Практика и структурные противоречия российской энерго-дипломатии: ролевая теория

Второй Пекинский университет иностранных языков, Пекин, Китай, ,

Beijing International Studies University (BISU), Beijing, China, ,

державы во многом благодаря обширной ресурсной базе, Россия демонстрирует ярко выраженную «энергоцентричность» в своем внешнеполитическом поведении (Антонова, 2022). Существующие академические исследования данного феномена преимущественно развиваются в рамках парадигм реалистической энергетической политики, теории взаимозависимости. Несмотря на свою объяснительную силу, существующие научные подходы часто оставляют без внимания внутренние, идеационные и идентификационные мотивы, обеспечивающие преемственность российской политики в этой сфере. По сути, энергия для России – это не просто товар или инструмент принуждения, но и ключевой символ, а также средство реконструкции национальной идентичности и определения своего места в мире (Фэн Юйцзюнь, 2007). Ролевая теория (Role Theory) в международных отношениях предлагает продуктивную мезоуровневую рамку для преодоления указанной дихотомии между материальным и идеальным. Согласно ей, поведение государства в значительной степени формируется под влиянием его собственной ролевой концепции (National Role Conception) – устойчивого представления о том, «кто мы есть и какую роль должны играть», – а также ролевых ожиданий (Role Expectations) со стороны других акторов международной системы (Holsti, 1970: 245).

Целью настоящей статьи является переосмысление глубинных движущих сил, практической логики и современных структурных противоречий энергетической дипломатии России именно через призму ролевой теории.

Ролевая теория и ее эвристический потенциал для изучения российской политики . Инкорпорированная в дисциплину международных отношений из социологии и социальной психологии и впоследствии систематизированная в работах К.Я. Холсти ролевая теория утвердилась в качестве важного аналитического инструмента, связывающего системный уровень с уровнем единицы-государства (Holsti, 1970). Сердцевину данного подхода составляет триадическая модель взаимодействия: «ролевая концепция – ролевые ожидания – ролевое исполнение» (Aggestam, 2006). Национальная ролевая концепция определяется как совокупность устойчивых представлений политических элит о функциях, моделях поведения, обязанностях и правах, которые их государство должно реализовывать в международной системе. Эти представления укоренены в исторической памяти, стратегической культуре, оценке собственных возможностей и внутриполитическом консен-сусе¹. Внешние ролевые ожидания – это совокупность предписаний и антиципаций относительно поведения государства, исходящих от других значимых акторов (государств, международных институтов, транснациональных сетей) и формирующих внешнюю среду для ролевого исполнения. Последнее представляет собой конкретные внешнеполитические действия и стратегии, предпринимаемые государством в соответствии с его внутренней концепцией и с учетом (или вопреки) внешних ожиданий. Ситуация, при которой самовосприятие государства вступает в острое противоречие с ожиданиями извне либо когда различные компоненты его собственной ролевой концепции конфликтуют между собой, порождает ролевой конфликт, ведущий к политическим дилеммам и снижению эффективности международного взаимодействия.

Применение ролевой теории к анализу энергетической дипломатии России обладает значительным эвристическим потенциалом. Внешняя политика страны отличается выраженной исторической преемственностью и сильной ориентацией на вопросы идентичности и статуса (Караганов, 2022; Тренин, 2015). Ее энергетическая стратегия, следовательно, не может быть сведена к сугубо экономической калькуляции, а является глубоко укорененной в перманентном поиске и подтверждении роли «великой державы» (Кочои, Ленков, 2024). Данная теоретическая оптика позволяет дать ответ на ключевые вопросы: почему Россия готова идти на значительные экономические издержки и репутационные потери, а также почему ее инфраструктурные проекты и рыночная стратегия неизменно подчинены масштабным геополитическим и цивилизационным проектам. Ролевая теория позволяет интегрировать материальные факторы (трубопроводы, контракты, цены) с идеационными конструктами («сверхдержава», «хранитель традиционных ценностей», «интегратор евразийского пространства»), предлагая более целостное и динамичное объяснение логики действий Москвы.

Ролевые детерминанты энергетической дипломатии России: энергия как основа великодержавной идентичности . Распад СССР и последовавший за ним глубокий кризис национально-государственной идентичности сделали энергетический сектор наиболее осязаемой и мощной материальной основой для восстановления России. Энергетическая дипломатия черпает свою движущую силу из нескольких взаимоподкрепляющих и иерархически выстроенных ролевых установок.

Центральной в самоопределении постсоветской России является позиция «энергетической сверхдержавы», опирающейся на ресурсный национализм и проекцию силы. Как неоднократно заявлял В.В. Путин, энергетика – это «опора развития» и «источник влияния» страны2.

Подобное восприятие трансцендирует чисто экономическое измерение, поднимаясь до уровня стратегической доктрины, пронизанной ресурсным национализмом. Энергетические богатства рассматриваются не просто как товар, а как стратегический актив, сопоставимый по значимости с военной мощью, – инструмент силовой проекции (power projection). Исполнение роли «энергетической сверхдержавы» подразумевает не пассивное получение экспортной выручки, а активное формирование региональной и глобальной энергетической архитектуры через доминирование в цепочках создания стоимости, влияние на механизмы ценообразования, контроль над критической инфраструктурой (транспорт, переработка, хранение) (Бисярина, 2022; Дун, 2025). Цель – конвертировать ресурсное превосходство в устойчивые внешнеполитические рычаги, дипломатический престиж и возможность устанавливать «правила игры».

Данная целевая установка находит свое институциональное закрепление в «Энергетической стратегии России до 2050 года», которая определяет в качестве ключевых приоритетов обеспечение устойчивого развития внутреннего энергорынка и максимальную реализацию экспортного потенциала в условиях формирующегося многополярного миропорядка1. Особое значение в контексте данной стратегии приобретает взаимодействие со странами БРИКС как крупнейшими энергетическими державами мира. Конвертация ресурсного превосходства в данном формате подразумевает не только усиление торгово-инвестиционных связей, но и совместное формирование новых правил, стандартов и финансовых механизмов на глобальном энергетическом рынке, что способно укрепить статус России как одного из независимых центров силы и повысить ее переговорные позиции в диалоге с традиционными западными потребителями2.

Унаследованная от Российской империи и СССР установка на особую, лидирующую роль в пространстве Евразии остается краеугольным камнем мышления политического класса (Караганов, 2022). В контексте этой ролевой концепции энергетика становится главным инструментом поддержания сферы привилегированных интересов (sphere of influence) на постсоветской территории (ближнее зарубежье). Практика следует логике дифференцированного управления зависимостью: для лояльных сателлитов (Беларусь, Армения, Кыргызстан) используются субсидированные цены и долговые схемы; для государств, демонстрирующих «центробежные» устремления (Украина, Грузия, Молдова), в арсенале – переход на «рыночные» формулы, долговые претензии и угрозы прекращения поставок. Так называемые «газовые войны» с Украиной (2006, 2009 гг.) были не столько коммерческими спорами, сколько актами принуждения, нацеленными на сдерживание ее евроатлантической интеграции и подтверждение права Москвы устанавливать правила в регионе (Orttung, Overland, 2011). Таким образом, энергоносители напрямую обслуживают исполнение Россией роли «верховного арбитра» и «гаранта безопасности» на пространстве Содружества Независимых государств (СНГ).

После неудачных попыток «интеграции с Западом» в 1990-е гг. в российской элите утвердилась концепция построения одного из самодостаточных полюсов (independent poles) в многополярном мире, альтернативного американской гегемонии. Энергетическая дипломатия стала стержнем этой стратегии. На западном направлении проекты вроде «Северного потока» (Nord Stream) преследовали цель создать эксклюзивную, глубокую взаимозависимость с ключевыми экономиками ЕС (в первую очередь Германией) (Бисярина, 2022), тем самым стратегически дробя единую позицию Брюсселя, ослабляя транзитные страны Восточной Европы и выстраивая особую ось «Москва – Берлин/Париж» (Szulecki, Westphal, 2014). На восточном направлении «поворот к Азии» и реализация мегапроектов вроде «Силы Сибири» служат не только диверсификации рынков, но и более амбициозной цели: усилить роль России как незаменимого евразийского балансира в треугольнике США – Китай – Европа, повышая ее переговорную силу и подчеркивая статус независимой великой державы (Фу Цзинцзюнь, 2020).

Эффективность ролевого исполнения: достижения и укрепление идентичности . В определенные периоды и в конкретных областях энергетическая дипломатия России демонстрировала высокую эффективность, работая на подтверждение и закрепление декларируемых ролей.

Проекты «Северный поток – 1» и «Северный поток – 2» стали хрестоматийными примерами реализации Россией ролей «энергетической сверхдержавы» и «независимого центра силы». Их реализация принесла Москве значимые дивиденды: 1) глубокий раскол внутри Евросоюза по вопросам энергобезопасности и отношений с Россией в результате противопоставления интересов Германии и других потребителей позициям стран Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ) и

Балтии; 2) стратегическое ослабление Украины как транзитного государства, лишение ее важного экономического и политического рычага; 3) формирование прочных лоббистских групп в бизнес- и политических кругах ключевых европейских стран, что осложнило выработку ими единой жесткой санкционной политики. Даже несмотря на саботаж и окончательную остановку «Северного потока – 2», первоначальный успех проекта надолго укрепил восприятие России как прагматичного, но жесткого геополитического игрока (Szulecki, Westphal, 2014).

Доходы от экспорта углеводородов сформировали финансовый фундамент для макроэкономической стабилизации, масштабной военной модернизации и финансирования социального контракта власти с населением. Накопленные в фондах национального благосостояния средства («фискальная подушка») позволили режиму смягчать последствия внешних шоков и сохранять внутреннюю стабильность. Таким образом, энергетическая рента напрямую конвертировалась во внутреннюю легитимность и ресурсы для силовой политики, создавая материальные условия для уверенного ролевого исполнения на международной арене (Stulberg, 2015).

В рамках таких организаций, как Евразийский экономический союз (ЕАЭС), Россия активно использует энергетические преференции (доступ к рынкам, совместные проекты, инвестиции) в качестве «клея» для углубления интеграционных процессов (Хаткевич, 2022). Гармонизация энергетической политики, создание общих рынков газа и нефти привязывают экономики участников к российским стандартам и инфраструктуре. Это позволяет Москве не только извлекать экономические выгоды, но и институционализировать свою роль регионального лидера, переводя отношения из плоскости силового давления в плоскость управляемой, но асимметричной взаимозависимости (Mankoff, 2022).

Структурные противоречия и вызовы: пределы ролевой модели . Однако сложившаяся модель энергетической дипломатии все отчетливее демонстрирует внутренние изъяны и уязвимость перед лицом меняющихся внешних условий.

Фундаментальное противоречие заложено в самой двойственности российской ролевой концепции. Практика инструментализации (weaponization) поставок энергоресурсов для решения тактических политических задач (давление на Украину, Грузию, Молдову) необратимо подрывает долгосрочную репутацию России как надежного и предсказуемого коммерческого партнера. Этот ролевой конфликт спровоцировал стратегический ответ Запада: ускоренную декарбонизацию и принципиальную диверсификацию источников снабжения (LNG, возобновляемые источники энергии (ВИЭ)), что в стратегической перспективе ведет к эрозии самой основы энергетической мощи России. Сиюминутные тактические победы оборачиваются долгосрочным стратегическим проигрышем.

Европейский зеленый курс (European Green Deal), нацеленный на достижение климатической нейтральности к 2050 г., представляет собой экзистенциальный вызов для идентичности России как «энергетической сверхдержавы», основанной на экспорте ископаемого топлива1. Несмотря на принятие собственных программ низкоуглеродного развития, глубинная структурная инерция экономики, зависимость бюджета от нефтегазовых доходов, технологическое отставание в «зелёных» секторах и огромные затраты на модернизацию делают крайне болезненной и небыстрой любую адаптацию этой сферы России к общемировым тенденциям. Глобальная энергетическая власть постепенно смещается от контроля над ресурсами (ownership) к контролю над технологиями, стандартами и финансовыми потоками (governance), в чем Россия пока не является лидером.

Целевые секторальные санкции, введенные после 2014 г. и ужесточенные в 2022 г., нанесли удар по долгосрочному технологическому развитию топливно-энергетического комплекса (ТЭК) России. Ограничения на поставки высокотехнологичного оборудования, доступ к западным финансам и услугам инжиниринга затруднили освоение новых, сложных месторождений (арктический шельф, сланцы) и модернизацию существующей инфраструктуры. Вынужденный импортозаместительный поворот сопряжен с ростом издержек, снижением эффективности и увеличением технологических рисков, подрывая конкурентоспособность российских энергоносителей на мировом рынке.

Феномен «ресурсного проклятия» проявляется в высокой волатильности экономики и бюджета, зависимости курса национальной валюты и социальной стабильности от конъюнктуры мировых цен. Внутри самого ТЭК накоплены проблемы низкой эффективности, коррупции и недоинвестирования в инновации. Кроме того, высокая степень централизации принятия внешнеполитических решений, обеспечивая оперативность и согласованность, может приводить к стратегической близорукости, недооценке долгосрочных трендов и недостаточной гибкости в ответ на быстрые изменения.

Заключение . Проведенный анализ позволяет сделать вывод, что энергетическая дипломатия постсоветской России представляет собой масштабный и последовательный проект национального ролевого строительства (role-making). Она послужила эффективным механизмом материализации таких ключевых идентификационных устремлений, как «энергетическая сверхдержава», «евразийский интегратор» и «независимый глобальный полюс», позволив Москве восстановить элементы великодержавного статуса, консолидировать влияние на постсоветском пространстве и заставить считаться с собой на мировой арене.

Тем не менее настоящее и будущее этой модели омрачено нарастающими структурными противоречиями. Внутренний ролевой конфликт между коммерческой и силовой логикой ведет к подрыву стратегической репутации. Глобальный энергетический переход и ответная технократическая и финансовая блокада со стороны коллективного Запада атакуют сами основы традиционной энергетической мощи. Внутренние дисфункции сырьевой модели ограничивают возможности для маневра.

Однако, несмотря на отмеченные структурные противоречия и вызовы, энергетическая дипломатия России сохраняет потенциал для адаптации и эволюции в меняющихся международных условиях. Осознание внутренних ролевых конфликтов и внешних ограничений уже находит отражение в стратегических документах и практических шагах государства. Разрабатываются программы низкоуглеродного развития, усиливается ориентация на партнерство в рамках БРИКС и других незападных объединений, а также предпринимаются меры по технологической модернизации топливно-энергетического комплекса.

Таким образом, будущее энергетической дипломатии России связано не только с необходимостью преодоления накопленных противоречий, но и с возможностями для ролевой трансформации. Успешная интеграция в новые энергетические и технологические цепочки (такие как водородная энергетика, добыча сжиженного природного газа (СПГ), атомная генерация), активное участие в формировании многосторонних рамок «справедливого энергоперехода» и укрепление роли надежного долгосрочного поставщика для растущих рынков Азии и глобального Юга способны открыть новые пути для конвертации ресурсного потенциала в устойчивое влияние. Способность России совместить защиту своих традиционных энергетических интересов с гибким реагированием на требования новой климатической и технологической повестки будет ключевым фактором, определяющим ее позицию в будущей мировой энергетической архитектуре.