы эти затрагивают как общество в целом, так и каждого человека, в отдельности. При этом предрасположенность индивида к широкому внутреннему дискурсу является психиатрической проблемой, а разнообразие дискурса общественного — признаком нестабильности и надвигающейся смуты. К сожалению, современный российский дискурс, не имея какой бы то ни было идейной опоры, не может догматизироваться в должной мере, обрести свойственную догмам ясность и определённость, отчего и дискурсология остаётся бездонным вместилищем разнородных несистематизированных взглядов. Несомненно, что дискурсология без догматической науки не способна не только к серьёзному анализу накопленного материала, но и к его простейшей группировке, не говоря уже о научной классификации.

Место и роль догматики в жизни индивида и общества традиционно недооценивались наукой, хотя миром всегда правили догмы. На практике правящие социальные группы стремятся догматизировать общественное сознание средствами идеологической обработки, обеспечивая тем самым политическую стабильность и государственную управляемость.

В отличие от правителей оппозиционные силы действуют, как правило, противоположно, пытаясь навязать обществу свою догму (как, например, коммунисты) либо вовлечь его в бессмысленный дискурс, ослабляющий догматическую позицию власти (как, например, либералы).

На современной политической арене России в наибольшей мере сохраняют влияние коммунистический, либеральный и православный догматы.

Первый из них пытался и пытается строить догмат на строгой научной основе — симбиозе философии, политэкономии и политологии. Кризис современного Коммунистического догмата во многом обусловлен хроническим дефицитом соответствующего дискурса и заинтересованной дискредитацией его научной базы. Следует отметить, что проблемы догматизма часто возникают и по вине радикальных догматиков. Опасаясь рисков для догмы, активные апологеты стремятся любыми средствами уничтожить не выгодный для себя дискурс. На этой почве возникали кампании по борьбе с реформизмом в Советском Союзе, Китае, других социалистических странах, в конечном итоге препятствовавшие творческому развитию марксизма и коммунистическому строительству.

Казалось бы, особенно благосклонен к дискурсу Либеральный догмат. Его апологеты декларируют широкие свободы и права человека, приверженность социальной справедливости и гармонию с человеческой природой. На деле свобода как догма всего лишь вывеска либерализма, скрывающая его настоящую догматическую сущность — оправдание неравенства, несправедливости, несвободы. И если Коммунистический догмат стремился ограничить дискурс, то догмат либеральный стимулирует его хаотичность и умело прячется за нагромождениями пустых дискурсивных форм. Но и либеральный дискурс в настоящее время утратил доверие россиян, а Либеральный догмат не прошёл в нашей стране (и не только в нашей) проверки практикой и отторгается обществом.

Догмат православной церкви в России, как и любой религиозный догмат, продолжает покоиться на таинстве откровения. Его служители подавляют

• В.    Е. Хвощев

критический дискурс в адрес религии и церкви, рассчитывая на успешную эксплуатацию веры людей. Известно, что любая вера построена на догме; где нет догмы — нет веры. Безверие дискурсивно. Справедливо и обратное: дискурс разрушает веру и порождает безверие. Безверие не признаёт догматов, а, значит, не оставляет места для творчества и активности субъектов. Всякое творчество есть реализация догмы, попытки реализации дискурса неизбежно сюрреалистичны. Отсюда понятна и природа творческого вдохновения субъекта: вдохновения позитивного, когда творцом овладевает догма и он стремится воплотить ее содержание в произведении искусства, и негативного «больного» вдохновения, когда художник путается в дискурсе и отражает свои сомнения в иррациональном продукте. Этими обстоятельствами объясняется отношение церкви к догматизму и дискурсу, ее поддержка догматической науки собственного производства.

Многие догматы в современной России, не имея открытого доктринального выражения, находятся в латентном состоянии. Один из них заслуживает особого упоминания — Антикоммунистический догмат, сотканный из объемной пряжи антикоммунистического дискурса. Это политическое создание, будучи паразитическим наростом на базовом догмате, не способно обрести самостоятельную догматическую определённость и вынуждено скрывать знакомую с советских времён личину антикоммунизма под агрессивным дискурсом.

Следует признать, что Антикоммунистический догмат был в последние десятилетия основой, по крайней мере, внутренней политики России. Но поскольку теория и практика коммунизма в стране отсутствуют, а коммунистические настроения — субстанция виртуальная, то и современный российский антикоммунизм существует в виртуальной форме и дискурсивном распыле. Антикоммунистический дискурс в сегодняшней России власть поддерживает как профилактическую меру против возврата общества в неугодное ей состояние.

На протяжении своей истории человечество не оставляло попыток создать универсальную догму, устраивающую всех и каждого, и вершиной интеллектуальных усилий в этом направлении можно считать «категорический императив» И. Канта. Кантовская «формула» (а формула есть концентрированное выражение догмы) определяющим догмат показателем ставила нравственность. Это тот, едва ли не единственный компонент, который в лихой XXI век можно противопоставить аморальному дискурсу, навязываемому обществу разрушающей его культурой. Так, по иронии судьбы идейно противостоящее советской России кантианство готово стать основой российской национальной идеи и надеждой на выживание.

Разумеется, что кантианство, как мировоззрение, а тем более, как инструмент политики, не может распространяться на современную эпоху без актуализации. Но, стоя на плечах Канта, по образному выражению американского профессора Д. Парфита, можно рассмотреть новые горизонты современности. И он — Д. Парфит — это посильно делает, пытаясь внести изрядную долю прагматизма в абстрактную и разбалансированную деонтологию И. Канта. Такого рода усилия следует расценивать как приглашение к дискурсу по поводу модернизации универсального кантовского догмата.

Убедительно критикуя контрактуализм Канта и близких ему по духу своих коллег, Д. Парфит невольно обращается к самым общим вопросам моральной философии и, по сути, приступает к строительству светской догматической науки на рациональной основе. По-видимому, развитие дискурсологии связано с основательной разработкой именно такого варианта догматической науки. Лишь на этом пути можно рассчитывать на становление конструктивного дискурса, способного проектировать новые эффективные догмы или совершенствовать старые.

Крайне важно отметить и то обстоятельство, что основные догматы современности страдают старым и неизлечимым недугом — двуличием, когда за декларируемой или иллюзорной догматикой скрываются реальные интересы конкретных общественных групп — все то, что Д. Парфит воспринимает как противостояние контрактуализма и актуализма, универсальных принципов долженствования и конкретикой жизни, допускающей определённые, диктуемые, якобы, временем нравственные послабления. Логика политической близорукости, классовой слепоты неизбежно подталкивает таких исследователей к пессимистическим суждениям, из которых вытекают апокалипсизмы типа «конец истории» (Ф. Фукуяма), «конец веры» (С. Харрисон), конец морали и нравственности…

По этой же причине в российской науке продолжает сохраняться тупиковая ситуация, когда на протяжении четверти века разлагающее влияние на общественное сознание оказывает политически дезориентированный, а потому бесплодный для догмаобразования, а, значит, и для социального прогресса, дискурс.

Решение этой проблемы нужно начинать с простого: догматическое, разошедшееся с действительностью, подвергать критическому дискурсу, а дискурсивное настойчиво перерабатывать в универсальную догму. С обязательным условием — формирование общественной догматики строить с политических (классовых) позиций на этических принципах и нравственно-ориентированном дискурсе.