Проявления и символика традиционной культуры в монгольском историческом художественном кино
Журнал: Вестник Восточно-Сибирского государственного института культуры @vestnikvsgik
Рубрика: Исторические науки
Статья в выпуске: 3 (39), 2026 года.
Бесплатный доступ
В статье в сравнительном аспекте рассматриваются проявления и символика традиционной культуры монголов в трех репрезентативных произведениях монгольского исторического художественного кино: «Степные витязи» монг. Цогт тайж, «Мудрая княгиня Мандухай» монг. Мандухай сэцэн хатан и «Золотой сокол» монг. Алтан шонхор. Анализ проводится с позиций истории, этнографии, культурологии и киноведения. Экранные образы сопоставляются с историческими источниками, архивными документами, а также с исследованиями по этнографии, археологии и культурологии. Проявления традиционной культуры систематизированы по пяти основным направлениям: государственная традиция, кочевой быт, верования, героический образ, устная и письменная культура. Учитывается также, что рассматриваемые фильмы не только обращены к различным периодам истории Монголии, но и несут отпечаток общественно-культурных условий времени их создания. Сделан вывод о том, что монгольское историческое художественное кино играет существенную роль в экранном воссоздании и межпоколенной передаче традиционного культурного наследия, национальных ценностей и исторической памяти.
Короткий адрес: https://sciup.org/170213981
IDS: 170213981 | УДК: 791.43-24(091)(517.3) | DOI: 10.31443/2541-8874-2026-3-39-18-34
Manifestations and symbolism of traditional culture in the Mongolian historical fiction cinema
The article examines manifestations and symbolism of traditional Mongolian culture in three representative works of Mongolian historical fiction cinema: «Tsogt taij» (Steppe knights), «Mandukhai setsen khatan» (Wise duchess), and «Altan shonkhor» (Golden Falcon). The analysis made takes into account history, ethnography, cultural studies, and film studies. The screen representations are compared with historical sources, archival documents, and relevant studies in ethnography, archaeology, history, and cultural studies. The manifestations of traditional culture are considered in five main directions: state tradition, nomadic everyday life, beliefs, heroic images, oral and written culture. It is taken into account that the selected films not only portray different periods of the Mongolian history but reflect the social and cultural conditions in which they were shot. It concludes that the Mongolian historical feature films play an important role in the screen reconstruction and intergenerational transmission of traditional cultural heritage, national values, and historical memory.
Текст научной статьи Проявления и символика традиционной культуры в монгольском историческом художественном кино
В истории монгольского кино исторические художественные фильмы «Степные витязи», «Мудрая княгиня Мандухай» и «Золотой сокол» занимают особое место. Обращаясь к событиям прошлого средствами экранного искусства, они одновременно воссоздают многообразные формы традиционной культуры монголов и тем самым участвуют в их передаче последующим поколениям. Наряду с историческими событиями и персонажами в этих картинах представлены государственные традиции, кочевой быт, верования, героические образы, а также формы устной и письменной культуры.
Фильмы относятся к разным этапам монгольской истории и существенно различаются общественноисторическими и культурными обстоятельствами своего создания. «Степные витязи» был снят в годы Второй мировой войны, тогда как «Мудрая княгиня Мандухай» и «Золотой сокол» появились в конце XX в., в условиях заметных общественных и культурных перемен в Монголии. Поэтому экранную реконструкцию прошлого необходимо рассматривать не как буквальное воспроизведение исторической действительности, а во взаимосвязи с архивными источниками и результатами исследований, художественными решениями авторов и социокультурным контекстом времени создания каждого фильма.
Цель исследования – выявить проявления и символику традиционной культуры монголов в фильмах «Степные витязи», «Мудрая княгиня Мандухай» и «Золотой сокол» и сопоставить их с соответствующими источниками.
Основным материалом анализа послужили сюжетные эпизоды, персонажи, обряды, предметный мир, костюмы, пространственные решения, диалоги и символические образы трех фильмов. Они сопоставлялись с документами Национального центрального архива Монголии, историческими памятниками «Сок- ровенное сказание монголов» и «Алтан товч», а также с трудами по этнографии, археологии, истории и культурологии. Для реконструкции истории и социокультурного контекста создания фильмов использованы постановление о производстве фильма «Халхын Цогт тайж» [1], докладная записка директора киностудии [2] и протокол заседания Художественного совета, на котором обсуждалось создание фильма «Мудрая княгиня Мандухай».
В исследовании исторический и сравнительный методы сочетаются с интерпретацией культурной символики. Исторический подход позволяет учитывать обстоятельства и культурный контекст создания избранных фильмов; сравнительный – выявлять сходства и различия в изображении элементов традиционной культуры. При анализе символики рассматриваются значения, которые в структуре киноповествования приобретают государственные регалии, печати, костюм, религиозные представления, обряды, героические образы и речевые формулы.
Сходство изображенного в фильме предмета, обряда или символа с историческим либо этнографическим источником само по себе не доказывает непосредственного обращения создателей фильма именно к этому источнику. Поэтому в статье разграничиваются документально подтвержденные обстоятельства производства, типологическое или изобразительное сходство и возможное использование источника как художественного импульса.
Такой подход позволяет не отождествлять художественную реконструкцию с историческим фактом и вместе с тем интерпретировать традиционную культуру в историческом кино на источниковедческой основе.
Проявления и символика традиционной культуры в рассматриваемых фильмах анали-зируются по пяти основным направлениям:
-
1) государственная традиция и ее символика;
-
2) кочевой быт и его символика;
-
3) верования и их символика;
-
4) героический образ и его символика;
-
5) устная и письменная культура.
История создания и социокультурный контекст исследуемых фильмов
«Степные витязи»
Художественный фильм «Степные витязи» создавался в годы Второй мировой войны и был тесно связан с общественно-политической ситуацией в Монголии того времени. В 1944 г. совместное заседание Совета министров и совещания секретарей ЦК МНРП приняло постановление о производстве кинофильма «Халхын Цогт тайж» [1].
Постановлением финансирование, кадровое, техническое и материальное обеспечение производства распределялось между соответствующими государственными учреждениями. Министру финансов Бямбе поручалось выделить из государственного бюджета 200 тыс. тугриков; руководителю Управления по делам искусств Боллу – обеспечить съемочную группу актерами, операторами и музыкантами; министрам торговли Лувсан-жамцяну и министру промышленности Гомбожаву – обеспечить съемочную группу необходимыми материалами; министру транспорта Намсраю поручалось обеспечить съемочную группу бензином, маслом и одним автобусом. Высшему совету промысловой кооперации нужно было подготовить для временного использования 20 войлочных юрт и 50 палаток, завершить изготовление декораций и костюмов. Руководителем съемок был назначен председатель Комитета по кинематографии Хурэл [1]. Первоначально бюджет фильма составлял 200 тыс. тугриков, однако позднее расходы возросли до 2 млн 60 тыс. тугриков, что свидетельствует о значении, которое государство придавало этой постановке [2].
Сценарий написал Б. Ринчен, работавший над его кинематографической разработкой совместно с Ю. Таричем. Режиссерами-постановщиками выступили Ю. Тарич и М. Лувсанжамц, помощником режиссера был М. Болд, вторыми режиссерами Б. Гомбо и Зундуй, главным оператором Д. Жигжид, операторами Б. Дэмбэрэл и Д. Ган-жуур, главным художником Д. Га-ваа, композиторами Б. Дамдин-сурэн и Л. Мурдорж, звукорежиссером У. Чойжилсурэн.
В фильме снимались Ц. Цэгмид, Ч. Долгорсурэн, А. Цэрэндэндэв, Д. Цогзолмаа, Д. Ичинхорлоо, Г. Гомбосурэн и др. актеры.
Фильм «Степные витязи» - свидетельство того, что за сравнительно короткий период после создания монгольской киностудии национальные кинематографисты освоили различные этапы производства и приобрели профессиональный опыт. В печати отмечалось, что советские киноведы высоко оценивали актерскую работу исполнителей фильма, в частности Ц. Цэгмида и Ч. Цэвээна [4]. Художественный результат картины был обусловлен совместной работой режиссеров, операторов, художников, осветителей, костюмеров и других специалистов.
«Мудрая княгиня Мандухай»
Художественный фильм «Мудрая княгиня Мандухай» создан в 1988 г. по одноименному историческому роману историка, академика Ш. Нацагдоржа. Режиссером картины выступил Б. Балжинням, оператором был Л. Шаравдорж, художником Б. Пурэвсух, композитором Н. Жанцанноров. Главную роль исполнила Н. Сувд; в других ролях снялись А. Очирбат, Л. Нямсурэн, Ж. Суххуяг, П. Баярхуу, Д. Мэндбаяр, Г. Мягмарнаран, А. Дашпэлжээ, П. Цэрэндагва, Д. Ту-муртогтох и др.
Вопрос о создании фильма обсуждался уже в 1970-е гг. 25 апреля 1974 г. он был рассмотрен на заседании Художественного совета Министерства культуры. Ш. Нацагдорж лично участвовал в заседании и отвечал на вопросы, касавшиеся сценария и идейной концепции будущей картины. Председательствовавший С. Лувсанвандан подчеркивал необходимость «...показать историческую личность с позиций историзма, представить главного героя как порождение быта и общества своей эпохи. Этим определить воспитательное значение фильма...» [3, с. 111-120].
С. Лувсанвандан также отмечал: «...Главное приобретение состоит в том, что появился сценарий. Доржпалам и Сумхуу должны помочь превратить его в киносценарий. Не следует заранее поднимать шум вокруг будущего фильма. “Алтан товч” должен прочитать каждый...» [3, с. 111-120]. Эта запись показывает, что уже на этапе подготовки исторического фильма особое внимание уделялось опоре на исторические источники и исследования.
«Золотой сокол»
Сценарий фильма «Золотой сокол» написали Г. Жигжидсурэн и С. Намсрай; режиссером выступил Г. Жигжидсурэн, консультантом был Х. Нямбуу. Фильм начинается словами: «...Мы стремились, опираясь на язык и обычаи эпохи, рассказать историческое предание о том, как тысячу лет назад нируны-монголы защищали свою землю и очаг в борьбе с мохэ-маньчжу-рами...» [30].
Судя по этой установке, действие отнесено ко времени после падения государства жужаней, когда монгольские племена были вытеснены к востоку и оказались в северной части Большого Хингана и бассейне Амура по соседству с маньчжуро-тунгусскими племенами.
Мохэ представляли собой союз древних племен маньчжуро-тунгусского происхождения, населявших в VI-VIII вв. северо-восточную часть Центральной Азии, включая территории современной Маньчжурии, бассейны Сунгари, Амура и Уссури. Их хозяйство и образ жизни отличались от традиционного кочевого уклада Центральной Азии: сочетались лесная охота, полуоседлый быт, земледелие и животноводство. В речных долинах и лесах они жили в углубленных в землю жилищах, перекрытых деревом и грунтом. Китайские источники сообщают о широком разведении свиней, мясо которых употреблялось в пищу, а шкуры использовались для одежды. Выращивались также зерновые культуры и рис; ценными мехами мохэ торговали с Китаем, Когурё и киданями. Исследователями отмечаются применение ими отравленных стрел и березовых луков, а также высокий уровень владения оружием [5, с. 16-18].
Племена мохэ постоянно испытывали политическое воздействие соседних государств и объединений, включая Тюркский каганат, Суй, Тан, киданей и Когурё, и в зависимости от обстоятельств выступали их союзниками либо оказывались в зависимости. В VI-X вв. протомон-гольские племена шивэй, населявшие районы Большого Хингана, непосредственно соседствовали с мохэ тунгусского происхождения. Между ними существовали тесные хозяйственные и культурные контакты; в исследованиях со ссылкой на китайские источники отмечается также близость языка и обычаев шивэй и мохэ [6].
Проявления и символика государственной традиции
В фильмах «Степные витязи» и «Мудрая княгиня Мандухай» представлены такие знаки монгольской государственности, как белое и черное знамена-сульдэ, государственная печать, представление о «золотом роде», ханская корона, трон и государственные церемонии. Оба фильма обращены к различным этапам периода политической раздробленности Монголии, поэтому в изображении государственной традиции обнаруживается ряд общих элементов.
Золотой род. После образования Чингисханом Великого Монгольского государства в 1206 г. утвердилась традиция престолонаследия потомками Чингисхана. От Чингисхана до Лигдэн-хана почти все монгольские правители принадлежали к роду хиад-боржигин; исключением был Эсэн-тайши из рода чорос. Потомков Чингисхана издавна называли «белой костью» и «золотым родом», а в эпоху политической раздробленности значение принадлежности к «золотому роду» особенно возросло. В «Мудрая княгиня Ман-духай» этот принцип выражен весьма отчетливо: Мандухай отвергает предложение Унэболд-вана, потомка Хасара, и возводит на престол 7-летнего Батмунха как представителя золотого рода, сама становясь его супругой. Тем самым легитимность верховной власти связывается именно с происхождением от Чингисхана. В «Золотом соколе» присутствуют образы, отсылающие к более ранним генеалогическим преданиям: предводитель нирунов Бу-дан-мэргэн назван потомком Бортэ-чино. В монгольской генеалогической традиции Бортэ-чино выступает первопредком, а Чингисхан считается его потомком в двадцать втором поколении.
Сокол как объект почитания. В религиозных представлениях кочевников сокол и другие хищные птицы с древности занимали особое место. Они были не только охотничьими птицами, но и наделялись значением посредников между Небом-отцом и земным миром, символов мужества и жизненной силы. Одной из ранних форм родовых верований был тотемизм, т. е. почитание животного как предка и покровителя рода. С этой традицией связывается представление о белом соколе как родовом знаке борджигинов; позднее образ хищной птицы получил развитие и в государственно-военной символике Монгольской империи [7, с. 165]. В «Сокровенном сказании монголов» Дэй-сэчэн из хонгиратов, рассказывая Есугэю о своем сне, связывает белого сокола со знаком, пришедшим от рода хиад [8, с. 66].
Изображения соколов, орлов и других хищных птиц известны и в наскальном искусстве Монголии. Расправленные крылья, подчеркнуто изогнутый клюв, острый хвост, а иногда и сцена полета с добычей свидетельствуют не только о наблюдательности древних мастеров, но и о символическом значении подобных образов, связанных с тотемическими представлениями, культом Неба, родовым покровительством и идеей жизненной силы [9].
Государственная печать. В двух рассматриваемых фильмах печать показана как неотъемлемый атрибут государственной власти: это особо почитаемая ценность, которую нельзя отдавать врагу, средство удостоверения властных действий и символ обладания законной властью. В исторических источниках сообщается, что в 1204 г., после разгрома найманского Таян-хана, был пленен уйгурский чиновник Тата-тунга, при котором находилась печать Таян-хана [10, с. 23]. Источники упоминают и яшмовую печать Чингисхана [11, с. 9]. В Ватиканском архиве хранится письмо Гуюк-хана папе римскому 1246 г. с оттиском государственной печати Великой Монгольской империи. Монгольская историографическая традиция также сообщает, что при падении империи Юань Тогон-Тэмур покинул столицу, сохранив государственную печать. Почтительное отношение государственных служащих к печати сохранялось и позднее. Ж. Лхагвасурэн вспоминал: «...Печать хранили в трех футлярах. Третий был серебряным. Печать находилась на столе в почетной части помещения; перед использованием следовало опуститься перед ней на колени, получить благословение и лишь затем раскрыть футляры...» [12, с. 36].
Девятибунчужное белое знамя. В фильмах «Степные витязи» и «Мудрая княгиня Мандухай» показано девятибунчужное белое знамя, в частности в сценах собрания князей семи хошунов Халхи. Оно относится к важнейшим символам государственности Великой Монгольской империи и выражает величие, единство и силу государства. В «Сокровенном сказании монголов» говорится: «...Когда войлочно-юрточ-ные народы обрели мир, в год Барса собрались у истоков Онона, подняли девятибунчужное белое знамя и провозгласили Тэмужина Чингисханом...» [8, с. 129–131]. По традиции белое знамя изготавливалось из белого конского волоса, прежде всего гривы и хвоста белого жеребца, предводителя табуна. Предание связывает его происхождение с небесным даром, ниспосланным при возведении Тэмужина на престол. Навершие снабжалось позолоченным металлическим трезубцем с изображением огня; ниже располагался круглый диск, к 81 отверстию которого кожаными ремешками крепились белые пряди конского волоса. Культ белого знамени сохранялся у монголов в течение столетий, в том числе во Внутренней Монголии и отдельных хошунах Халхи. С 1990 г. традиция была возрождена, а Конституция Монголии 1992 г. закрепила: «Традиционное Великое белое знамя единого Монгольского государства является почетным символом государства Монголия» [13, с. 4].
Черное сульдэ. В «Степные витязи» наряду с белым знаменем показано грозное черное сульдэ, воинская святыня, связанная с войной и военной силой. Оно появляется в начале фильма, когда Лигдэн-хан отступает перед маньчжурскими войсками, а также в сценах собрания халхаских князей. Традиция изготовления знамен из конского волоса восходит к глубокой древности. Источники свидетельствуют, что перед военными походами Чингисхан совершал обряд почитания своего сульдэ. В «Сокровенном сказании монголов» сообщается, что в 1204 г. перед выступлением в поход было совершено жертвоприношение знамени [8, с. 116]. В эпоху Юань черное сульдэ относили к девяти государственным драгоценностям. Позднее культ черного знамени сохранялся в Ордосе и в ряде хошунов четырех халхаских аймаков вплоть до конца 1920-х гг., в том числе в Нуур-Могойн-хурээ хошуна Баатар-вана Засагтханского аймака, в хошуне Эрдэнэ-дYYрэгч-вана, в Ба-руун-хурээ хошуна Тушээт-хана, в хошуне Хурц-вана Сэцэнханского аймака и при Тугийн-сумэ. В 1992 г. Министерство обороны воссоздало грозное черное сульдэ как высшую воинскую святыню Монголии. Современная обрядность включает церемонии «увеселения» и новогоднего почитания сульдэ; первая проводится раз в два года летом, вторая, ежегодно на третий день первого весеннего месяца.
Государственные церемонии. В «Степных витязях» показаны собрание князей семи хошунов Халхи и наадам; в «Мудрой княгине Манду-хай» показаны моление Мандуул-хана о рождении сына, возведение в достоинство хатан, провозглашение Батмунха Даян-ханом, княжеские собрания и обсуждение государственных дел. Начальная сцена «Мудрая княгиня Мандухай», в которой Ман-дуул-хан обращается к Небу с просьбой о наследнике, показывает тесную связь государственной обрядности с традиционными верованиями. Почитание Вечного Синего Неба имеет глубокие корни в культуре кочевников. Слова Хорчи из племени баарин «...Небо и Земля согласились: пусть Тэмужин станет владыкой народа...» выражают представление о небесной санкции верховной власти [8, с. 66]. В исследованиях монгольской культуры понятие «Тэнгэр» рассматривается как многозначное:
-
1) высшая сила, управляющая всем сущим;
-
2) хозяева отдельных природных и общественных явлений;
-
3) небо как природная субстанция, небесное пространство;
-
4) божества буддийской традиции;
-
5) судьба и жизненная сила (хий-морь);
-
6) истина и правильный порядок;
-
7) в отдельных речевых ситуациях слово может выполнять и междометную функцию [14, с. 87-88].
Сцена возведения Батмунха на престол допускает сопоставление с историческими и археологическими сведениями: показаны зажжение и почитание огня в очаге, белый войлок на ступенях к ханскому трону, устройство самого трона. Источники сообщают о традиции ставить нового хана на белый войлок и возносить его представителями золотого рода. Представление о форме кресел-тронов знати дают и каменные изваяния монгольского времени, обнаруженные в Сухэ-Батор-ском и Восточном аймаках. В фильме воспроизводится также порядок княжеского совета: рассадка в соответствии с рангом, очередность выступлений, ритуалы начала и завершения заседания. Показаны поклонение святилищу Чингисхана, Восьми белым юртам, возлияние молока и погребальные обряды. После смерти Мандуул-хана в сцене прощания его тело показано лежащим на боку. Подобная поза погребенного известна по археологическим и этнографическим материалам. Во время полевых исследований Института изучения культуры и искусства «Домогт Хатны булаг» в 2016 г. в сомоне Хатанбулаг Дорноговь-ского аймака было исследовано погребение «Зуун шивэй Б-3»: умерший лежал на правом боку, головой на северо-восток, с согнутыми ногами; за головой находился череп мелкого рогатого скота, рядом, перевернутая фарфоровая чаша с синим орнаментом, костяные накладки лука, деревянный предмет с медными гвоздями и плоский железный предмет [15, с. 65]. Этнографические сведения фиксируют и более поздний обычай укладывать умершего в так называемую «позу льва (тигра)»: мужчину укладывали на правый, женщину на левый бок, с рукой под головой и согнутой верхней ногой. Это соотносилось и с пространственной символикой монгольской юрты, где правая сторона считалась мужской, а левая женская. В полевых записях Б. Б.Бамбаева 1920-х гг. подобная поза прямо называется «ложем льва» [15, с. 107].
Проявления и символика кочевого быта
Поскольку «Степные витязи» и «Мудрая княгиня Мандухай» изображают жизнь монголов эпох, отделенных от времени создания фильмов несколькими столетиями, обращение авторов к данным профессиональных исторических и этнографических исследований было закономерным. В мировом кинематографе кочевники и кочевая культура нередко изображались через устойчивые характеристики «дикости», «не-цивилизованности», «темноты», «экзотики» и «странности» [16, с. 86]. Подобные представления формировались под влиянием эволюционистских схем, ориентализма, колониальной антропологии и европоцентризма. Между тем народы Востока, включая кочевников, создавали самостоятельные культурные системы со своей внутренней логикой. В этом отношении «Степные витязи» и «Мудрая княгиня Мандухай», созданные внутри монгольской культурной традиции, представляют особый интерес как экранная интерпретация собственного историко-культурного наследия.
Одежда. Авторы и консультанты двух фильмов Б. Ринчен, Ш.
Нацагдорж и Х. Нямбуу были связаны с историческими и этнографическими исследованиями, что определило стремление к исторической убедительности визуального ряда. Представление о костюме знати дают изображения в арабских и персидских источниках, а также настенные росписи монастыря Эрдэнэ-Зуу, где представлены князья, хатан, чиновники и подданные XVII в. [17, с. 92]. В 1930-е гг. художник Дэндэв выполнил копии этих росписей. Костюмы Цогт-тай-джи и других князей в фильме обнаруживают явное сходство с такими изображениями, особенно в деталях головных уборов и одежды. Интерес представляет рогатый головной убор Ахай-дайчин: прямых сведений о существовании такого предмета в рассматриваемую эпоху пока не выявлено, поэтому его можно считать художественным решением. В древней кочевой символике рога могли обозначать силу и власть; известны, например, наименование четырех высокопоставленных правителей при хуннском шаньюе как «четырех рогатых ванов» и выражение «эвэртэн тууртан, эрхтэн дархтан». В этом контексте рогатый головной убор отрицательного персонажа может быть интерпретирован как художественный знак властности.
В фильме «Мудрая княгиня Мандухай», действие которого происходит примерно за столетие до эпохи Цогт-тайджи, важным элементом исторического костюма является головной убор богтаг. Его ношение монгольскими заму -жними женщинами XIII в.
засвидетельствовано изобразительными и письменными источниками арабского, персидского и китайского происхождения; изображение жен-щины в богтаге имеется и в петроглифах Их Тэнгэрийн ам. Д. Баяр и У. Эрдэнэбат связывают богтаг со свадебной обрядностью и рассматривают его как головной убор замужней женщины [18, с. 96]. Основа богтага представляла собой округлую шапочку с задней лопастью, над которой поднималась высокая трубчатая часть, завершавшаяся расширенным четырехугольным навершием. Волосы замужней женщины собирались и помещались внутрь высокой части головного убора; сверху укреплялись перья павлина, фазана или совы. Передняя часть могла украшаться жемчугом и изображениями дракона, ступы или пламени. Высота и богатство украшений указывали на статус владелицы. В литературе символически истолковываются также форма навершия, золотой гребень и покрывающая его тонкая ткань: они связываются соответственно с семейным положением, неизменностью ра-зума и сдержанностью знатной женщины [19, с. 19-20].
Проявления и символика верований
Почитание Неба. Тэнгэризм, сложившийся в среде кочевников Центральной Азии и особенно значимый в монгольской традиции, представляет собой не только совокупность религиозных представлений, но и систему мировоззренческих, нравственных и социально-политических принципов. С. Дулам рассматривает почитание Неба как целостную философскую систему кочевого мировоззрения, основанную на взаимосвязи Неба-Отца и Земли-Матери ЭтYгэн [20, с. 45-52]. Н. Хавх подчеркивает принцип не господства над природой, а согласованного существования с ней и с ее сакральными хозяевами [21, с. 135–140]. И де Ра-хевильц обращает внимание на социальную функцию тэнгэризма как фактора нравственной нормативности и единства кочевых сообществ [22, р. 320-324]. В связи с государственностью Ч. Далай отмечает, что в эпоху Великой Монгольской империи культ Вечного Неба вышел за рамки бытовых шаманских представлений и стал одним из оснований легитимации имперской власти [23, с. 84]. Ш. Бира связывает формулу «силою Вечного Неба» в дипломатических документах, пайцзах и указах великих ханов с универсалистской политико-философской концепцией Монгольской империи [24, с. 112-118].
Выбор благоприятного дня у шамана или шаманки. В традиционной культуре монголов перед началом важного дела обращались к шаману или шаманке, чтобы определить благоприятный день и соотношение небесных знаков. Смысл практики заключался в согласовании действия с порядком Неба и Земли, временем и волей духов-покровителей и предков, а также в предотвращении несчастий. О. Пурэв отмечает, что в шаманской традиции при проведении обрядов и жертвоприношений учитывались положение небесных светил, соотношение арга и билиг и благоприятное время для нисхождения духов; это должно было обеспечить успешное совершение обряда под их покровительством [25, с. 142-145].
Проявления и символика героического образа
Героический идеал занимает особое место в художественной и в целом традиционной культуре кочевников, что прослеживается от древних памятников до устной и письменной словесности. В степной культуре сформировалось богатейшее эпическое наследие, в котором совершенный герой выступает одним из центральных эстетических идеалов [14, с. 72]. Д. Банзаров отмечал, что мужество и героизм относились у кочевников к высшим нравственным ценностям [26, с. 11]. Образ Цогт-тайджи соединяет качества ученого книжника и воина, формируя образ патриота. Мандухай предстает одновременно матерью, воительницей и государственным деятелем; совокупность этих качеств также определяет ее патриотический образ. Наряду с центральными персонажами в фильмах действуют Цэгц, Урианхайдай, Шүүстэй, Мян-хай, Улаан малгайт, Шар малгайт, Гүен, Дайчин хиа и другие воины. Некоторые из них имеют исторические прототипы. Так, образ Шүүстэй связывается с хорчинским воином ШигYшидэем, отцом Унэболд-вана. Диалог Шүүстэй и Цэгца на наадаме о возможной войне между восточными и западными монголами восходит к преданию о разговоре Шигүшидэя и ойратского воина Гойлинчи; позднее, согласно источникам, они встретились в поединке во время войны между ойра-тами и восточными монголами, и Шигүшидэй убил Гойлинчи [27, с. 112].
В сюжете «Золотого сокола» заметны параллели с преданием о ша-ньюе Маодуне и с мотивами «Сокровенного сказания монголов». Правитель мохэ Айсангаа-мэргэн передает Будан-мэргэну, предводителю нирунов и потомку Бортэ-чино, просьбу уступить ему Будант-сарьдаг и отдать дочь Арлунгоо как залог мирных отношений. Этот эпизод напоминает рассказ об отношениях Маодуна с соседними дунху. Согласно преданию, дунху трижды направляли послов, требуя любимую жену, быстрого коня и землю; первые требования Маодун удовлетворил, но, когда речь зашла о земле, произнес: «Земля есть основа государства» и разгромил дунху [28, с. 82]. И «оута» (термин «Оута» обозначает территорию, расположенную между владениями хунну и дунху, находившуюся под юрисдикцией хунну, но остававшуюся незаселенной), которую требовали дунху, и Будант-сарьдаг в фильме представлены как безлюдные территории. Возможны и другие литературно-исторические ассоциации: имя Будан-мэргэна созвучно Бодон-чару-мунхагу, младшему сыну Алан-гоа; имя Айсангаа-мэргэна может напоминать маньчжурское династическое наименование Айсин Гиоро; имя Шонхлой допускает сопоставление с преданием о горе Шунхлай в сомоне Хужирт Увур-хангайского аймака. Образ воина Тэвэнгээ, в свою очередь, напоминает Хадага из журхинов и найман-ского ХYгсэY-Сабрага. Хадаг, обеспечив бегство своего правителя Тоо-рил-хана, три дня сопротивлялся войскам Чингисхана, после чего сдался и объяснил, что сражался лишь для спасения своего хана [8, с. 185]. Эти сопоставления следует понимать как интертекстуальные и типологические параллели, а не как доказательство прямого заимствования.
Проявления устной и письменной культуры
Устно-речевая культура двух фильмов позволяет зрителю воспринимать не только исторический сюжет, но и эстетику монгольской речи, образность и особенности кочевого мышления. В картинах широко используются формы и выражения фольклора и письменной литературы. Диалоги князей нередко строятся не как простой обмен информацией, а через пословицы, иносказания, иронию и скрытые смыслы, что сближает их с традицией монгольского «цэц үг», т. е. меткого, мудрого слова. Ряд выражений восходит к историческим источникам: «Укажу тебе землю и высеку для тебя огонь», молитва Ман-духай, стихотворные обращения, стихи Цогт-тайджи и др. Некоторые поэтические фрагменты Б. Ринчен создавал, опираясь на древнемонгольскую словесность. Так, строки Цогт-тайджи «...Если придет лев, сразимся; если придет барс, вступим в бой; если придет слон, схватимся; если придет человек, померимся силой...» обнаруживают параллель со словами богатыря Цасчихэра в пятой главе сказания о Гэсэре: «...Если придет барс, будем бороться; если придет зверь, сразимся; если придет слон, схватимся; если придет лев, будем биться...» [29, с. 85]. Молитвенные и стихотворные обращения Мандухай зафиксированы в таких памятниках XVII–XVIII вв., как «Алтан товч», «Эрдэнийн товч» и «Шар тууж» [11, с. 172].
Лексика государственных церемоний, клятв и возгласов в рассматриваемых фильмах сохраняет черты богатой традиции старописьменного монгольского языка. Авторы сценариев творчески использовали языковые модели средневековых исторических источников: отдельные выражения вводились непосредственно в связи с конкретными персонажами и событиями, в других случаях речевые реплики создавались по образцу языка древних памятников. Благодаря этому экранное повествование не только воспроизводит исторический колорит, но и актуализирует наследие монгольской устной и письменной словесности.
Заключение
Проведенное исследование показало, что «Степные витязи», «Мудрая княгиня Мандухай» и «Золотой сокол», обращаясь к различным периодам истории Монголии, объединены последовательным вниманием к государственной традиции, кочевому быту, верованиям, героическим образам, устной и письменной культуре.
В сфере государственной традиции особое значение приобретают такие элементы, как представление о преемственности «золотого рода», государственная печать, девятибунчужное белое знамя, черное сульдэ, а также церемонии возведения на престол и другие ритуалы. Костюм и такие его элементы, как богтаг, участвуют в визуальной реконструкции социально-культурных особенностей изображаемой эпохи. Образы Вечного Неба, шаманские практики и выбор благоприятного дня отражают традиционные представления кочевников о взаимосвязи человека, природы, времени и высших сил.
Анализ героических образов показывает, что в Цогт-тайджи, Мандухай и других персонажах соединяются мужество, патриотизм, служение государству и образованность. Некоторые сюжетные мотивы и типы персонажей «Золотого сокола» обнаруживают сходство с древними историческими преданиями и письменными источниками; методологически корректнее рассматривать их как сравнительные параллели, если прямое использование конкретного источника документально не установлено. Пословицы, мудрые изречения, стихи, молитвенные обращения и формулы исторических памятников, включенные в диалоги и повествование, связывают кинематографический текст с традициями монгольской словесности.
Архивные документы и история производства показывают, что три фильма создавались в разных общественно-культурных условиях. Поэтому традиционная культура в историческом кино не может рассматриваться как буквальная копия прошлого: экранный образ возникает во взаимодействии исторического знания, культурной памяти, художественного решения и социокультурного контекста времени создания фильма.
В этом смысле монгольское историческое художественное кино является значимой формой экранного воссоздания и межпоколенной передачи культурного наследия, национальных ценностей и исторической памяти.