Политика современной Турции на Ближнем Востоке: неоосманские амбиции и стратегия управляемого хаоса

1Московский государственный институт международных отношений Министерства иностранных дел Российской Федерации, Москва, Россия, ,

Введение . Внешняя политика Турции на Ближнем Востоке при Партии справедливости и развития (ПСР) представляет собой сложный феномен, сочетающий элементы прагматизма, идеологического ревизионизма и настойчивого стремления к восстановлению статуса великой региональной державы. Идеологической основой стал неоосманизм – доктрина, которая, по оценкам исследователей, подразумевает не столько воссоздание империи, сколько активное использование исторического и культурного наследия Османской империи для проецирования влияния в бывших ее пределах (Товсултанов, 2021; Эшба, 2016; Ivaylo, 2019). Хотя традиционный анализ фокусируется на очевидных аспектах (курдский вопрос, отношения с Сирией, Ираном, Саудовской Аравией, энергетические интересы), менее изученной остается сеть скрытых инструментов и стратегий, помогающих Анкаре оказывать многоуровневое влияние на региональные процессы.

Концепция «Ноль проблем с соседями», сформулированная А. Давутоглу и доминировавшая в начале правления ПСР, к середине 2010-х гг. претерпела радикальную трансформацию, эволюционировав в сторону проактивной, а зачастую и откровенно интервенционистской политики. События «Арабской весны», переросшие в затяжную гражданскую войну в Сирии, и сопутствующее им усиление курдских военно-политических структур на сирийской территории стали ключевыми катализаторами этой метаморфозы.

Официальная риторика Анкары последовательно акцентирует внимание на защите национальной безопасности, поддержке «братских народов» и бескомпромиссной борьбе с терроризмом. Однако критический анализ, опирающийся на разнообразные источники и эмпирические данные, помогает выявить наличие последовательной стратегии, которую можно охарактеризовать как «управление хаосом» – целенаправленное использование и даже создание зон нестабильности для продвижения собственных национальных интересов. Стратегия контрастирует с евразийскими или атлантическими векторами, которые также присутствуют в турецкой политике, создавая сложную многовекторную ее модель1.

Настоящее исследование ставит перед собой несколько задач:

• –    выявить и систематизировать скрытые аспекты и механизмы турецкой политики на Ближнем Востоке, используя расширенную эмпирическую базу;

• –    проанализировать ее долгосрочные последствия для региональной стабильности, рассмотрев как критическую перспективу, так и альтернативные трактовки, логически оценивая их валидность;

• –    предложить усовершенствованную теоретическую модель для понимания логики стратегического выбора Анкары в меняющихся условиях.

Работа опирается на принципы междисциплинарного синтеза и критического анализа источников. Основой исследования послужил анализ открытых данных турецких министерств (иностранных дел, обороны), отчетов международных организаций (ООН, Amnesty International, Human Rights Watch), сопряженный с критической оценкой их возможной предвзятости или неполноты. Важнейшим компонентом стали полуструктурированные экспертные интервью с региональными аналитиками, в качестве источника использовалось опубликованное экспертное интервью с профессором Т. Исмаилом2. Также были использованы академические исследования по теме неоосманизма, гибридных войн и региональной политики Турции, данные спутникового мониторинга (например, для анализа стока рек и демографических изменений) и медиарепрезентации турецкой официальной позиции для ее сопоставления с фактическими действиями.

Религиозные сети и образование: инфраструктура «мягкой силы» . Турецкое влияние реализуется через многоуровневую и гибкую систему инструментов, которая эффективно сочетает традиционную дипломатию, прямое военное присутствие и широкий спектр гибридных методов, направленных на формирование лояльных сред и ослабление оппонентов.

Ключевыми проводниками идеологического влияния Анкары выступают Турецкое управление по делам религии (Diyanet) и Турецкое агентство по сотрудничеству и координации (TİKA). Их деятельность, на первый взгляд гуманитарная, при анализе обнаруживает признаки стратегического инструмента внешней политики. По данным, агрегированным из официальных отчетов Diyanet и независимых исследований, таких как работа А. Озтюрка и С. Созери, сеть финансируемых или контролируемых Анкарой мечетей и религиозных центров за рубежом превышает 2000 единиц (Öztürk, Sözeri, 2018). Критически важным является их присутствие в странах с иным или неоднородным религиозным направлением. Например, в преимущественно шиитском Ираке (где, по оценкам иракских экспертов, действует более 50 таких мечетей) и в Ливии с ее сильным салафитским влиянием. Пропагандируемая модель – умеренный суннизм с акцентом на османское наследие и лояльность современному турецкому государству (Мехдиев, 2016).

Параллельно действует образовательная сеть. После ликвидации структур Ф. Гюлена ниша была занята государственным фондом Maarif. Анализ учебных программ (на примере сетей, подконтрольных фонду) выявляет систематическое включение в образовательный процесс тем об общем османском прошлом и позитивной роли Турции как лидера мусульманского мира, что подтверждается исследованиями И.М. Щербакова (Щербаков, 2025).

Турецкая официальная позиция представлена как бескорыстная гуманитарная и культурная помощь, направленная на содействие межрелигиозному диалогу, борьбу с радикализмом и развитие образования в братских странах. Отдельные проекты, безусловно, могут иметь позитивный гуманитарный эффект, однако системный характер, географический охват и идеологическая направленность учебных программ свидетельствуют о долгосрочной стратегической цели – формировании протурецки ориентированных элит и общественного мнения. Сказанное также подтверждается экспертами, отмечающими явную политизацию образовательного и религиозного контента1.

НПО: основа и оперативные возможности . Турецкие гуманитарные неправительственные организации (НПО), такие как Фонд гуманитарной помощи (IHH), играют двойственную роль. В зонах конфликтов, таких как сирийская провинция Идлиб и Ливия, деятельность IHH и подобных структур задокументирована не только их собственными отчетами, но и докладами Организации Объединенных Наций (ООН) и правозащитных групп; о фактах нарушений также сообщается в независимых расследованиях². Помимо легитимной гуманитарной работы IHH и подобных структур (поставка продовольствия, медикаментов), существуют многочисленные свидетельства, в том числе полученные в ходе полевых исследований, об их вовлеченности в деятельность иного рода, а именно:

• –    сбор разведывательной информации, составление подробных отчетов о передвижениях сил противника, настроениях населения и социально-экономической ситуации для турецких спецслужб (MIT);

• –    логистическая поддержка, организация переброски персонала, оборудования и грузов двойного назначения для сирийских прокси-формирований (Сирийская национальная армия – СНА) (Надеин-Раевский, 2025);

• – обеспечение защищенных каналов связи между Анкарой и полевыми командирами лояльных группировок.

Позиция НПО и турецких властей предполагает категорическое отрицание любой негуманитарной деятельности; подчеркивается, что работа в зонах конфликта требует взаимодействия с различными местными силами исключительно для обеспечения доступа к нуждающемуся населению.

Совокупность данных из независимых источников (спутниковые снимки, отслеживающие движение конвоев, журналистские расследования и перехваты коммуникаций) и логистические возможности этих НПО, сопоставимые с возможностями армейских подразделений снабжения, делают официальные отрицания малоубедительными. Статистика финансирования IHH (публикуемая лишь частично) демонстрирует резкий рост бюджетов, четко коррелирующий с началом и эскалацией турецких военных операций за рубежом.

Гидрогеополитика: вода как стратегическое оружие. Контроль над верховьями рек Тигр и Евфрат является одним из наиболее основных, хотя и не всегда афишируемых инструментов давления Анкары на своих южных соседей – Сирию и Ирак. Регион в целом испытывает острейший дефицит водных ресурсов, фиксируемый спутниковыми наблюдениями3. Реализация масштабного проекта «Юго-Восточная Анатолия» (GAP), в частности, строительство плотины Илису (завершена в 2020 г.), имела далеко идущие последствия. Помимо экологического и культурного ущерба (затопление древнего города Хасанкейф), проект привел к резкому снижению стока воды в Сирию (до 40 % в засушливые месяцы, по данным сирийского Министерства водных ресурсов и независимого анализа (Бояркина, 2017)) и особенно в Ирак, где для южных сельскохозяйственных провинций возникла угроза катастрофической нехватки воды. Анкара активно использует этот рычаг в переговорах по вопросам безопасности (требуя от Багдада решительных действий против Рабочей партии Курдистана (РПК)) и в энергетических сделках.

Ирак и Сирия неоднократно (на уровне ООН, двусторонних протестов) обвиняли Турцию в нарушении международного водного права. Ирак начал переговоры с Ираном о переброске воды, инвестирует в опреснение и водохранилища, но эти меры недостаточны и финансово затратны. Сирия, ослабленная войной, практически лишена рычагов влияния.

Турция подчеркивает свое суверенное право на развитие и использование водных ресурсов, находящихся на ее территории, для нужд гидроэнергетики и ирригации. Анкара заявляет о готовности к техническому сотрудничеству по вопросам водосбережения с соседними странами.

Хотя развитие гидроэнергетики является законной целью любого государства, масштаб проектов GAP и очевидные манипуляции со сбросами воды в критические сельскохозяйственные периоды явно выходят за рамки внутренних нужд и используются как инструмент политического принуждения, что признается большинством независимых аналитиков (Бояркина, 2017).

Поддержка взаимоисключающих группировок: искусство управления хаосом . Классическим примером турецкой стратегии является поддержка антагонистических или даже враждебных друг другу групп для сохранения максимальной гибкости и влияния в регионе.

Помимо открытой и решающей военной поддержки Правительства национального согласия (ПНС) в Триполи (поставки беспилотных летательных аппаратов (БПЛА) Bayraktar TB2, переброска сирийских боевиков, что подтверждено сообщениями о нарушениях санкций ООН1), существуют свидетельства о тайных контактах MIT с представителями Ливийской национальной армии (ЛНА) Х. Хафтара. Цель таких контактов – «страхование ставок» на случай военного поражения ПНС и обеспечение турецких интересов при любом исходе конфликта.

Прямая поддержка Сирийской национальной армии (СНА), часто критикуемой за военные преступления2, в разные периоды (особенно в 2015–2017 гг.) сочеталась с тактической терпимостью и косвенной помощью (обеспечение логистических коридоров, «слепота» на границе) более радикальным группировкам для их использования в борьбе против курдских Отрядов народной самообороны (YPG) или на отдельных участках фронта против сирийских правительственных сил.

Турция заявляет, что борется исключительно с террористическими организациями (Исламское государство Ирака и Леванта (ИГИЛ)3, Рабочая партия Курдистана (YPG/РПК)). Любое взаимодействие с другими группами носит временный и тактический характер, обусловленный сложной обстановкой на театре военных действий.

Системный характер и длительность «тактического» взаимодействия с радикальными группами, их использование для решения стратегических задач Анкары (например, при штурме курдских анклавов) и сообщения западных источников4 указывают на то, что это не ситуативные союзы, а осознанный элемент стратегии управления конфликтом.

«Голубая родина» ( Mavi Vatan ) : морская доктрина и геополитический императив . Концепция «Голубая Родина», разработанная адмиралом Дж. Гюрденизом (Gürdeniz, 2021) и возведенная в ранг официальной государственной доктрины, является ключевым элементом не-оосманских амбиций Турции в XXI в.

Документ радикально расширяет предполагаемые турецкие морские границы и исключительную экономическую зону (ИЭЗ) в Эгейском, Средиземном и Черном морях. В Восточном Средиземноморье она прямо оспаривает зоны, на которые претендуют Греция, Кипр, Египет и Израиль. В основе доктрины лежит спорная интерпретация Конвенции ООН по морскому праву (UNCLOS)5, согласно которой острова (особенно удаленные от материковой части государства)

имеют ограниченное влияние на определение ИЭЗ по сравнению с протяженным континентальным побережьем, каким обладает Турция. Такая позиция категорически отвергается Грецией и международным правом1.

Ливийское соглашение (ноябрь 2019 г.)2 стало кульминацией реализации доктрины «Голубой Родины». Это соглашение оценивается как ключевой элемент новой турецкой морской экспансии в Восточном Средиземноморье3. Меморандум о взаимопонимании по разграничению морских зон был подписан в экстренном порядке с правительством ПНС Ливии, которое на тот момент находилось на грани военного поражения от ЛНА Хафтара. Турецкая военная интервенция, начатая немедленно после подписания, стала прямым условием выживания ПНС. В обмен Турция получила подпись Ливии под картой, которая создавала непрерывный «коридор» турецких морских претензий от побережья Анатолии до ливийского побережья, полностью игнорируя греческие острова, такие как Крит и Родос, и рассекая зоны, на которые претендовали Греция и Египет4.

Соглашение представлено как абсолютно законное разграничение ИЭЗ между двумя суверенными государствами с противолежащими побережьями, основанное на принципе справедливости и защите законных прав Турции и Ливии на природные ресурсы.

Экстренный характер подписания под давлением военной необходимости и полное игнорирование законных прав третьей страны (Греции), чьи острова находятся между Турцией и Ливией, ставят легитимность соглашения под серьезное сомнение с точки зрения UNCLOS и принципа добросовестности в международных отношениях.

Была сформирована мощная антитурецкая коалиция. Греция, Кипр, Египет, Израиль и Франция резко осудили соглашение как незаконное и нарушающее международное право. Греция и Египет подписали собственное соглашение о разграничении ИЭЗ (2020)5, укрепили военное сотрудничество с Францией, Объединенными Арабскими Эмиратами (ОАЭ), Саудовской Аравией; инициировали процесс санкций Евросоюза против Турции. Израиль ускорил проекты EastMed (газопровод в ЕС, ныне заморожен) и сотрудничество с Грецией и Кипро, рассматривает альтернативные маршруты экспорта газа. Евросоюз официально осудил действия Турции, ввел ограниченные санкции, призвал к диалогу, но не проявил единства (особенно позиция Италии, Венгрии)6.

Помимо доступа к потенциальным газовым месторождениям, стратегической целью Анкары является создание постоянной военно-морской базы на ливийской территории7. Такая база помогла бы Турции разместить фрегаты, корветы и подводные лодки в самом центре Средиземноморья, проецируя силу на Южную Европу, Северную Африку и ключевые морские пути.

Сирийский лабиринт: инструментализация конфликта . Сирия является наиболее ярким и трагическим примером применения стратегии управляемого хаоса, где декларируемые цели (борьба с терроризмом и создание зоны безопасности) маскируют процессы трансформации оккупированных территорий.

В результате серии военных операций («Щит Евфрата», «Оливковая ветвь», «Источник мира» и др.) Турция создала «зону безопасности» глубиной до 30–40 км вдоль своей границы. Однако анализ происходящих там процессов показывает, что речь идет не о временном буфере, а о формировании де-факто турецкого протектората.

На захваченных территориях (Африн, Джараблус, Телль-Абьяд) введена в оборот турецкая лира, о чем сообщалось в турецких средствах массовой информации (СМИ)8. Открыты филиалы турецкой почты, банков (Ziraat Bankası), больницы и школы, работающие по турецким образовательным программам. Местные предприятия, особенно в аграрном секторе (например, производство оливкового масла в Африне), перешли под контроль турецких компаний или лояльных СНА бенефициаров, полностью интегрируясь в турецкие цепочки поставок1.

Указанные меры представлены как помощь в восстановлении нормальной жизни, обеспечении базовых услуг и безопасности для местного населения, освобожденного от «террористов» YPG. Комплекс мер (валюта, образование, экономический контроль, административное управление) выходит далеко за рамки задач временной зоны безопасности и в точности соответствует модели «ползучей» аннексии de facto.

Многочисленные отчеты ООН, правозащитных организаций (HRW, Amnesty) и сирийских НПО2, подкрепленные спутниковыми снимками и сотнями интервью с беженцами, документируют систематическое и целенаправленное переселение арабских семей (часто – родственников боевиков СНА) из других регионов Сирии (Гута, Дераа) в дома и на земли, ранее принадлежавшие изгнанному курдскому населению, особенно в кантоне Африн3.

Официально Анкара отрицает целенаправленную политику переселения. Перемещения объясняются естественными потоками беженцев, ищущих безопасность, или возвращением арабского населения на свои «исконные» земли, откуда они якобы были изгнаны курдами.

Масштабность, организованность (предоставление транспорта, распределение жилья и земель) и четкая временная корреляция с военными операциями неопровержимо указывают на спонсируемую государством политику демографической инженерии. Ее долгосрочная цель – изменение этнодемографического баланса для ослабления курдского политического присутствия и создания пояса лояльного населения вдоль границы.

Тактическое использование Анкарой радикальных исламистских группировок в качестве тарана против YPG привело к их укоренению в турецких зонах влияния. Группы с крайне экстремистской идеологией создают постоянные очаги нестабильности, нападая даже на протурецкие силы СНА, и являются «миной замедленного действия» как для региональной безопасности, так и для самой Турции4.

Наличие радикальных элементов – следствие сложности конфликта, а не политики Анкары. Изначальная толерантность и использование этих групп как прокси против YPG, а также трудности их устранения без ослабления СНА, указывают на то, что их присутствие было изначально принято как неизбежные издержки стратегии, вышедший сейчас из-под контроля.

Теоретико-игровая модель регионального взаимодействия . Разработана теоретикоигровая модель, которая рассматривает взаимодействие Турции (T), России (R) и США (US) в сирийском контексте. Введем новые элементы, динамические факторы, функции выигрышей с количественными параметрами, элементы неполной информации и последовательность ходов, превращая ее из статической модели Нэша в динамическую, байесовскую игру. Теоретико-игровая модель распределена на 4 уровня.

Уровень 1. Ключевые игроки и стратегии. Игроки и их базовые стратегии:

– Турция (T) – T 1 (Агрессия), T 2 (Сотрудничество/сдерживание), T 3 (Статус-кво);

– Россия (R) – R 1 (Противодействие), R 2 (Избирательное сотрудничество), R 3 (Аккомодация);

– США (US) - US 1 (Противодействие), US 2 (Избирательное сотрудничество), US 3 (Аккомодация).

Этот уровень определяет базовые элементы игроков (T, R, US) и их дискретные стратегии (ST, SR, SUS), где каждая стратегия – элемент из заданного множества.

S _T e {T₁,r₂,T₃},

S_R е{«₁,л₂,Л з }, S _us e{US i ,US 2 ,US 3 }.

Уровень 2. Функции выигрышей (Payoff Functions) выражают выгоду (или «полезность») для каждого игрока в зависимости от выбранных стратегий и внешних параметров. Они преобразуют качественные описания в количественные величины.

Присвоим каждому исходу количественные выигрыши (U), которые являются функциями от различных параметров. Выигрыш каждого игрока (U T , U R , U US ) зависит от выбранных стратегий и внешних факторов.

Выигрыш Турции определяется базовой выгодой, военными и дипломатическими издержками, бонусом от националистической мобилизации и влияния США:

U _T (S _T ,S _R ,S _us ,P} = W _T (S _T ) -ax C _T (S _T ,S _R ,S _us ) -fix D _T (S _T ,S _us ) +

+ у x 6 t (S t ,Et} - <  x I u _S (S us ,K).                           (1)

Wt(St) – базовый выигрыш от стратегии, матрица или вектор, где каждому S T соответствует свое значение. Например, W T (T 1 ) может быть высоким, но сопряженным с большими рисками.

Ct(St,Sr,Sus) – военные издержки. Функция зависит от сочетания стратегий. Она определена как матрица взаимодействий:

{C t = CT, _max ifS T = T _ia nd(S R = R ₁₀ rS u _S = US 1 )C„if S t = = T i and(S R = R ₂ , R ₃ andS u _S = US ₂ , US ₃ )C_Ti min if S t = T ₂ , T ₃ .                    (2)

Здесь ^CT,max » ^CT,med » ^CT,min

Dt(St,Sus) – дипломатические издержки. Функция отражает реакцию США:

D t (S t ,S u _S) = D _o x I(S t = T i andS us = USJ x A us ,                      (3)

где I ( x ) - индикаторная функция (равна 1, если условие истинно, и 0 - в противном случае);

A _us - коэффициент жесткости американской политики.

8T(ST,ET) - бонус от националистической мобилизации. Зависит от стратегии ST и эконо- мического состояния ET.

8 t (S t ,E t )-= 8 ₀ x I(S t = T i ) x ехр (-^^}.

Ecrit'

Здесь E _T - экономический показатель, а E _crit - критическое значение. Формула ехр(--^—) означает, что бонус растет экспоненциально по мере ухудшения экономики Турции (E _T ^ 0) .

I _us ( S _us , К )-влияние США. Показатель, отражающий, насколько успешно США сдерживают Турцию. Он зависит от стратегии S _us и уровня поддержки курдов K.

^ us = Umax ^{x sin(} 6 K ) ^ifSuS = ^US1 ^ med ^{x C0s(} ^ K ) ^ifSuS = ^US2 ^ min^ifSuS = ^US3 -         ⁽⁵⁾

Здесь вк - угол, отражающий степень поддержки курдов, где дк^п/2 при максимальной поддержке.

Выигрыш России зависит от ее геополитических целей, издержек и информационного влияния.

^UR^(SR , ^ST , ^SuS ,^P) = ^ R^(SR ) ^— Р ^{x C}R^(SR , ^ST , ^Sus ) + P ^x ^ R^(SR , ^Ar{ + V ^x X r⁽ S r ,I r' ).        ⁽6)

Здесь:

V _R (S _R ) — базовый выигрыш от стратегии;

C _R (S _R ,S _T ,S _us ) — издержки противодействия. Например, при S _R = R ₁ и S _T = T ₁ они могут быть очень высокими;

A_r(S_r,A_r) — выгода от поддержки официальных сирийских структур. Зависит от стратегии России и уровня ее поддержки A _r ;

X _R (S _R ,I_R) - выгода от информационного успеха.

Уровень 3. Байесовская игра (неполная информация). Здесь мы вводим «типы» игроков, которые определяют их скрытые параметры (например, издержки) и формируем ожидаемые выигрыши, основанные на априорных убеждениях. Игроки не знают точно, что получают их оппоненты. Например, Турция не уверена, насколько далеко Россия готова зайти, чтобы защитить свои интересы (то есть насколько высоки ее издержки C _R ). Мы вводим «типы» игроков.

Типы России (t R ):

t _RStrong - Россия с высокой готовностью к военному противодействию, низкими издержками C _R ; t _R ,w _ea k - Россия с низкой готовностью к противодействию, высокими издержками S_R .

Турция не знает точный тип России (t _R е {t _R , _Strong ,t _RWeak }) , но имеет априорное убеждение p(t _R = t _R,_Strong ) = р . Ожидаемый выигрыш Турции равен сумме ее выигрышей для каждого типа России, взвешенных по вероятности этого типа.

^E[U T ^{1 SS} T ,^S uS ,^p] = ^{р x U}T ( ^ST , ^SuS , ^SR = ^R1 I ^.Strong ) +

^{+ (1 — p) x U}T ( ^ST^,SuS^,SR = ^R1 I ^tR,Weak )>                              ⁽⁷⁾

где  UT(... I tRStrong) - выигрыш Турции, если Россия сильного типа, и ее издержки SR низкие, что делает ее готовность к противодействию R1 более вероятной;

^UT^(ST^,SuS^,SR = R ₁ I t _R , _Strong ) - здесь C _R для России низкие, но для Турции издержки C _T от противодействия России могут быть высокими;

U _T (S _T ,S _us ,S _R = R ₁ I t _RWeak ) - здесь C _R для России высокие, и Турция ожидает, что Россия с большей вероятностью выберет R ₂ или R 3 .

После того как Россия делает свой ход S_r , Турция может обновить свои убеждения о типе России. Если Россия, вопреки ожиданиям, выбирает S _r = R 1 , это является сигналом. Турция обновляет вероятность p на апостериорную p‘, используя Байесовское правило:

P ^{( t}R,Strong I S r   ^R1 )

^P(SR = ^R1 I ^tR,Strong) ^ P(t R,Strong )

P(S r = RJ

>

где   P(S_r = R 1 I t _RStrong ) - вероятность того, что сильная Россия выберет R 1 ;

P(S_r = R 1 ) - полная вероятность события.

Каждый игрок имеет априорные убеждения о типе своих оппонентов. Например, Турция может считать, что вероятность того, что Россия является t _RStrong , составляет p, и дает моделировать блеф и сигнализирование.

Уровень 4. Динамическая игра (последовательность ходов). Здесь мы используем концепцию равновесия в совершенной подыгре (Subgame Perfect Equilibrium, SPE), которое моделирует

последовательные решения.

Предположим, игра состоит из двух шагов.

Шаг 1. Турция выбирает 5 (1) .

Шаг 2. Россия и США наблюдают за S^.¹ ) и выбирают S^ ²⁾ и 5 (2) .

Общий выигрыш каждого игрока - сумма выигрышей на каждом шаге, дисконтированная по времени.

U ) ^otal = U i (S^, sR¹^) + 6 xU _t (S^SR²², S™) , (9) где 6 e (0,1) - коэффициент дисконтирования, который отражает, что выигрыши в будущем менее ценны, чем сейчас.

Для нахождения SPE, мы решаем игру «с конца».

1. Находим равновесие в последней подыгре. На втором шаге, Россия и США выбирают свои стратегии, чтобы максимизировать свой выигрыш, учитывая уже выбранную Турцией стратегию 5⁽¹⁾ .

S GS) =^^_e[u_u s (s^,S r ,S_U s \S^)].                     (10)

5 US

Находим равновесие на первом шаге. Турция выбирает 5⁽¹⁾ , зная, как Россия и США будут реагировать. Она выбирает стратегию, которая максимизирует ее общий ожидаемый выигрыш,

учитывая ответные действия оппонентов.

(1) argmax

т

S t

E[URotal

^St ]■

Этот процесс, который требует расчета ожидаемых выигрышей на каждом шаге игры, помогает моделировать не только конечные исходы, но и процесс принятия решений с учетом бу-

дущих последствий.

Таким образом, модель помогает не просто описать возможные исходы, но и объяснить, почему игроки выбирают те или иные стратегии, как они реагируют на неполную информацию и как их решения меняются с течением времени. Она показывает, что стабильность в регионе яв-

ляется не совпадением интересов, а результатом сложного, динамического процесса сигнализирования, блефа и взаимного сдерживания.

Заключение . Критический анализ скрытых аспектов турецкой политики на Ближнем Востоке подтверждает ее амбивалентность и стратегическую рискованность. Анкара продемонстрировала высокую тактическую эффективность в использовании разнообразного арсенала: от религиозных сетей и НПО до прямых интервенций, гидрополитики и военно-морской экспансии в рамках доктрины «Голубая Родина», - для создания и удержания зон влияния.

Однако стратегическая цель - восстановление регионального лидерства через «управляемый хаос» - порождает фундаментальные противоречия. Поддержка разнородных, часто радикальных акторов и создание искусственных буферных зон ведут к долгосрочной дестабилизации. Северная Сирия превратилась не в «зону безопасности», а в очаг перманентной напряженности, где взращенные Анкарой радикальные группировки уже угрожают ее собственным интересам. Демографическая инженерия сеет семена будущих этноконфессиональных конфликтов, которые будут тлеть десятилетиями. Агрессивная морская политика, несмотря на тактический успех в Ливии, спровоцировала формирование мощной региональной коалиции противников и привела к международной изоляции Анкары в данном вопросе. Экономические трудности Турции лишь усугубляют риски стратегического перенапряжения.

Теоретический анализ показывает, что текущее равновесие в отношениях с Россией и США зыбко и основано на временном совпадении интересов, а не на прочном консенсусе. Устойчивость неоосманского проекта ставится под сомнение растущим региональным сопротивлением, внутренней нестабильностью в контролируемых зонах и отсутствием привлекательной и конструктивной модели развития, которую Турция могла бы предложить региону. Исторический опыт свидетельствует, что долгосрочное доминирование редко строится на управлении хаосом. Оно требует способности предложить стабильность, процветание и легитимный порядок – задача, которую современная турецкая политика на Ближнем Востоке пока решить не в состоянии. Успех или провал Анкары будет определяться не только военной мощью, но и способностью перейти от стратегии конфликта к стратегии конструктивного лидерства, что на данный момент представляется маловероятным.