Проблема и типология цифрового кочевничества: теоретический анализ

Один из новых феноменов медиатизации мира — феномен цифрового номадизма (цифрового кочевничества, digital nomad) — существование людей, ведущих кочевой, «мобильный образ жизни». Эти люди постоянно меняют места проживания, используя для этого цифровые телекоммуникационные технологии. Технологии используются как для выполнения своих профессиональных обязанностей, так и для решения иных вопросов, включая семейные и досуговые [14, 19]. Такой образ жизни типичен для многих журналистов, путешественников, проповедников, бизнесменов, иногда студентов. В последнее время к ним добавилась группа психологов, в том числе тех, кто работает в режиме «прекариата», по более или менее срочным и кратковременным договорам и/или ведет инспекционно-сопроводительную работу, изучает зарубежный опыт психологической помощи и т. д. Изменённый образ жизни приводит к изменениям идентичности. Идентичность есть система более или менее осознанных переживаний себя тождественным самому себе и принадлежащим той или иной группе. Она есть осознание и переживание человеком себя самого исторически непрерывным и пространственно целостным, понимание им своей тождественности самому себе (личностная идентичность) и определенной части мира (социальная идентичность). Тождественность и непрерывность существования во времени и пространстве есть основа гармоничной и гармонично изменяющейся идентичности. Иметь идентичность предполагает ощущать себя более или менее независимым и постоянным в конкретной ситуации; переживать связь собственной непрерывности и признания этой непрерывности другими людьми; понимать прошлое, настоящее и будущее как единое целое, строить жизненные планы, опираясь на прошлое и осмысляя настоящее. Выстраивая типологию цифровых кочевников, необходимо, на наш взгляд, обратиться к осмыслению особенности их личностной идентичности, особенностям отношений к себе как личности, индивиду и социальной идентичности, отраженной в особенностях отношений, которые кочевники строят с другими людьми. Каждый тип цифрового кочевника соотнесен с определенными особенностями личностной идентичности и социальной идентичности (отношений с другими людьми). Они отражают меру принятия и понимания человеком себя и мира: гармоничность отношения к себе самому и отношений к другим людям, в том числе в контексте мультикультурных отношений.

МАТЕРИАЛЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

Теоретический анализ проблемы показывает, что прибывающий в постоянном движении цифровой кочевник как «гражданин мира» или «человек без корней» — одна из загадок и в то же время реалий современного мира. Дж. Питерс пишет, что цифровой кочевник не понимает «мечты о родине», так как, будучи мобильным и используя цифровые технологии, может находиться в любом месте, хотя и прибегая к «кочевой близости» (поддерживая и предпочитая отношения со «старыми» знакомыми вопреки декларациям «любви к новизне» и т. д.) [16]. Другие исследователи отмечают, что цифровой кочевник ищет и находит свои собственные ответы на важнейшие вопросы жизни: прекращая «крысиные бега» замкнутых пространств, он заново открывает себя и мир. Кочевники — продолжатели и последователи идеи повседневного удовольствия и счастья (“fun”), сложившейся у поколения «цифровых аборигенов». Это люди, живущие под множеством «флагов»: как описывает этот процесс теория семи флагов Н. Сиссон (“six flag theory”), множественность идентификаций помогает кочевникам интернационализировать и тем самым обогатить все аспекты их жизни, повысить качество жизни, сочетая минимализм и «жизнь по своим правилам» (“live life on your own terms”), достигая идеала, в том числе идеала свободы (create your ideal lifestyle) и гармонии [10, 13, 19].

Один из близких кочевникам феноменов — феномен фриланса, в том числе как удаленной работы и/или самозанятости (прекаризации) [5, 7, 10, 13]. Самозанятость «…представляет собой не только форму хозяйственной деятельности, но и определенную культуру и форму организации жизнедеятельности, основанные на ценностях личной и трудовой автономии и независимости» [6—8]. Особый тип фриланса — феномен «электронной самозанятости» профессионалов, преимущественно работающих удаленно [7, 10], активно развивающийся с конца

ХХ века. Рынки трудовой занятости для фрилансеров постоянно растут и аккумулируют весьма значительный человеческий и социальный капитал, разрушая изоляцию культур и людей и усиливая их взаимную связь. Номады, как кажется, стремятся к личной свободе, однако это стремление может быть как стремлением «от» (игнорирования и отрицания), так и стремлением «против» (отрицания и противопоставления). Это может быть и стремление к свободе «для» (автономности и интеграции). Ведущей идеей «цифровых кочевников» при этом часто является стремление достижения и поддержания социально-статусного и психофизиологического благополучия, в том числе свободы и разнообразия, постижения себя и мира с разных сторон. Однако она далеко не всегда связана с внутренним, духовно-нравственным благополучием окружающих. Убегая от одиночества, «не-понятости», «несвободы», однообразия и т. д., не разрешая стоящих перед ним и его семьей, родом или всем народом проблем, человек может попасть в еще худшее, чем было, положение: серии конфликтов и претензий, в том числе претензий собственной значимости / важности и силы, собственной неповторимости / уникальности, а также собственной востребованности / любви окружающих. Все это формирует его маргинальную, расщепленную или лоскутную, гибридную личностную и социальную идентичность [20]. Как типичный мигрант в мире мульти-культурных сообществ, кочевник нередко практически полностью утрачивает связь с «корнями» и ассимилируется там, где живет. Это происходит потому, что основная часть его жизни протекает в мире виртуальных коммуникаций.

Не случайна потребительская позиция многих «кочевников», разделяющих и пропагандирующих идеалы компрадорской буржуазии: если у человека нет дома, то ему, как и лицу БОМЖ, нечего не только бояться потерять, но и хочется потерять все что можно в попытке доказать свою способность «справляться», быть успешным, жить без других, уникальность как независимость и силу. Однако иногда речь идет о том, что формируется транс-идентичность «человека вселенной»: интегрированная идентичность, «наращивающая» палитру способов жизнедеятельности, кочуя по миру и обмениваясь значимыми моментами жизни с другими людьми. Модусы такого сближения — отдаления обретают специфическое название: соприсутствия и включенность для кратковременных циклов взаимодействия (в том числе у номад) и близость — отчуждение для долговременных. Вме- сте с тем цифровой номадизм есть важная альтернатива иному, более глобальному способу отчуждения: виртуальным отношениям и контактам [11, 12, 14, 19, 20]. При этом моменты соприсутствия, сотрудничества помогают людям поддерживать более-менее нормальную общественную жизнь, даже сквозь весьма значительные пространственно-временные и культурноисторические «расстояния» [18, 19]. Путешествия обеспечивают человеку как социальному существу участие в доступе к своей части социального наследия [14, 15, 17]. Вместе с тем номадизм — одно из проявлений детерриториали-зации [6, 20], формирования и развития цивилизованных сообществ пост-паноптикума, организованных вокруг «текучей современности» [11], в которой даже самое частное не является больше полностью личным, также как и не является больше национальным, связанным с определенной территорией и народом, их культурой. Поэтому «частое общение в Интернете — дополнение к частому личному общению, а не его замена» [19, с. 179].

Изначально цифровой номадизм имел локальный характер: номады были жителями мегаполисов, но с расширением беспроводных средств связи они есть практически повсеместно. Возможность постоянного передвижения и ненормированный рабочий график стимулирует мобильность «перекати-поля», а «подключен-ность» к мировой информационно-коммуникативной сети указывает на то, что идентичность «перекати-поля» также формируется на основе идеологии и ценностей этой сети [9, 13, 15, 18]. Поскольку ее идеология и ценности не отличаются ни целостностью, ни постоянством, то базовые характеристики идентичности цифровых кочевников, как правило, рано или поздно нарушаются: субкультура цифровых номад как компонентов «умной толпы» также становится супермобильной. Таким образом, люди становятся «свидетелями реванша кочевого стиля жизни над принципом территориальности и оседлости» [13], сталкиваются с проблемой деиндивидуализации, присущей толпам.

Цифровое кочевничество — следствие и причина активных изменений материальной и духовной культуры человечества, формирования в ней новых типов идентичности (систем духовно-нравственных ориентаций, стратегий понимания себя и мира, моделей общения). В отдельных регионах цифровой номадизм выражен меньше, феномены седентаризма сочетаются с традиционными кочеваниями и миграцией таким образом, что не нарушается целост- ность идентичности. В иных регионах, отказавшихся от традиционных ценностей «ради» глобализации и ее «вестернизированной» культуры «перекати-поля», седентаризм и миграции почти в равной мере приводят к фрагментации и разрушению идентичности: основа продуктивной и стабильной идентичности — духовнонравственные ценности, деструктивная и нестабильная идентичность лишена стабильных духовно-нравственных опор, она мечется между «крепостью дома» и «беспределом улиц». Цифровой номадизм в этом контексте также может быть результатом метаний: сценарий традиционного вестерна предполагает бесконечный путь к лучшему, «своему», отказ от «чужого» как мешающего или вызывающего какие-либо затруднения и запреты. Духовно-нравственное, более чем что-либо, основано на запретах и создает «затруднения». Однако его устойчивость даже в отдаленных регионах мира часто быстро нарушается, и, по прогнозам исследователей, геоклиматические, социально-политические, психологические и экономические изменения в мире (включая трудовую и семейную миграцию и интернационализацию бизнеса) должны стимулировать рост цифровых мигрантов — номад, рост номадических потоков и становление развернутой системы в разной мере глобальных информационно-коммуникационных «хабов» планеты [1, 3, 8—12]. Это способно изменить расстановки сил на рынках труда и брака, требования к организации жизни поселений в согласии с особенностями стиля жизни, духовно-нравственных ориентаций номад, специфическими видами («траекториями») мобильности, к организации и развитию мультикультур-ного взаимодействия в реальной, контактной среде и в виртуальной среде посредством социальных сетей и коммуникативных платформ. При этом возникает конфликт цифровых кочевников, перемещающихся в пределах одного-двух полисов и регионов, номад «глобальных», ищущих для себя и место для себя в самых «заповедных зонах» мира, и поселенцев, привязанных к определенной территории и идентичности.

Если обратиться к общей теории мульти-культурных отношений, исследователями отмечается, что «принадлежность мигранта расщеплена между опытом «домашнего очага» и «беспределом улицы» [1, p. 57]: представители разных культур меньшинства и большинства так или иначе признают свою собственную этническую гибридность как данность, инициирующую силу и власть, исследуют пути превращения своего этнического сообщества в культурно значимый, действующий слой общества. Эти поиски неотделимы от процесса превращения или ассимиляции, которая идет параллельно с процессом нарождения нового, «гибридного» [5]. Особенно трудно этот процесс протекает там, где нация и ее идентичность длительное время подвергались масштабному игнорированию, существуя скорее как «инобытие», или «квазибытие», чем «самобытие». Формируется идентичность «лоскутная», лишенная нравственных опор, живущая ощущением тотального преследования. Переживание преследования и связанное с ним «бегство» от реальности, себя (своего) или других (чужих), от реальных отношений с собой и миром всегда было одним из симптомов идентичности «человека без корней». Напротив, человек с корнями, хотя и нуждается в автономности, периодически пересматривает свою идентичность и принадлежность, реинтегрируясь в общество на тех или иных основаниях, направлен именно к реальности, к глубоким и разносторонним отношениям с собой и миром. Наличие таких отношений есть критерий его социально-психологического здоровья, отсутствие — критерий нарушений и проблем разной степени длительности и интенсивности.

Способы решения этого вопроса на уровне «цифровых номад» как индивидов и как членов группы отражают старый спор между «либералами» и «коммунитаристами» о приоритетности и соотношении личной свободы и социальной принадлежности. В любом случае оба этих потока присутствуют и отражаются в диалектике «глобализации» — «мультикультурализма» [11, 12]. В борьбе разных групп за существование и развитие, как правило, выделяются ряд тенденций: стремление к разнообразию и борьба против дискриминации или неравенства, саморефлек-сия и индивидуализация, признание ценности и желание реабилитировать негативную идентичность, эгалитаризм и властные амбиции групп [1, 2]. С. Бенхабиб обозначила ситуацию культурного плюрализма, поддерживающего, в частности, и феномен цифрового номадизма, термином «радикальный», или «мозаичный», «лоскутный», мультикультурализм, понимая под последним наличие в пределах одного политического образования четко дифференцированных общностей, сохраняющих свою идентичность и границы, подобно элементам, составляющим мозаику. Мозаичный, или «лоскутный», мультикультурализм предполагает набор механизмов, обеспечивающих долгосрочное функционирование: эгалитарная взаимность, добровольное са-мопричисление, свобода выхода и ассоциации

[3, p. 9—10, 43—44]. Это особенно важно потому, что современные виды миграции, как вынужденной, так и добровольной, как «цифровой», так и традиционной, могут рассматриваться как территориальная экспансия. «Захватнический» характер миграций цифровых номад кажется неочевидным, однако создаваемые ими более или менее обширные миграционные потоки и взаимодействия культур, размывая этническую и религиозную однородность того или иного государства, формируют в пределах его территории очаги различных культур: происходит «колонизация наоборот». Этот процесс весьма неоднозначен: подчас даже мелкие диаспоры часто разбиты на множество иных подгрупп, нередко имеющих не только особенности культур и языковых традиций, но и верований, не только отличных и имеющих сложные отношения с другими народностями. Что касается цифрового номадизма, то многие из представителей этой группы опираются на личную идентичность, сформированную в лоне родительской культуры, семейной идентичности, отщепившейся от культурной идентичности нации. Мультикультурная политика включает балансирование между полюсами «исключения» и «включения» иммигрантов в новый для них культурный контекст [1]. Такой вариант адаптации цифровых номад в форме «сдержанной интеграции» подразумевает заботу о сохранении культуры «большинства» наряду с принятием новых культур — групп «меньшинств» в рамках формирования и укрепления общей региональной / гражданской / человеческой идентичности, препятствующей размыванию границ и традиций соответствующей культуры, переходу к полному бескультурью с его отсутствием запретов и долженствований, налагаемых духовнонравственными нормами культуры.

Кроме того, возникает вопрос типологиза-ции цифровых номад и «нетократии» как новой формы управления и социально-экономических отношений, в рамках которых главной ценностью являются не материальные, а информационные аспекты, а социальный и человеческий капитал важнее капитала материального и экономического [3, 19].

РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

Таким образом, в результате теоретического анализа исследований номадизма можно выделить несколько основных типов цифровых кочевников:

• 1)    «человек вселенной», или интегрированный тип, чья идентичность позитивна, целостна и сохранила связь с родной культурой, а также

нацелена на установление связей с иными культурами и их представителями. Цифровое кочевничество воспринимается как фрагмент жизни, связанный с целями саморазвития в профессиональной и учебной, досуговой и семейной сферах. Кочевничество для них есть путешествие в страну смыслов и ценностей: к самому себе. Отношения, которые строят эти люди, — отношения поиска, любви, сочетающие отношения личностной значимости и соприсутствия;

• 2)    «амбивалентный» тип, чья идентичность маргинальна, двойственна и размыта, цифровой номадизм практикуется как способ уйти от решения личных и социальных проблем. Типичны ориентация на территориальную экспансию и поиск «удовольствий», отсутствие структурированного представления о целях собственного кочевничества, тенденция «жить по своим правилам», избегая обязанностей и ограничений повседневных обязательств. Кочевничество есть способ существования, позволяющий сочетать обременительные и необременительные аспекты жизни: минимизировать напряженность и

• увеличить «наслаждение» жизнью — путь к удовольствиям, в том числе «от» самого себя. Отношения таких людей в большей степени соприсутствие и включенность, чем отношения «личностной значимости»;

• 3)    «лоскутный тип», чья идентичность «человека без корней» фрагментарна и негативна, человек неспособен к построению прочных и глубоких отношений ни с окружающими его людьми, ни с теми, кто когда-то в них пришел. Кочевничество выглядит как спорадическое перемещение «человека без корней», «перекати-поля» в направлении, определяемом жизненной ситуацией (внешними по отношению к личности аспектами). Кочевничество есть способ существования, позволяющий удовлетворять желания, не обременяя себя обязательствами, путешествие как скрытый протест и несогласие с миром постпаноптикума — «против» самого себя и мира. Ведущий модуc отношений — избегание: отношения отказа от близости в форме значимых отношений и в форме соприсутствия («перманентное отсутствие» «вечного путешественника»).